лянувъ на нее, почувствовалъ себя снова на горячихъ угольяхъ. Въ это время вошедшій слуга доложилъ что пріѣхалъ графъ.

   -- Досадно, прошептала Варвара Тимоѳеевна,-- не звалъ ли его мужъ однако? Дѣлать нечего, проси.

   -- Послушайте, почтеннѣйшій кліентъ, началъ графъ, пожимая руки хозяйкѣ и Маріаннѣ Александровнѣ,-- развѣ здѣсь гражданская палата?

   Лучаниновъ улыбнулся въ родѣ того какъ улыбался плаксивый хозяинъ его квартиры въ нѣмецкомъ городѣ.

   -- Я хотѣлъ сейчасъ же ѣхать; извините меня, отвѣчалъ онъ.

   -- Теперь ужь незачѣмъ; вотъ всѣ копіи которыя были заказаны вами; заѣзжайте завтра росписаться, произнесъ графъ, передавая Лучанинову бумаги.

   Лучаниновъ, ничего не понимая, сунулъ въ карманъ копіи. Графъ уѣхалъ скоро; вслѣдъ за нимъ ушелъ въ свой номеръ и Лучаниновъ.

   Оставшись вдвоемъ вечеромъ, Варвара Тимоѳеевна толковала съ Маріанной Александровной почти до свѣту. Дѣвушка со слезами призналась, наконецъ, что боится какъ-то Лучанинова, "или онъ слишкомъ ученъ для меня, или серіозенъ," говорила она; говорила что она бѣдна и потому ему не ровня. Варвара Тимоѳеевна не унывала; трое сутокъ вела она неутомимые переговоры то съ ней, то съ нимъ, и наконецъ однимъ вечеромъ, выйдя изъ себя, объявила имъ обоимъ что вынуждена принять мѣры строгости, такъ какъ видитъ что ласкою дѣйствовать безполезно. Эта шутка и порѣшила наконецъ дѣло. Лучаниновъ кинулся цѣловать руки у Маріанны Александровны; дѣвушка вспыхнула, потупилась, но не отнимала рукъ. Варвара Тимоѳеевна кричала мужу, побѣжавшему за образомъ: "скорѣй же! Ахъ, какой ты! Скорѣе!" Мужъ принесъ образъ, и кумушка благословила жениха и невѣсту. Графъ совѣтовалъ за другой день Варварѣ Тимоѳеевнѣ все-таки присматривать за Лучаниновымъ до свадьбы чтобы не выскочилъ въ окошко.

   -- Онъ-то не выскочитъ, а вотъ у меня бѣдовая, замѣчала на это Варвара Тимоѳеевна, указывая за невѣсту.

   -- Неужели вы думаете выпрыгнуть въ окно, Маріанна Александровна? спрашивалъ графъ.

   Но дѣвушкѣ было не до шутокъ, хоть она и старалась отшучиваться; предъ отъѣздомъ въ церковь она расплакалась. Лучаниновъ перепугался и хотѣлъ ѣхать за докторомъ; Варвара Тимоѳеевна остановила его.

   -- Это дѣло обыкновенное, говорила она;-- въ такую минуту мало ли какія думы навѣстятъ дѣвушку: и мысль о дѣтствѣ, одиночествѣ, страхъ неизвѣстности за будущее.... Пустъ ее поплачетъ, окончила она, подходя къ двери комнаты гдѣ одѣвали невѣсту.

   Какая поэзія, красота, въ самомъ дѣлѣ, въ душевномъ состояніи идущей подъ вѣнецъ, съ любимымъ человѣкомъ, дѣвушка! Чего не проплыветъ подобно облачку чрезъ хорошенькую юную головку въ этотъ день; чего не налетитъ въ сердцѣ, въ грудь дѣвичью!

   Лучаниновъ вѣнчался, черезъ двѣ недѣли послѣ музыкальнаго вечера, въ той самой церкви, за городомъ, гдѣ вѣнчался отецъ его: это было верстахъ въ десяти отъ Петербурга. Извощичьи четверки, со звономъ, понесли поѣзжанъ и взволнованную, свѣжую какъ сельскій полевой цвѣтокъ, невѣсту; съ ней рядомъ сидѣла Груша въ бѣломъ платьицѣ, въ цвѣтахъ и лентахъ; она тоже влюбилась въ Маріанну Александровну и дорогою поминутно шептала ей: "какая ты хорошенькая!" Дѣвушки и Варвара Тимоѳеевна наканунѣ выпили "швестерлифтъ" и дали слово говорить съ этой минуты "ты" другъ другу; дочери кумушки сидѣли противъ невѣсты, въ четверомѣстной коляскѣ.

   -- Что, неправду я сказалъ что повезу васъ подъ вѣнецъ? говорилъ графъ, сидя въ коляскѣ съ Лучаниновымъ, Барскимъ и контрабасистомъ.

   -- Да вы ли уладили дѣло? говорилъ Лучаниновъ.

   -- Ну, ужь если пошло на правду, отвѣчалъ графъ;-- я вѣдь шепнулъ Маріаннѣ Александровнѣ на вечерѣ что вы влюблены въ нее какъ селезень.

   -- И вамъ не стыдно? А слово-то? перебилъ Лучаниновъ.

   -- Не давалъ я вамъ слова; вы припомните: я сказалъ что сумѣю не профанировать чувства.

   -- Ваше вмѣшательство, можетъ-быть, и затянуло дѣло, замѣнялъ Лучаниновъ.

   -- Очень надолго, разсмѣявшись отвѣчалъ графъ.

   Въ двумѣстной коляскѣ, сзади ихъ, ѣхала кумушка съ женою Барскаго; у нихъ на козлахъ возсѣдалъ Петруша. Экипажи подъѣхали наконецъ къ деревянной, старой церкви, стоящей въ началѣ села, той самой, гдѣ былъ бракъ Алексѣя Андреевича Лучанинова; причтъ былъ новый и, конечно, не слыхивалъ о бракѣ отца Лучанинова, но Владиміръ Алексѣевичъ съ благоговѣніемъ вошелъ въ старинную дверь храма. Молодой священникъ встрѣтилъ брачущихся, и начался обрядъ. Быть-можетъ, въ вышинѣ вились двѣ неразлучный, благословляющія тѣни? Быть-можетъ, были онѣ тутъ, незримыя? И тѣнь старушки не вилась ли надъ своею питомицей, не любовалась ли ею? А было чѣмъ полюбоваться. Дѣвушка была хороша въ бѣломъ, легкомъ какъ воздухъ, платьѣ, съ миртою и бѣлыми цвѣтами въ роскошныхъ, вьющихся волосахъ, съ букетомъ бѣлыхъ розъ въ рукѣ...

   Въ отворенныя окна церкви несся благовонный, вешній воздухъ; вѣтерокъ, играя бѣлою, прозрачною фатой невѣсты, колебалъ яркое пламя вѣнчальныхъ свѣчъ... Обрядъ кончился. На другой день утромъ, кумушка съ мужемъ и дѣтьми, а Лучаниновъ съ женою, выѣхали по желѣзной дорогѣ въ Москву; на станціи ихъ провожали графъ, Барскій съ женою и Груша. Владиміръ Алексѣевичъ ѣхалъ въ Васильевское поклониться праху отца, и распорядившись постройкой дома, думалъ поселиться на время въ Буграхъ, верстахъ въ двадцати отъ Васильевскаго, другомъ имѣніи, гдѣ родился отецъ его; тамъ ждалъ уже молодыхъ со дня на день Петръ Алексѣевичъ.

   Грустенъ былъ возвратъ Владиміра Лучанинова въ разоренное гнѣздо свое. И еслибы не обогрѣла его запавшая, нежданно и негаданно, искра любви, этой вѣковѣчной спасительницы человѣка, куда бы ему дѣться, куда уйти съ зеленѣющихъ холмовъ прикрывшихъ все что было съ дѣтства дорого? Но Провидѣніе, судьба, зовите какъ угодно, поручило женщинѣ обогрѣть новый уголъ, сдѣлать его уютнымъ, свѣтлымъ. Онъ вошелъ въ него вдвоемъ съ молодою подругой и снова очутился сразу среди жизни; живописная тропинка вывела его снова на большую дорогу, съ немногими старыми, многими новыми попутчиками и проѣзжающими.

-----

   Прошли свинцовыя тучи надъ Россіей; небо ея очистилось; плывшія еще мѣстами облака гналъ съ чистаго неба потянувшій, теплый вѣтеръ... Крестьяне были освобождены.... "Разсвѣло," какъ выразился графъ; "легче стало дышать," говорилъ Корневъ. Домъ Лучанинова въ Васильевскомъ былъ давно готовъ; расположеніе комнатъ было точь-въ-точь такое какъ о въ старомъ; разросшійся на волѣ, спасенный Семеномъ Ивановымъ отъ порубки, садъ, заглядывалъ вѣтвями сиреней, липъ и березъ въ новыя окна дома; старикъ камердинеръ опять усѣлся съ Гавриломъ Алексѣевымъ играть въ передней "въ свои козыри," во въ домѣ было другое: все дышало молодостію и надеждой; оставшіеся старики толковали: "наше время миновало, ихъ начинается". Звонкій голосъ (уже знаменитой русской пѣвицы -- фамилію ея назвать мы не уполномочены) Груши, всякое лѣто прилетавшей гостить сюда, звенѣлъ въ просторномъ новомъ домѣ; она все по-прежнему была влюблена въ молодую хозяйку; повторяя любимую Лучаниновою "Осень", она теперь брала обыкновенно за руки Маріанну Александровну, и "глядючи ей въ очи," пѣла "молча твои рученьки грѣю я и жму." А въ концѣ: "неумѣю высказать какъ тебя люблю," шалунья кидалась цѣловать свою подругу. Лучанинова тоже крѣпко любила ее; да и нельзя было не любить это чистое, доброе существо, готовое обнять дружески весь міръ, еслибъ это было возможно.

   Барскій.... Его предчувствіе, къ изумленію друзей, сбылось: онъ овдовѣлъ; Елизавета Николаевна скончалась, годъ спустя послѣ свадьбы Лучанинова, воспаленіемъ въ легкихъ, оставивъ мужу четырехлѣтнюю дочь, на которую музыкантъ, какъ говорится, не могъ надышаться. Онъ постарѣлъ значительно, но все сидѣлъ въ оркестрѣ, только уже рядомъ съ солистомъ. Въ игрѣ его ясно отразились событія; особенно жизненны, правдивы были въ ней печальные, задумчивые звуки.... Лѣтомъ онъ живалъ по мѣсяцу, по два съ дочерью въ Васильевскомъ; Лучаниновъ въ квартетѣ,-- квартетъ нерѣдко составлялся въ Васильевскомъ,-- игралъ вторую скрипку. Освобожденіемъ своимъ, какъ увѣрялъ Корневъ, музыкантъ былъ обязанъ Жуковскому; но подробности этого дѣла такъ и остались неизвѣстными.

   Лучаниновы.... Заглянемъ не надолго въ новоотстроенное помѣстье, въ разросшійся, убранный новыми цвѣтами, садъ съ рѣчкою, прудомъ и линіей дали, мѣстами синѣющей между вѣтвями липъ и клена.

   Былъ Троицынъ день; сіяло благоуханное, лѣтнее утро; по широкой лиловой аллеѣ, украшенной точно узоромъ улегшеюся тѣнью листьевъ на пескѣ, шла пестрая, нарядная, толпа къ обѣднѣ; надъ садомъ гудѣлъ благовѣстъ. Впереди шла молодая хозяйка, въ бѣломъ платьѣ, съ роскошнымъ букетомъ въ рукѣ; задумчивый взоръ ея поминутно обращался къ ребенку, котораго несла красивая кормилица, въ цвѣтномъ сарафанѣ, кружевномъ фартукѣ и расшитой золотомъ повязкѣ; мальчикъ лѣтъ трехъ, въ русской, полотняной рубашонкѣ, шелъ подлѣ старушки-няни, слегка придерживаясь за ея платье.

   -- Ты встань подлѣ меня, кормилица, говорила Лучанинова, оправляя чепчикъ ребенка.

   -- Слушаю, Маремьяна Александровна, отвѣчала крестьянка; только окно прикажите затворить; я не встаю тутъ оттого что сквозной вѣтеръ.

   Лучанинова подозвала шедшаго сзади Петрушу.

   -- Подите впередъ, пожалуста, и посмотрите чтобы не было сквознаго вѣтра гдѣ мы станемъ, приказала она, положивъ руку на плечо уже не мальчика, а молодаго человѣка, въ очкахъ, съ небольшою свѣтлорусою бородкой.

   Петруша помогалъ теперь отцу въ управленіи имѣніями.

   Лучанинова мало перемѣнилась; вся фигура ея, тѣлодвиженія, походка сдѣлались, правда, какъ-то мягче, плавнѣе, спокойнѣе (еслибъ я не боялся упрека въ вычурности выраженія и употребленіи чужаго слова, я бы сказалъ: "гармоничнѣе") чѣмъ прежде. Это дается людямъ перенесшимъ много въ жизни, во дни посѣтившаго ихъ наконецъ полнаго счастія. Это спокойствіе изрѣдка нарушалось въ ней не надолго, когда ребенокъ, раскапризясь, рвалъ рубашку или швырялъ кусокъ хлѣба; тогда вся вспыхивала Маріанна Александровна.

   -- Это даръ Божій; какъ ты смѣешь кидать его! говорила она, нагнувшись и взявъ за руку сына.-- Знай что твоя мать, крестясь, ѣла, когда ей Богъ посылалъ кусокъ, да и не такого, чернаго хлѣба, ѣла крестясь, отломивъ половинку голодной бабушкѣ. Помни же это. Слышишь? Не будешь кидать?

   -- Не буду, шепталъ сквозь слезы пристыженный ребенокъ.

   -- Оставь, уговаривалъ обыкновенно ее Владиміръ Алексѣевичъ.-- Какъ можно говорить такія вещи дѣтямъ?

   -- Какъ можно не говорить имъ такихъ вещей? возражала жена, отирая выступившія слезы.

   Русая, переплетенная, густая коса, обвивъ задумчивую голову молодой женщины, была у ней единственнымъ, всегдашнимъ уборомъ. Лучанинову догоняла своимъ торопливымъ шагомъ кумушка, окруженная попрежнему Ванями, Катеньками и Тимошами.

   Аграфена Васильевна этотъ годъ жила во Флоренціи; Лучаниновы ждали ея въ Васильевское; ея двѣ комнаты на антресоляхъ, окнами въ садъ, съ роялемъ и балкономъ, не занимались никѣмъ; онѣ были любимымъ пребываніемъ дѣтей кумушки, кормилицы и сына Лучанинова, когда пѣвица жила въ Васильевскомъ; дѣтей Аграфена Васильевна любила до безумія; усѣвшись съ ними на коврѣ, она готова была играть въ куклы и болтать съ ними цѣлые часы; куколъ привозила она съ собою изъ Петербурга цѣлые ящики.

   -- Ты ихъ балуешь, Груша, говорили ей Лучанинова и Варвара Тимоѳеевна.

   -- Не ваше дѣло; здѣсь я хозяйка, царица; здѣсь мое кукольное царство, отвѣчала обыкновенно на это "чудакъ-дѣвушка".

   Вслѣдъ за женщинами шелъ Лучаниновъ въ парусинномъ сюртучкѣ и панамской шляпѣ, тоже съ цвѣтами въ рукѣ, такъ какъ была Троица; подлѣ него шагалъ графъ, Петръ Алексѣевичъ въ черной поддевкѣ изъ рубашкѣ, и краснолицый руссофилъ въ ополченномъ казакинѣ.

   -- Вы знаете кого мы ждемъ на недѣлѣ, графъ? спросилъ Лучаниновъ, взявъ графа подъ руку.

   -- Кого же?

   -- Корнева, отвѣчалъ Лучаниновъ.

   -- Я очень радъ увидать наконецъ его; и вы, и Маріанна Александровна, впрочемъ, уже познакомили меня съ нимъ. Что, онъ не получилъ до сихъ поръ ни мѣста, ни каѳедры? спросилъ графъ.

   -- Ни того, ни другаго.... Да врядъ и получитъ когда-нибудь, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Я говорю вамъ: "мы эксизы", прибавилъ онъ.

   Графъ засмѣялся.

   -- Если продолжать ваше сравненіе, такъ я, выйдетъ, ненужная, здоровая каріатида, неизвѣстно только отъ какого зданія.... Лежишь эдакъ, валяешься въ травѣ; прохожій смотритъ на тебя и думаетъ: "а, вѣдь, это откуда-нибудь свалилось; ничего; порядочная штука, но куда ее придѣлаешь?"

   -- Ну, а я что, если такъ, по-вашему? спросилъ краснолицый.

   -- Вы? сфинксъ, отвѣчалъ Петръ Лучаниновъ.

   Всѣ засмѣялись.

   -- Смѣйтесь.... Поживете съ мое, сами сдѣлаетесь.... Какъ ты меня назвалъ-то? говорилъ, добродушно улыбаясь, краснолицый.

   Въ это время нагналъ ихъ нахмуренный студентъ, (читатель видѣлъ его въ Васильевскомъ), а нынѣ предводитель уѣзда гдѣ жили Лучаниновы; поздоровавшись съ хозяевами и гостями, онъ зѣвнулъ и обругалъ Петра Лучанинова "чортомъ" за то что онъ разбудилъ его.

   -- Хоть бы вы его безъ обѣда оставляли иногда, Маріанна Александровна, говорилъ нахмуренный, подходя къ хозяйкѣ; -- помилуйте, дурню тридцать лѣтъ, а дурачится точно мальчишка; ихъ пара съ Аграфеной Васильевной.

   -- Отъ этого-то, отвѣчала хозяйка, остановившись въ концѣ аллеи и распуская зонтикъ,-- онъ и просилъ ея руки; вы это знаете?

   -- Нѣтъ, не зналъ.... Да что вы? говорилъ нахмуренный.

   -- Неправда; лжетъ она, крикнулъ Петръ Лучаниновъ.

   -- Что же, что Аграфена Васильевна? спрашивалъ нахмуренный.-- Это любопытно.

   -- Что Груша? Вы, вѣдь, знаете ее.... Стегнула его по носу перчаткой, сдѣлала гримасу и убѣжала въ свое "кукольное царство", отвѣчала Лучанинова намѣренно громко.

   Петръ Лучаниновъ покраснѣлъ, и подбѣжавъ, ударилъ сестру по плечу своимъ букетомъ. Нахмуренный хохоталъ.

   -- Это въ Малороссіи называютъ: "гарбузъ поднесла", произнесъ, тоже разсмѣявшись, краснолицый.

   Всѣ вошли въ церковь, убранную березками, гирляндами и цвѣтами; пахло травой, черемухой; Лучаниновы съ гостями встали у праваго клироса.

   -- Какъ я люблю въ этотъ день церковь убранную зеленью, шепнулъ Лучаниновъ женѣ.

   Она утвердительно кивнула ему головой и понесла дочь приложить къ образамъ; она въ этотъ день хотѣла причастить дѣтей; нянька повела мальчика; знакомый нѣсколько читателю священникъ, уже съ просѣдью въ свѣтлорусыхъ волосахъ, началъ обѣдню; въ храмѣ было все чисто, прибрано, устлано коврами, какъ при старикѣ Лучаниновѣ. Хоръ пѣвчихъ (но уже не крѣпостныхъ) стройно запѣлъ: "благослови душе моя Господа". Семенъ Ивановъ, пожавъ руки Лучаниновой и мужу, разставлялъ свѣчи (онъ былъ подстаростою Васильевской церкви, старостой былъ самъ старшій Лучаниновъ); Василій Семеновъ, облюбившій чердакъ у Гаврилы Алексѣева въ Васильевскомъ, вышелъ, опять въ синемъ сюртукѣ, читать Апостолъ.

   По окончаніи длинной, извѣстной троицкой вечерни съ колѣнопреклоненіемъ, Лучаниновы и гости ихъ пошли изъ церкви; священникъ съ женою обѣщали у нихъ обѣдать; Маремьяна Александровна (такъ будемъ называть ее) здоровалась съ крестьянками, распрашивала ихъ о дѣтяхъ, цѣловала ребятъ.

   -- Вы знаете что мужъ вашъ былъ влюбленъ въ нее, шепнулъ Лучаниновой нахмуренный, кивнувъ на подошедшую къ ней поздороваться красивую женщину съ груднымъ ребенкомъ.

   -- Знаю, отвѣчала Маремьяна Александровна;-- она, всѣ говорятъ, похожа на меня; поэтому я не ревную.

   Крестьянка, въ самомъ дѣлѣ, разительно была похожа за Лучанинову; еслибы не было загара на ея лицѣ, это былъ бы двойникъ Маремьяны Александровны.

   Еслибы знали знатныя, богатыя, женщины, какъ хороши онѣ бываютъ когда обходятся привѣтливо, дружески, со своею бѣдною сестрой, ласкаютъ ея ребенка, онѣ бы перестали смотрѣть свысока на бѣдняковъ.

   На другой день, часовъ въ шесть, все общество и священникъ съ женою отправились въ экипажахъ на мельницу къ Семену Иванову удить и пить чай. Гусаръ, сослуживецъ Петра Лучанинова, подвелъ ему верховую лошадь стариннаго, Лучаниновскаго завода.

   

   Намъ остается сказать нѣсколько словъ о Палашовѣ, о Павлѣ Ивановичѣ Тарханковѣ и нѣкоторыхъ другихъ лицахъ нашего разказа. Палашовъ жилъ въ Москвѣ; съ отнявшимися ногами, онъ сидѣлъ въ своемъ волтеровскомъ креслѣ, бесѣдуя съ навѣщавшими его изрѣдка пріятелями и музыкантами; по временамъ у него устраивались квартеты, что было праздникомъ для Сергѣя Александровича. Слуга съ нависшими бровями состоялъ неизмѣнно при немъ. Полученное Палашовымъ неожиданно наслѣдство, послѣ какой-то тетки, помогло уплатить часть долговъ и поддерживало "прозябеніе" (какъ онъ называлъ жизнь свою). Барскій всегда навѣщалъ его, проѣзжая Москвой.

   Павлу Ивановичу было дозволено жить въ своемъ губернскомъ городѣ; онъ жилъ анахоретомъ, купивъ и отдѣлавъ загородный домъ, который занималъ когда-то Палашовъ. (Старый домъ былъ имъ заброшенъ.) Онъ измѣнился значительно, и къ лучшему; даже лицо его, обросшее сѣдою бородой, стаю благообразнѣе. Братья Лучаниновы бывали изрѣдка у: него; когда Владиміръ Алексѣевичъ въ первый разъ навѣстилъ его, старикъ хотѣлъ броситься на колѣни, но племянникъ удержалъ его, и они обнялись. "Я много виноватъ предъ братомъ," могъ только произнести Павелъ Ивановичъ, и зарыдалъ горькими слезами. Камердинеръ, оставшійся при немъ, разказывалъ Владиміру Алексѣевичу что старецъ иногда цѣлую ночь молится и горько плачетъ.

   Слѣдствіе по дѣлу кончилось отставкой судьи, исправника и ссылкой одного изъ консисторскихъ, подскоблившаго книги; чиновникъ похороненный купцомъ на станціи, оказался писцомъ консисторіи, почему-то, по проискамъ Аристархова, выключеннымъ изъ службы. Не къ нему ли ужь шелъ онъ въ Петербургъ? Вдова его и незамужняя дочь получали отъ Лучаниновыхъ небольшую пенсію.

   Анонимное письмо покойному Лучанинову было писано, по всей вѣроятности, Васильемъ Семеновымъ.

   Объ имѣніи оставшемся послѣ Аристархова затѣялась между явившимися откуда-то родственниками адвоката тяжба. Иванъ Евстаѳьевичъ все продолжалъ стоять на томъ же мѣстѣ въ оперѣ со своимъ великаномъ-инструментомъ; каждый годъ онъ собирался съ Барскимъ прикатить въ Васильевское на дупелей, но не могъ собраться: "его," какъ выражался Барскій, "одолѣли куры". Садовниковъ (гобоистъ) управлялъ оркестромъ губернскаго театра; губернское общество слышало ораторію Гайдна: "Сотвореніе міра," исполненную имъ при помощи архіерейскаго хора пѣвчихъ; онъ лѣтомъ бывалъ въ Васильевскомъ и продолжалъ сердиться когда Аграфена Васильевна передразнивала какъ онъ запинался на своемъ гобоѣ. Изрѣдка появлялся какъ комета Долгушинъ; жилъ съ недѣлю и уходилъ опять неизвѣстно куда; времени его появленія не могли вычислить ни Корневъ, ни другіе математики.

   Владиміръ Лучаниновъ не служилъ ни въ земствѣ, ни гдѣ; онъ и компанія были какіе-то люди "не у дѣлъ, какъ бывали въ старые годы, кажется, стряпчіе, а между тѣмъ нельзя сказать чтобъ и тѣ и другіе ничего не дѣлали. Употребляя модное выраженіе, "цивилизующее вліяніе" ихъ на окружающую среду врядъ ли было не посильнѣе чѣмъ людей то и дѣло устраивающихъ школы и бесѣды съ крестьянами; съ пріѣздомъ Лучаниновыхъ въ деревню, крестьяне сдѣлались замѣтно нравственнѣе и благообразнѣе внутренно и наружно; вокругъ такихъ людей какъ Лучаниновъ, Корневъ, графъ, я замѣчалъ, все какъ-то незамѣтно "русѣетъ". Не говорю уже что живописцы, музыканты, писатели налетали отдыхать въ Васильевское, и сколько свѣжаго, живаго выносилось оттуда тѣмъ, другимъ.... У хозяина не было тупой нетерпимости къ чужимъ мнѣніямъ, хозяйка была привѣтлива, нецеремонна; этюды зелени, народнаго наряда есть... А что жь болѣе нужно живописцу лѣтомъ? Вечеромъ гремѣлъ квартетъ, пѣвица, другъ хозяйки, оглашала и домъ, и садъ своимъ роскошнымъ голосомъ....

   -- Отчего вы не печатаете своихъ сочиненій? спросилъ разъ Лучанинова губернаторъ, тоже весьма охотно навѣщавшій Васильевское.

   -- Да для того чтобы не поднять въ васъ другаго вопроса: "зачѣмъ я ихъ печатаю?" отвѣчалъ Владиміръ Алексѣевичъ.

   Петръ Алексѣевичъ занимался хозяйствомъ (какъ онъ выражался всегда); главными же занятіями его, сказать по правдѣ, были: закупка винъ и ѣзда верхомъ съ пѣвицей и Маремьяной Александровной; привычку кутить онъ бросилъ, но не прочь былъ подгулять если подбиралась склонная къ тому компанія.

   Зимой на мѣсяцъ, на два, Лучаниновы ѣздили въ Москву; отцовскій домъ ихъ на Садовой былъ отдѣланъ заново. Процессъ Лучаниновой кончился; она дѣйствительно получила одно изъ имѣній душъ въ восемьдесятъ и сбиралась выстроить въ немъ, къ ужасу мѣстнаго ксендза, православную церковь во имя Ивана Предтечи (какъ была прадѣдовская). Озирая свое и мужнино грозное прошлое, молодая богачка ночью, уложивъ дѣтей, нерѣдко опускалась на колѣни предъ кіотою съ наслѣдственными образами и долго плакала, не горькими, а благодарными слезами, подобными вешнему, теплому дождю, сквозь солнце орошающему ниву, чтобы зеленѣть ей, радуя селянъ надеждою обильной жатвы.

Н. ЧАЕВЪ.

"Русскій Вѣстникъ", NoNo 2--7, 1870