почти предательством. Не доверяя Гарибальди, общественное мнение северной Италии превозносило его патриотизм, окружало его ореолом славы. Кавуру надобно было облечь таким же ореолом себя и сардинскую армию, выказать себя таким же отважным патриотом,-- политический талант сардинского министра обнаружился тем, что эта надобность была понята и своевременно удовлетворена им. Когда Гарибальди вступил в Неаполь, сардинские войска уже переходили границу папских владений. Кавур очень расчетливо и искусно устроил этот поход; войска двинулись с поразительною быстротою; число посланных войск было таково, что обеспечило немедленный блистательный успех. Сравнивая уничтожение всей папской армии в несколько дней с бессилием Гарибальди против войск Франциска II, общественное мнение было ослеплено превосходством сил Кавура, готово было предписывать сардинским генералам превосходство над Гарибальди даже в военных талантах, а Кавуру превосходство над ним даже в отважности. Эффект был подготовлен великолепно, и когда собрались депутаты, вся Италия торжествовала взятие Анконы. Депутаты встали с своих мест, когда вошел в залу адмирал Персано, явившийся туда прямо из-под Анконы, приветствовали его восторженными криками, и вся слава сардинских генералов переходила на Кавура, виновника побед,-- а что такое был в это время Гарибальди, что делал он? Он стоял перед линиею Вольтурно, не имея силы выбить неаполитанских генералов из Капуи.

   Нельзя не отдать полной справедливости искусным маневрам Кавура. Он одержал полную победу над своим противником в общественном мнении. Гарибальди был теперь ничтожен пред ним. Напрасно усиливался он держаться еще несколько дней -- отсрочивать присоединение, предлагаемое Кавуром, было уже невозможно; и 7 октября явился декрет, назначавший 21-е октября днем подачи голосов населением Неаполя и Сицилии по вопросу о присоединении к северно-итальянскому государству. В ту минуту, когда мы пишем это, еще не известен результат вотирования, но он не подлежит сомнению. Были и после 7 октября некоторые попытки со стороны Гарибальди отложить еще на несколько времени срок присоединения, но они остались напрасны: неаполитанцы нашли в самой робости своей силу выступить очень решительно против своего диктатора: они твердо объявили ему, что не хотят отсрочки. Что же оставалось делать радикалам? Разве прибегнуть к терроризму? Но это было бы противно их собственным правилам, да и не повело бы ни к чему, кроме вреда для Италии и, больше всего, для них самих.

   Мы так много говорим о непреоборимом расположении умов южно-итальянского населения потому, что только им объясняется развязка дела, которая иначе казалась бы следствием излишней уступчивости Гарибальди: нет, он боролся до последней минуты, но у него не было сил, он был побежден.

   Зато победители его и радикалов, умеренные, принуждены были принять программу побежденных. Мы приведем свидетельство журнала, которому нельзя не верить в этом случае, потому что он держится партии Кавура. Вот отрывок из Débats о результате прений в туринском парламенте:

   

   "Считаю не бесполезным сообщить вам впечатления, произведенные решением палаты. Министерство и его друзья считают свою победу полной и, повидимому, они правы. Известия из Неаполя служат отголоском происходящего в Турине. Отняты полномочия у правителей неаполитанских Провинций, у этих людей передовой партии, а 21 октября назначена подача голосов, по которой королевство Обеих Сицилии перейдет к Виктору-Эммануэлю. В вопросе, по которому будут подаваться голоса, вставлены слова "единая и нераздельная" Италия. Это -- предосторожность Гарибальди против уступок областей Франции. После уступки Ниццы диктатор боится за Лигурию, за остров Сардинию, за Рим.

   Оппозиционная партия утешается, говоря, что в сущности правительство принуждено было принять программу Гарибальди. Сказав, что Рим идеал, полярная звезда Италии, Кавур только придал другой оборот знаменитой фразе Гарибальди. Теперь известно, что никто не хочет пробиваться в Рим через французский корпус, но все хотят итти туда, когда французы удалятся, и все надеютоя, что они удалятся, потому не о чем спорить. Притом же слова Гарибальди возвысились прениями парламента. Его превозносили, при его имени раздавались аплодисменты. Таким образом, министерство восторжествовало только тем, что доставило с собой торжество представителю оппозиции и ее идеям.

   Так рассуждают противники правительства; но, тем не менее, Бертани, Криспи, Мордини и их друзья будут удалены с занимаемых мест и замещены друзьями Кавура. Это -- прозаическая сторона вопроса, сторона положительная и для многих самая интересная".

   

   Действительно, успехи Гарибальди заставили умеренных решиться на то, что провозглашали они невозможным не дальше, как полгода тому назад,-- решиться на отважное соединение южной Италии с северною, на провозглашение намерения иметь Рим столицею итальянского королевства. Положим, что Гарибальди безумец, Бертани злоумышленник, Маццини злодей; но итальянцы, предпочитающие этим людям ловкого Кавура, дошли, сами не замечая того, до принятия программы, провозглашавшейся этими людьми.

   Мечтать о Риме! -- возможное ли это дело? Так, не дальше как в августе и сентябре Кавур главным обвинением Гарибальди в безрассудстве ставил то, что Гарибальди хочет сделать Рим столицею итальянского государства,-- это значило вынуждать французов к борьбе против итальянского единства, значило накликать погибель на Италию. А теперь, что сам Кавур сказал в речи, которой заключились прения по вопросу о присоединении? Он признался, что итальянское единство необходимо нуждается в Риме, что другой столицы оно не может иметь. Но это же самое твердил Гарибальди, а прежде Гарибальди, с очень давнего времени доказывал это Маццини.-- "Так, но не так; именно тут и видна разница между рассудительным правителем и безрассудными мечтателями, которых наконец удалось победить ему: Гарибальди хотел отнимать Рим у французов силою оружия, что было бы явною нелепостью и гибелью итальянскому делу; Кавур провозглашает принцип и ожидает, что сила общественного мнения склонит французов добровольно уйти из него, отдать ему свободу, отнятую ими у него в 1849 году, отдать Италии итальянскую столицу". Просим заметить читателя, что это не наши слова, а слова итальянских патриотов умеренной партии, слова приверженцев Кавура -- мы никогда не употребляем таких слов, как свобода. Но это мы замечаем лишь мимоходом; вопрос в том, какая разница между мыслями Кавура и Гарибальди о средствах удалить французов из Рима. До последних совещаний туринского парламента хорошо было умеренным выставлять Гарибальди за безумца, думающего итти из Неаполя на Рим сражаться с французами; теперь разъяснилось, он думал действовать вовсе не так безрассудно. Бертани, как его поверенный, явился в туринский парламент изложить дело в настоящем виде, и сказал, что ни он, Бертани, ни Гарибальди вовсе не думали выбивать теперь французов из Рима силою оружия. Но, может быть, слова Бертани подозрительны? Если так, почему же никто из кавуристов не опроверг их, не повторил обвинения перед лицом оправдывающегося? Если этого соображения еще недостаточно, есть другое доказательство, достоверность которого уже не подлежит сомнению. Деятельнейшим агентом Кавура в Неаполе был Спавента; Гарибальди вскоре по вступлении своем в Неаполь выслал его из этого города. Спавента, кроме политической борьбы, имел теперь и личную причину не щадить Гарибальди. Однакоже, высланный в Геную, он говорил, что Гарибальди напрасно приписывают намерение итти на французов, что он решительно не имеет такой мысли. Кажется, после этого трудно не поверить, что умеренные совершенно напрасно говорили, будто бы отнять у Гарибальди управление делами южной Италии необходимо для предотвращения гибельного нападения на французов в Риме. Действительно, Гарибальди точно так же, как и Кавур, хотел действовать в этом вопросе не вооруженною силою, а нравственным влиянием, хотя довести французов до того, чтобы они добровольно удалились из Рима.

   Итак, нет разницы между намерениями Кавура и Гарибальди по отношению к Риму? Между намерениями точно не стало разницы с той поры, как решился Кавур высказать то, о чем не смел и думать три месяца тому назад. Но есть разница в том, с какою энергиею пользуются одним и тем же средством для одной и той же цели человек, издавна проникнувшийся известною мыслью, и человек, принимающий ее только потому, что все приняли ее. Мы еще посмотрим, какие усилия сделает Кавур для убеждения Франции вывести войска из Рима и какой успех будут иметь его дипломатические убеждения. Но известно, какие средства употребил бы Гарибальди, и читатель едва ли усомнится в том, что они скоро покончили бы вопрос. Он держал бы Францию в постоянном ожидании, что не ныне, завтра французские солдаты будут принуждены сражаться за папу против итальянских патриотов, а Франция вовсе не была бы довольна такою перспективою; он посылал бы требования, чтобы гарнизон удалился из Рима, и эти воззвания распространяв бы по Франции; а что важнее всего, население Рима и других городов, занятых французами, было бы возбуждаемо делать манифестации, и Франция не могла бы долго выносить зрелища, что ее солдаты ходят из города в город восстановлять клерикальное управление, ежедневно низвергаемое во всех городах, из которых они выступают, чтобы итти восстановлять папских администраторов в других городах. Когда волонтеры стояли бы на границах, беспрестанно происходили бы точно такие же истории, какая произошла в Витербо при занятии французским войском этого города, успевшего провозгласить своим королем Виктора-Эммануэля. Жители Витербо полагали, что не входят в число тех подданных, которых французы берегут для папы. Когда они узнали, что ошиблись, городское начальство отвечало следующею протестациею на извещение генерала Гойона о том, чтобы оно приготовило квартиры для французской колонны, идущей занять Витербо:

   

   "Его превосходительству, генералу графу де-Гойону.

   Генерал! муниципальная комиссия города Витербо, президентом которой я имею честь быть, была неприятно изумлена данным ей от вас извещением, что колонна французских войск идет в наш город.

   По уверению вашего императора, что не должно быть никакого вмешательства в Италии, мы провозгласили власть короля Виктора-Эммануэля II, находящегося в дружбе и союзе с Франциею. Его величество прислал для управления нами комиссара, и мы сохранили совершеннейший порядок, при единодушии всех граждан.

   Личность и собственность никогда не пользовались у нас такою безо-пасностию, как по провозглашении власти короля. Мы имеем сознание, что не подали никакой причины никому нарушать наше спокойствие.

   Впрочем, генерал, если полученные вами приказания таковы, что никак не могут быть изменены, вы не найдете у нас ни малейшего сопротивления; но вы найдете город пустым, если не дадите нам уверенности, что с вашими войсками не придет реакция. Я первый и вся муниципальная комиссия удалимся в безопасные места, удалятся и другие граждане, потому что почти каждый из наших граждан должен бояться преследований клерикального правительства. Потому мы просим у вас объяснений, если вы хотите, чтобы мы занялись делами, о которых вы пишете нам. Витербо. 8 октября 1860 года. Президент муниципальной комиссии Алессандро де-Агостино Полидори.

   Г-н Полидори, вице-президент временной муниципальной комиссии города Витербо, входя в сношение с генералом де-Гойоном и давая настоящий ответ на его сообщение, поступил по согласию со мною, и мы вместе приняли меры, какие в критических обстоятельствах внушались благоразумием и желанием сохранить порядок, не тревожа общественного мнения преждевременным страхом.

   Это объявление делаю я затем, чтобы никто не мог назвать произвольным решение, принятое по полному согласию с правительственною властию. Королевский комиссар герцог Сфорца".

   

   Французской колонне должны были предшествовать папские карабинеры (жандармы). Жители Витербо решили отразить их оружием; узнав об этом, французы распорядились, чтобы карабинеры вступили в город уже после французской колонны. Когда вошла она в город, муниципальная комиссия передала французскому командиру новый протест, который мы также переводим:

   

   "Г-н комендант! Видя, что вы пришли к нам восстановить клерикальное правительство, все население Витербо глубоко огорчено. Из наших братьев итальянцев одни уже воспользовались правом -- свободно располагать своею судьбою; другие готовятся воспользоваться им, и жители Витербо не могли предположить, что им будет запрещено выразить свободною подачею голосов силу их желания составить часть свободной итальянской семьи.

   Никто в свете не может предполагать, что жители Витербо по собственному согласию принимают восстановление клерикального владычества, и менее всего может предполагать это Франция, благородная нация, идущая во главе всех либеральных и высоких дел. Только насилие заставляет нас подчиняться этому владычеству.

   Муниципальная комиссия города Витербо, как представительница общества, удостоившего ее своим доверием, удаляясь, должна протестовать и теперь громко протестует: город Витербо покорен силою клерикальному правительству, а не согласился на его восстановление, и комиссия формально объявляет, что Витербская область имеет право располагать своею судьбою по своему выбору; и если в нынешний раз добровольный выбор ее остался безуспешен, она чрез это не теряет права, которое формально оставляет за собой, провозглашая, что население Витербской провинции имеет желание и решимость принадлежать к конституционному королевству Виктора-Эммануэля II. Витербо. 14 октября 1860 г. Муниципальная комиссия".

   

   Говорят, что при вступлении французов в Витербо удалилось до 2 000 жителей из этого города, имеющего не более 14 000 человек населения. Если бы Гарибальди сохранил управление Неаполем, он стал бы возбуждать подобные протесты во всех римских городах, занятых французами, стал бы обращаться прямо к французской нации с вопросом, приятно ли ей, что ее солдаты играют такую тяжелую роль, и общественное мнение самой Франции не замедлило бы возвратить французский гарнизон из Рима на родину. Посмотрим, скоро ли достигнет такого успеха Кавур переговорами с французским правительством. Программа Гарибальди по римскому вопросу принята Кавуром, но Гарибальди, при своей независимости от дипломатических условий, имел средства действия, которые недоступны туринскому министерству.

   Еще решительнее, чем по римскому вопросу, высказал Ка-вур свое согласие с программою Гарибальди по венецианскому вопросу. Он прямо объявил, что будет добиваться освобождения Венеции вооруженною рукою, если Австрия не откажется от нее добровольно; а каждому известно, что добровольной уступки от венского правительства нельзя ждать в этом случае, потому слова Кавура совершенно равнозначительны выражению решимости воевать с Австриек). Он прибавил только, что для начатия войны нужно приготовиться к ней,-- это само собою разумеется, ведь и Гарибальди хотел начать войну с Австрией только по приготовлении средств к тому. В этом отношении разницы опять нет. Но есть разница в способах, какими располагал бы Гарибальди и какими может располагать Кавур. Теперь известно, что главною целью для Гарибальди была Венгрия. Каким путем хотел он проникнуть в нее, этого, разумеется, он не мог объявлять во всеуслышание австрийцам,-- через Триэст, или через Фиуме, или через какую-нибудь другую гавань, лежащую еще южнее Фиуме, этого нельзя знать: не будучи связан ничем, он пошел бы там, где ему показалось бы удобнее итти, пожалуй даже перешел бы из Иллирии в центр чисто венгерских земель через турецкие земли; сохраняя свою независимость, он никого, кроме себя, не компрометировал бы нарушением правил неприкосновенности нейтральных земель. У Кавура выбор путей к нападению гораздо более стеснен. Он не может касаться ни Триэста, ни турецких границ; потому очень вероятно, что ему нужно будет для приготовлений больше времени, чем понадобилось бы Гарибальди. Очень вероятно, что он почтет выгоднейшим просто выводить из терпения австрийское правительство, чтобы оно само вторглось в Ломбардию и Романью и навлекло на себя неудовольствие Европы за нарушение мира, как было в прошлом году. Но это все предположения; какое из них осуществится, зависит не от Кавура и не от Австрии, а от общего хода европейских отношений.

   Читателю известно, что с обеих сторон уже давно начались самые деятельные приготовления к войне. Сардиния произвела усиленный набор, придвинула несколько корпусов к австрийской границе по Минчио, приняла такое положение, как будто с каждым днем ждет нападения. Австрия давно уже сосредоточивает свои войска на По и Минчио. В последнее время сильный отряд их переведен через По в небольшой округ, оставшийся в австрийской власти на южном берегу реки. Давно уже призваны под знамена солдаты, бывшие в отпуску; после того издано было распоряжение переписать всех венгерских волонтеров (гонведов), сражавшихся в 1848--1849 годах против Австрии,-- очевидно, существует мысль взять всех их или часть их в солдаты; наконец предписано произвести набор в 85 000 человек.

   Но для начатия войны надобно было приобрести австрийскому правительству более прочное положение относительно других держав я относительно собственных подданных. В свое время, около эпохи Виллафранкского мира, мы приводили факты, показывавшие существование недовольства во всех областях Австрии, не исключая самого Тироля, отличавшегося до последних лет непоколебимою преданностью. Но австрийское правительство справедливо находит, что без каких-нибудь чрезвычайных событий для него не страшно недовольство всех других провинций, кроме одной Венгрии: славяне и немцы могут роптать, но сами неспособны начать ничего, без внешнего толчка. Инициатива эта внутри самой империи может возникнуть только из Венгрии.

   В конце прошлого года мы доказывали, что тогдашнее венгерское волнение, от которого ждали немедленной вспышки, служило только отголоском итальянских событий и должно было ослабевать по прекращении ломбардской войны. Оно так и было. В начале нынешней весны оно не представляло уже никакой опасности; газеты вовсе почти перестали упоминать о Венгрии. Но когда опять разыгралось итальянское дело, отголоски его опять усилили волнение между венграми. В последние недели явились симптомы брожения, очень неприятные. Мы приведем очерк их из газеты чрезвычайно умеренной, из "Jndépendance Belge". Вот что писали ей из Вены в начале сентября:

   

"Пешт, 2 октября.

   Положение дел становится опасно. Венгры уже не ограничиваются манифестациями против австрийцев,-- они начинают вооружаться. В последнее время в целой Венгрии только и слухов, что о партизанских отрядах, составляющихся в разных местах, особенно в неизмеримом Баконском лесу, покрывающем столь огромные пространства в комитатах Веспремском, Эденбургском и Визельбургском и в обширных пустах (степях) Нижней Венгрии.

   Две недели тому назад начали рассказывать, сначала под секретом, что некоторые венгерские солдаты, находящиеся во временном отпуске, не хотят возвращаться в свои полки: они услышали, что правительство хочет удалить всех венгерских солдат из Венгрии, в крепости своих немецких владений, опасаясь событий, которые предвидит; эти непокорные солдаты бежали в леса и степи. Но число их было незначительно. Вдруг распространилось известие, что приказано произвести перепись всех бывших гонведов (милиционеров) 1848 года, сражавшихся за отечество. Испуганные этою мерою, бывшие гонведы сотнями, а по словам других -- тысячами, стали бежать к непокорным солдатам. В то самое время, как началось это бегство целых масс людей в леса и степи, был объявлен новый набор 85 тысяч человек, который должен производиться с величайшею поспешностию и быть кончен к 1 декабря. Молодые люди, которые по своим летам могли подвергнуться этому набору, начинают скрываться; все большее и большее число их присоединяются к партизанам, составившимся из бежавших солдат и гонведов.

   Впрочем, не принимайте слишком серьезно слова "партизаны", употребляемого мною. У этих молодых людей пока только та мысль, чтобы избежать набора; они еще не думают нападать на австрийцев; но должно сказать, что они составляют зародыши, из которого готово будет произойти восстание, если будет подан сигнал открытой борьбы. В неприступных лесах и горах, пути по которым известны только местным жителям, австрийскому правительству будет очень трудно сладить силою с этими молодыми людьми, решившимися уйти из-под его власти и ежедневно увеличивающимися в своем числе.

   Говорят, что при подавлении венгерского восстания в 1849 году, много оружия было спрятано в этих местах, по природе почти недоступных, и что места эти найдены "случайным образом" новыми жителями Баконского леса и степей. Не ручаюсь вам за достоверность этого; но все уверяют, что у партизанов много оружия".

   

   Начинать войну, имея зародыши восстания в центре государства -- дело неудобное, потому оказалась надобность примирить венгров. Оказалась и другая причина надобности в провозглашении реформ,-- эта другая причина была результатом совещаний преобразованного, или "усиленного", государственного совета.

   Мы обращали очень мало внимания на консультации почетных и знатных особ, собранных в Вене нынешнею весною под именем усиленного государственного совета. Ни по намерению правительства, ни отношению членов нового государственного [совета] к общественному мнению их совещания не должны были иметь особенной силы. Выбранные по рекомендации областных правителей, новые члены государственного совета были все люди таких убеждений, которые не вполне совместны с влиянием на общественное мнение. Исключением служил из всех них один только доктор Магер, трансильванский немец. Он один отважился произнесть в государственном совете слово "конституция"; из остальных членов набиралось, быть может, человек пять-шесть с очень смутными либеральными тенденциями, да и те не формулировали своих желаний. Зато очень решительно выступало с своими требованиями огромное большинство, составленное из реакционеров аристократической партии; эти вельможи, имевшие своим предводителем чешского графа (но вовсе не чеха, а истого немца) Клам-Мартиница, желали ни больше, ни меньше, как уничтожения всех ограничений, которым со времен Иосифа II подвергались привилегии аристократов. Но только венгерские магнаты да сам граф Клам-Мартиниц между этими вельможами умели говорить и писать. Потому в заседаниях безусловно владычествовали венгры со своим союзником Клам-Мартиницем; остальные члены большинства шли за ними по доверию. Таким образом, совещания государственного совета были совещаниями венгерских магнатов, решения его большинства -- решениями венгерских магнатов. Венгерская нация не имеет недостатка в национальной гордости, не имеет и вражды к своей аристократии, напротив, привыкла очень уважать ее. Стало быть, если бы находилось в государственном совете что-нибудь удовлетворительное, Венгрия сочувствовала бы ему. Но она так холодно смотрела на государственный совет, что даже вовсе и не любопытствовала узнавать о его совещаниях,-- мы приводили тому доказательства, как припомнят читатели.

   Точно так же мало опоры имел он и в намерениях, с которыми созвало его правительство. Мы излагали эту сторону дела. Нужны были новые налоги для покрытия страшных ежегодных дефицитов. Государственный совет назначался для помощи министрам в изобретении новых налогов. О государственных делах ему не предназначалось рассуждать: он просто должен был засвидетельствовать, что существующие налоги недостаточны и что новые налоги, какие будут изобретены, необходимы.

   Однакоже,-- такова бывает сила самого положения вещей,-- государственный совет, лишенный всяких опор и в правительстве и в общественном мнении,-- принялся рассуждать о государственных делах, как будто учреждение независимое, составившееся не по назначению министров, не по рекомендации областных начальников, заговорил о беспорядках, о расстроенном положении всего государственного организма и составил проекты преобразования всей государственной машины, о чем его никто не просил, в чем и о чем ни правительство, ни общественное мнение нимало не хотели слушать его. Государственное расстройство он изображал очень мрачными красками и возбуждал этим сильный гнев против себя в министрах; для доказательства, довольно будет привести следующий отрывок из статьи "Times'a" по поводу заседания, в котором был прочитан государственному совету доклад о финансовом положении государства, составленный Клам-Мартиницем от имени комитета, занимавшегося исследованием дела:

   

   "Давно было известно, что Австрия находится в одном из финансовых кризисов, составляющих почти хроническое явление в ее истории; но едва ли даже враги ее были готовы прочесть такой доклад, какой представлен графом Кламом государственному совету 21 сентября. Начав свои исследования [с] реакции, последовавшей за революцией) 1848 г., комитет находит, что "в последние деоять лет нация заплатила налогов на 800 миллионов флоринов больше, чем в предшествующее десятилетие". Несмотря на то, "национальный долг стал на 1 300 миллионов флоринов больше, чем был за 10 лет назад" и государственных имуществ продано "более чем на 100 миллионов флоринов". Таков урок, извлекаемый из прошедшего "неумолимою логикою фактов". О дефиците настоящего года комитет хранит осторожное молчание, но говорит, что при сохранении мира (сохранение которого невероятно) "дефицит в 1861 году будет 39 миллионов флоринов, а в следующем за тем году 25 миллионов. Как будто все это еще не довольно поразительно, комитет объясняет, что "чрезвычайный военный налог, простирающийся до 32 миллионов флоринов, выставлен в числе доходов по бюджету на 1861 год, но налог этот до такой чрезмерности обременителен, что не может быть взимаем долгое время". При таком положении удивительно не то, что Австрия начинает "задерживать платежи", но то, что она еще не вовсе прекратила платежи; удивительны не поступки ее с подданными, удивительно то, что находит она еще хоть какой-нибудь кредит у своих подданных или за границею.

   Если сам г. фон-Пленер, управляющий австрийскими финансами, нашелся сказать против доклада только то, что "он преувеличен", то мы должны видеть, что он в сущности справедлив. Вспомнив, что члены государственного совета, выслушавшие доклад с глубочайшим вниманием и аплодировавшие смелым словам графа Сечена, назначены самим императором, мы можем питать надежду, что выводы доклада будут приняты к соображению нынешним представителем габсбургского дома. Эти выводы -- такие вещи, которые давно уже стали бесспорными истинами в других государствах. Бюрократическое сцепление разнородных областей не есть еще единство; "административные опыты" и финансовые обманы убыточны; упадок бумажных денег и постоянное колебание курса вредят торговым делам; "удовлетворительное устройство внутренних дел" и "долженствующее последовать за ним восстановление доверия" будут "содействовать восстановлению упавшего кредита" нации -- эти вещи кажутся для нас (англичан) аксиомами. Но каждое государство должно покупать знание собственным опытом, и Австрия еще не знала до сих пор старой истины, что не годится срубать дерево из желания снять с него плоды. Эти выводы, повидимому, не слишком революционные, но они возбудили в графе Рехберге такое неудовольствие, что, говорят, будто бы в тот вечер "не смел подойти к нему никто из его домашних", а слово "конституция", упомянутое Магером, вызвало у министра признание, что он "не в состоянии понять, какая может быть связь между конституциею и курсом бумажных денег".

   

   Да не один этот вечер, а довольно-таки много вечеров было истрачено у министров государственным советом. Но как же поправить дело? Государственный совет составил об этом два проекта. Проект большинства требовал для Венгрии полного восстановления прежней конституции со всеми прежними правами, а в других частях империи хотел устроить сеймы на феодальных основаниях. Все в этом проекте было проникнуто духом средних веков. Сущность дела состояла в том, что империя делилась на части, и в каждой части господство передавалось в руки туземной аристократии. Что говорилось в проекте меньшинства, трудно понять,-- так все в нем было туманно; члены меньшинства, оказалось, так смирны, что не сделали даже и отдаленного намека на конституцию, около которой вертелись их мысли.

   По сочинении этих проектов, государственный совет был распущен, и через некоторое время объявлены правительством следующие основания для предполагаемых реформ.

   Нынешний "усиленный" государственный совет еще "усиливается" от нынешнего числа 70 членов до 100. Члены эти будут выбираться провинциальными сеймами.

   Каков будет состав венгерского сейма, это определит министерство по совещанию с венгерскими магнатами, стало быть, нечего пока и рассуждать об этом.

   Сеймы остальных провинций будут иметь феодальное устройство.

   Таким образом, государственный со.вет составляют депутаты феодальных сеймов, то есть феодалы.

   С этим государственным советом министерство обязано совещаться о финансовых мерах, то есть он пользуется правами, которыми пользуется ныне в Риме "финансовая консульта".

   По другим предметам законодательства правительство совещается с провинциальными сеймами. Но если найдет удобнейшим, может не обращаться к ним, а совещаться прямо с государственным советом. Исключение составляют законодательные меры, относящиеся к Венгрии,-- о них надобно всегда совещаться с венгерским сеймом.

   Министерства юстиции, вероисповеданий и внутренних дел соединяются в одно министерство, но само это министерство разделяется между двумя лицами: тю всем частям империи, кроме Венгрии, этими делами будет управлять "государственный министр", а управлять теми же делами по Венгрии будет другой министр, называемый "придворным венгерским канцлером".

   Из этого видно, что все части империи, за исключением одной Венгрии, остаются при нынешних своих правах, и министры сохраняют нынешнее свое положение относительно всех провинций. Одной только Венгрии делается действительная уступка восстановлением сейма с прежними правами и восстановлением венгерского языка в правительственном значении.

   Для других областей перемена состоит в том, что к бюрократическим учреждениям присоединяются феодальные.

   Таковы основания будущей австрийской конституции, обнародованные 21 октября нынешнего года, перед самым отъездом императора Франца-Иосифа в Варшаву.

   Но ныне для Австрии такое время, что нынешнее положение вещей едва ли продолжится долго: новые учреждения или разовьются, или будут устранены правительством. Это зависит, во-первых, от хода дел в Италии, во-вторых, от хода дел в Венгрии, в-третьих, от общего хода европейских отношений. Потому мы не станем подробно рассматривать, какое влияние на внутреннюю жизнь империи имели бы обещанные ныне учреждения: в нем они едва ли осуществятся: пока будут приготовляться к их осуществлению, окажется или надобность изменить их в более либеральном духе, или возможность приблизить их к устройству дел, существовавшему до сих пор.

   

Ноябрь 1860

Реформы в Австрии.-- Реформы во Франции.-- Итальянские дела.-- 6 ноября 1860 в Соединенных Штатах.

   Когда обнаружилось, что прежнее неаполитанское правительство не удержится против Гарибальди, а еще больше, когда обнаружилось, что Виктор-Эммануэль не побоится принять под свою власть южную Италию и хочет низвергнуть светскую власть папы, Австрия увидела надобность остановить дело вооруженною силою, и воинственность венского правительства дошла до такого жара, что с каждым днем надобно было ожидать вторжения австрийских войск в Ломбардию, в отнятые у папы провинции, и в случае успеха в бывшее Неаполитанское королевство. Но наученное прошлогодним опытом, австрийское правительство хотело приобрести сил больше прежнего, чтобы вновь не испытать неудачи в задуманной войне. Чьи дела пойдут расклеиваться, тому все обращается во вред: захочет он быть отважным, окажется опрометчивым; захочет быть осмотрительным, окажется пропускающим удобное время. Так и австрийцы: в прошлом году они проиграли дело оттого, что погорячились; теперь проигрывают его оттого, что вздумали поступать осторожно. Читатель мог прежде не разделять наших чувств, когда мы хвалили австрийцев, потому что тогда мы руководились своим образом мнений, а в образе мнений люди могут расходиться; теперь не то: какого бы образа мыслей кто ни держался, всякий должен сострадать вместе с нами. В прошедшем году они. подвергались несчастиям на полях битв, они лишились богатейшей провинции; но эти прискорбия вознаграждались отрадными фактами другого рода. Если война отняла у них Ломбардию, то Вилла" франкский мир подарил им Венецию,-- подарил, говорим мы, потому что никто из друзей Австрии, дней всего за 10 перед Виллафранкским миром, не мог ожидать, что она останется в их руках, и мы сами уже отказывались от этого упования, которого так долго И так крепко держались. Но маловерие, вторгавшееся в наше сердце, пристыжено было великодушием императора французов. Возрастающая благосклонность победителя открывала потом Австрии перспективу, еще более отрадную: Цюрихский мир утешал нас обещанием восстановить двух герцогов и одного великого герцога, успокаивал нас составлением конфедерации, в которой все голоса были бы против Пьемонта, которая под председательством папы, под эгидою Франции, возвратила бы прежнюю тишину несчастным итальянцам, восстановила бы в ней прежнее уважение к советам Австрии, на одном лишь том условии, чтобы Австрия сама не выходила из-под влияния могущественного и благородного нового своего союзника; но это условие было так разумно, исполнять его было так легко для Австрии при полном согласии ее принципов с принципами великодушного победителя и покровителя. Не дурно стали устраиваться и внутренние дела Австрии, начинавшие было расшатываться от войны. Неудовольствие, овладевавшее всеми провинциями, начинавшее принимать опасный характер перед Виллафранкским миром, стало после него бессильным пустословием, вызывавшим только презрительную улыбку на лицах друзей Австрии: с возвращением войск, правда, побежденных неприятельскими армиями, но достаточно мужественных для рассеяния мятежников, благодаря искусству верных командиров в усмирении внутреннего врага,-- с возвращением этих войск в Вену, в Пешт, Дебречин, Львов, Прагу и т. д. злоумышленники лишились возможности осуществить свои преступные замыслы; они отступились от намерения действовать, и лишь неосновательные люди продолжали еще роптать, не понимая, что прошло время, когда ропот был не лишен смысла; скоро и они стали замолкать,-- вид Бенедека, окруженного 60-тысячным войском в Пеште, вид сподвижников Бенедека, окруженных достаточным для других провинций числом войска в других городах, охлаждал запоздалую горячку, и все возвращалось к спокойствию. Да, существовали тогда и отрадные явления; теперь не то. Теперь весь горизонт австрийских правителей покрыт тучами, сквозь которые не падает ни одного светлого луча. А отчего произошла вся беда их? Оттого, что запуганные прошлогодними следствиями своей опрометчивости, они вздумали осторожно и осмотрительно обеспечить себе верный успех. Они пропустили этим удобное время,-- а удобное время было для них.

   Месяца три тому назад, в последних числах августа, было уже видно, что Франциск II будет низвергнут, что неаполитанцы собираются провозгласить власть Виктора-Эммануэля, что он примет власть над ними и соединит Италию в одно государство. Вот этих немногих дней, прошедших между первыми успехами Гарибальди в Калабрий и выступлением сардинских войск на подавление Ламорисьера, не следовало бы терять австрийцам. Не следовало им довольствоваться досылкою по нескольку человек на подкрепление Ламорисьера, а прямо, открыто двинуть тысяч 50 или 80 австрийского войска на изгнание Гарибальди из неаполитанских пределов. Это можно было сделать, не касаясь земель, находившихся тогда под властью Виктора-Эммануэля: можно было переправить армию морем из Триэста или Венеции в Абруццы или другую неаполитанскую область. У Австрии нет военного флота, но купеческих пароходов и транспортных судов нашлось бы довольно: стесняться формами при такой безотлагательной надобности не стали бы австрийские правители: можно было без околичностей забрать под перевозку войск все купеческие суда в Триэсте и других австрийских портовых городах. Дело с Гарибальди было бы покончено в несколько дней, много в две недели, и Кавур не посмел бы шевельнуть пальцем, имея против себя на северо-востоке Верону и Мантую, а на юге 80 тысяч австрийцев с 50-тысячною армиею Франциска II и 30-тысячною армиею Ламорисьера. Он протестовал бы, да тем и кончил бы. Но Франция? Ведь Франция провозглашала, что не потерпит вмешательства в итальянские дела? Кто знаком с человеческими делами, знает, как легко было бы устранить это возражение. Австрийцы торжественно объявили бы и конфиденциально уверили бы, что они нимало не хотят касаться ни Пьемонта, ни Ломбардии, гарантированной ему Франциею; ни даже Тосканы, герцогств и Романьи, присоединение которых \к Пьемонту не гарантировано и не одобрено Франциею; что они хотят только прогнать флибустьера из владений своего союзника и родственника короля неаполитанского и немедленно возвратятся назад в свои границы, как только восстановят его власть. Только то и было бы нужно. Чего хочет Франция? Только того, чтобы австрийцы не восстановляли своего перевеса в Италии во вред французскому влиянию, и успокоить Францию в этом отношении было бы легко австрийцам: стоило бы объявить им, что они с радостию увидят, если французы будут помогать им в изгнании Гарибальди. Франция прислала бы еще несколько дивизий в Рим, заняла бы, может быть, Неаполь или другие пункты, увидела бы, что австрийцы не опасаются ее войск, смотрят на них как на союзников -- и дело кончилось бы восстановлением Франциска II, и австрийцы, верные своему слову, возвратились бы домой, т. е. в Венецию, и южная половина полуострова была бы возвращена их союзнику и родственнику, а папа сохранил бы Умбрию и маркграфства. Если бы только уверить Францию, что цель австрийского движения состоит лишь в этом, Франция осталась бы очень довольна, потому что расширение власти Виктора-Эммануэля противно интересам императора французов, как известно всем. Другие великие державы одобрили бы такую помощь: одна Англия протестовала бы,-- но опять известно, что войны за Италию не начала бы она ни в каком случае; а неудовольствие, ограничивающееся депешами и протестами, не слишком важная вещь. Смелостью и быстротою Австрия могла бы удержать в конце августа Италию от соединения в одно государство. А теперь уже поздно, соединение произошло; из 80 тысяч союзников, которых имела тогда Австрия в армиях Франциска II и Ламорисьера, осталось лишь несколько бессильных батальонов в Гаэте и в Риме, а армия Виктора-Эммануэля уже увеличилась несколькими десятками тысяч с той поры, увеличится еще сотнею тысяч или больше к весне. Потеряно австрийцами время; потеряли они его в напрасных стараниях обеспечить неудобоисполнимыми средствами успех, зависевший от решительности и прямоты.

   В прошедший раз мы говорили, какими способами думала Австрия упрочить успех себе в итальянской войне; теперь посмотрим, к чему привели ее эти способы.

   Ей хотелось удержать Францию от сопротивления австрийскому вмешательству в итальянские дела. Можно было бы прямо согласиться с императором французов, если бы войти в его виды. Мысль о возвращении Ломбардии и о восстановлении надлежащего порядка в северной Италии следовало оставить до обстоятельств более благоприятных. Вместо этого Австрия вздумала составить коалицию восточной Европы, чтобы грозить вторжением через Рейн, если французы не дадут ей власти распоряжаться в Италии, как она хочет. Это значило требовать от императора французов невозможных вещей и прибегать к фантастическим средствам для вынуждения у него согласия. Наполеон III, конечно, желает добра австрийцам, но благородное сочувствие к ним не доходит у него, как у человека расчетливого, до забвения о самом себе, до подрывания собственной власти из любви к австрийцам. Что сказала бы французская публика, если б он уступил австрийцам политическое первенство на западе европейского континента,-- а предоставить австрийцам произвол распоряжаться в Италии, как они хотят, значило бы ни больше, ни меньше, как предоставить им первенство, свести Францию на второе место между западными континентальными державами. "Это унижение для нас",-- сказала бы французская публика, и власть Наполеона III поколебалась бы. А еще больше, если бы такая уступка была вынуждена у него угрозами, как думала сделать Австрия,-- что сказала бы тогда французская публика? Она не стала бы и говорить ничего, потому что стала бы думать уже не о разговорах; потому-то Наполеон III, когда Австрия начала громко говорить о готовящейся коалиции, нашелся вынужденным произнесть очень простые слова: "я не верю, будто бы составляется коалиция; но если она составляется, я не боюсь ее". Слова эти хороши тем, что справедливы. Наполеон III находится в таком положении, что коалиция не страшна ему; напротив, она была бы выгодна для него: коалиция против Франции довела бы национальное чувство французов до экстаза, который сделался бы самою прочною опорою престола Наполеона III. Справедливы оказались его слова и в том отношении, что обнаружилась невозможность составить коалицию, о которой хлопотала Австрия. В самом деле, какая из континентальных держав считает возможным делом вторжение во Францию? Между тем император французов пока еще вовсе не готовится переходить за Рейн -- дело идет вовсе не о том; опасность войны находится в Италии. Какою же опасностью угрожает, например, Пруссии война в Италии, и достанет ли у Пруссии средств посылать войска в Италию? Конечно, отправлять армию так далеко, значило бы посылать ее на погибель. Непостижимо, как австрийские правители считали делом возможным устроить коалицию, пока Франция не обнаруживает намерения вторгнуться в Германию.

   Такою же непрактичностью отличались австрийские правители в исполнении другого своего способа обеспечить себе успех в задуманной войне с Италиею. Мы уже говорили в прошлый раз, какими соображениями и обстоятельствами была произведена австрийская попытка, называвшаяся в официальных австрийских газетах введением конституционного устройства. Чтобы начать войну, было надобно успокоить внутренние провинции государства, ропот которых достигал силы, показавшейся австрийским министрам серьезною. Чтобы вполне оценить их искусство, надобно прибавить, что возбудили этот шум они же сами. Мы говорим не о том, что они держались системы, не согласной с желаниями публики,-- за это порицать их не следует, иной системы не могли они держаться по своему положению. Вспомним, как нынешняя Австрийская империя возникла всего лишь 15 лет тому назад. Прежняя Австрия погибла для австрийцев в 1848 году: возмутились против австрийцев ломбардо-венецианцы, потом чехи, потом венгры, наконец и немцы. Мы несколько раз объясняли, что немцы, населяющие Тироль, эрцгерцогство Австрию и другие немецкие области Австрийской империи,-- вовсе не австрийцы, точно так, как народ, населяющий Греческое королевство и Ионические острова,-- вовсе не фанариоты1, а просто греки. Австрийцы были изгнаны отовсюду,-- не только из Милана, Венеции и Пешта, но даже из Вены, даже из Иншпрука {Инсбрук. (Прим. ред.).}. По выражению Радецкого, Австрия тогда сохранилась только в лагерях тех войск, которыми командовали австрийцы, каковы, например, Радецкий и Виндиш Грец, несмотря на свои славянские фамилии; Гиулай и Бенедек, несмотря на свои венгерские фамилии. Австрия, существующая ныне, основалась в 1848 и 1849 гг. подвигами Радецкого, Шлика, Гайнау2. На каких основаниях существовала прежняя Австрия, нам нет нужды разбирать здесь; довольно указать известный каждому факт, что земли, ее составлявшие, или вовсе никогда не были завоеваны, а добровольно признали над собою власть австрийской династии, или завоеваны были так давно, что утратили сознание о том. Эта прежняя Австрия погибла в 1849 году и заменилась новым государством, происхождение которого мы объяснили.

   Отношения между австрийцами и населением Австрийской империи были созданы вооруженною силою, и для упрочения этого порядка дел австрийцы были принуждены оставаться на военном положении среди своих подданных немцев, славян и венгров. 10 лет они оставались верны этой неизбежной для них политике, и все в Австрийской империи шло прекрасно, как мы доказывали с год тому назад выписками из очень основательной книги знаменитого австрийского ученого Чернига. Прошлогодняя война повредила делу. Пораженные страшными ударами, австрийские правители испугались поднявшегося ропота.

   Австрийцам показалось, что ропот возбужден некоторыми недостатками прежней системы. Такое мнение, конечно, должно было произвести результаты, противные благонамеренным ожиданиям австрийских правителей для успокоения ропота. При заключении Виллафранкского мира даны были обещания внутренних улучшений. Каждый должен был понимать, что улучшения эти могут состоять лишь в усовершенствовании существовавшей системы. Но подданные Австрии перетолковали данные обещания превратным образом: они стали разуметь под улучшениями внутреннего порядка введение равенства вероисповедания, улучшение конкордата, ставившего школы в зависимость от иезуитов и других ультрамонтанцев, признание национальностей, предоставление каждой национальности независимого управления всеми ее делами. Несогласимость понятий не замедлила обнаружиться, лишь только австрийские правители стали исполнять свои обещания. Первое обещание, подвергнувшееся процессу исполнения, было предоставление льгот венгерским протестантам, находившимся под управлением иезуитов. Протестанты объявили, что не принимают второстепенных уступок и хотят, чтобы их церквам была дана такая же независимость, какою пользуется католическая церковь. Читатель понимает, что такой взгляд, такие желания никак не могут быть соглашены с австрийскою системою. Вместо примирения результатом улучшения вышло тут лишь то, что протестанты громко стали говорить о правах, которых никак не могут предоставить им австрийские правители. Точно таков же был результат всех других мер, принятых австрийцами для осуществления обещаний: ропот не успокоился, а только усилился. Мы не будем перечислять всех подробностей этого постепенного разочарования обеих сторон,-- довольно будет заняться нам последним, самым громким последствием ошибочного взгляда австрийцев. Мы говорим о так называемом введении представительного правления в землях Австрийской империи.

   Когда мы писали политическое обозрение для прошлой книжки "Современника", мы имели еще только телеграфические известия о преобразовании, вводимом в Австрии дипломом 20 октября и проистекающими из него статутами. Только в последние минуты, когда уже оканчивалось печатание нашей статьи, были получены нумера газет, заключавшие в себе текст диплома и сопровождавших его рескриптов. С тем вместе получены были телеграфические депеши, утверждавшие, что во всех частях империи реформа показалась очень удовлетворительною и была встречена с большою радостию и признательноетию. Против этих данных, казавшихся столь положительными, мы могли говорить тогда, основываясь лишь на собственном впечатлении; oiho состояло в том, что уступки, сделанные австрийскими правителями, не соответствуют расположению умов в завоеванных областях и не могут поправить прежних отношений. Скоро оказалось, что действительно так. Теперь все австрийские газеты наполнены фактами, показывающими, что уступки были напрасны.

   Самое происхождение документов, возвещавших уступки, подтверждает ту простую истину, что австрийские правители увлеклись на путь, чуждый для них. В прошлом месяце мы указывали способ составления документов 20 октября, основываясь лишь на самом характере этих документов; теперь напечатаны положительные известия, показывающие, что дело происходило именно так, как мы тогда предполагали3.

   Когда был распущен новый государственный совет, австрийские министры думали сначала, что можно обойтись без преобразований. Читатель помнит, что государственный совет составил два проекта преобразований. Огромное большинство государственных советников подписало проект, сочиненный графом Кламом-Мартиницем по согласию с венгерскими магнатами. Сущность проекта состояла в том, чтобы восстановить порядок дел, существовавший в XVII столетии. Этот порядок отличался от нынешнего двумя главными чертами. Во-первых, каждая область имела свое отдельное управление, и связью между областями служила только личная воля государя. Во-вторых, каждая область находилась под управлением местной аристократии. Эта вторая черта отличия прежних порядков от нынешних не была противна системе австрийских правителей, но было невозможно им согласиться на ослабление своей власти, требовавшееся для осуществления первой черты перемен, предлагаемых проектом этой партии. Они готовы были бы передать областные дела во власть местной аристократии лишь на том условии, чтобы эти местные правительства были подчинены центральному правительству, сохраняющему нынешние бюрократические формы. Партия Клам-Мартиница хотела господствовать над бюрократией; австрийские правители могли сделать ее своею союзницею лишь с тем, чтобы она была исполнительницею распоряжений центральной бюрократии. Такое коренное разноречие желаний было причиною, что австрийские правители решились оставить без внимания проект большинства государственного совета. Проект меньшинства не годился для них потому, что носил некоторый отпечаток конституционных идей. Мы вовсе не то хотим сказать, что он предлагал ввести конституционное правление: меньшинство государственного совета состояло из людей, чуждых такой мысли; но они желали некоторых нововведений, ограничивавших самостоятельность распоряжений министерства. Австрийские правители нашли, что ограничения власти их -- дело вредное для всего австрийского порядка. Словом сказать, проект меньшинства и проект большинства -- оба казались неудобоисполнимыми для австрийских правителей, и оба были отложены в сторону.

   На этом и хотели остановиться. Но публика толковала о возможности преобразований, будто бы обещанных после Виллафранкского мира. Австрийские правители поколебались в своей прежней решимости; они поддались влиянию общественного мнения и стали думать, что надобно сделать какие-нибудь преобразования. Совет министров начал совещаться об этом. Когда пошла речь о том, какими усовершенствованиями полезно было бы улучшить прежнюю систему, они не могли ни в чем согласиться между собою. Время шло в бесплодных спорах; едва тот или другой министр предлагал ту или другую мысль, все остальные находили ее или вредною, или непрактичной. А между тем толки в публике становились все громче, да и дела в Италии требовали, по мнению австрийских министров, скорейшего успокоения внутренних провинций. Тогда австрийские министры обратились к проекту большинства государственного совета, чтобы переделать его. Но все-таки не могли они прийти ни к какому результату. Оказалась нужна посторонняя помощь. В составлении проекта большинства главное участие принимал граф Клам-Мартиниц. Чтобы переделать этот проект сообразно положению австрийских правителей, ближе всего было бы пригласить графа. Но, при всей своей благонамеренности, Клам-Мартиниц обнаружил в себе свойство, неудобное для австрийских министров: он хотел быть главою нового кабинета, хотел устранить всех прежних министров от должностей, заместив их людьми по своему выбору. Пришлось искать другого советника. Помощниками Клам-Мартиница в государственном совете были венгерские магнаты; между ними первую роль играл Сечен4. Министры обратились к нему; он обнаружил сговорчивость: удовлетворился званием министра без портфеля, т. е. члена совета министров, не имеющего никакой особенной части управления в своем заведывании, и взамен за то взялся переделать проект большинства государственного совета сообразно с намерениями министров.

   Содержание диплома объясняется его происхождением. Проект большинства государственного совета, поступивший в руки Сечена, имел, как мы замечали, две главные черты: во-первых, он устраивал областное управление так, чтобы вся власть принадлежала феодальным сословиям; во-вторых, он ограничивал власть центрального управления, давая областным правительствам независимость от центрального почти во всей администрации. Граф Сечен исправил проект так, что центральная бюрократия сохраняет всю свою нынешнюю власть; областные правительства действуют исключительно по ее распоряжениям. Но эта деятельность, состоящая в исполнении воли центрального правительства, передается в каждой области лицам, которых почтут достойными своими представителями местные феодальные сословия. Такое преобразование почтено было министрами и графом Сеченом за реформу, удовлетворительную для всех областей Австрийской империи, кроме одной Венгрии. Будучи сам венгерец, граф Сечен рассудил, что Венгрия не удовлетворилась бы этою сущностию дела, если бы сущность дела не была облечена в формы, приятные национальному чувству венгерцев. Венгерцам нравилось, что Главный правитель королевства назывался у них в старину особенным именем палатина, а не просто наместником или генерал-губернатором, как в других австрийских землях; им льстило, что австрийский император имеет особенную коронацию, как король венгерский; наконец они жаловались, что немецкому языку дано в их земле первенство над венгерским. Граф Сечен объяснил остальным министрам, что надобно уступить Венгрии в этих случаях. Таким образом, в дипломе была отделена Венгрия от остальных земель, и назначены ей особые преимущества. Венгерский язык был признан официальным для дел внутренней венгерской администрации; обещано было, что император австрийский будет иметь особенную коронацию, как король венгерский; генерал-губернатору венгерскому присвоен был прежний титул палатина. Словом сказать, корпорации и сановники, установлявшиеся вследствие диплома, получили имена, заимствованные из прежнего венгерского устройства. От этого наружность дела имела для Венгрии другой оттенок, чем для остальных провинций, и в соблюдение такого различия диплом говорил о Венгрии отдельно от остальной массы австрийских областей. Граф Сечен, жертвуя отдельною областью благу австрийского правительства, не требовал для своей родины уступок, не согласных с духом реформ, делавшихся другим областям, а остальные министры согласились с ним, что имена сановников и учреждений в Венгрии должны быть более блестящими, чем в других областях, при существенной одинаковости устройства Венгрии и остальных провинций.

   Еще более замечательна осмотрительность графа Сечена при назначении министра, который управлял бы Венгриею. Мелочные хлопоты, поглощавшие прежде значительную часть времени у министров (вероисповеданий, полиции и внутренних дел, слагались теперь с чиновников центральных венских департаментов на областные управления. Прежде министры делали распоряжения и сами хлопотали о подробностях исполнения даже маловажных распоряжений; теперь было решено, что по маловажным делам они только будут отдавать приказания и иметь надзор за их исполнением, а самое исполнение маловажных распоряжений возлагается на обязанность областных управлений. Через это должность министра значительно облегчалась, и найдена была возможность соединить в руках одного министра три отрасли управления, которые прежде были разделены между тремя министрами. Это соединение трех министерств в одно было облегчено тем, что граф Надашди, министр внутренних дел, и граф Тун, министр исповеданий, навлекли на себя неудовольствие первого министра, графа Рехберга, и принуждены были подать в отставку. Остальные министры решились не замещать этих должностей, сделавшихся вакантными, и таким образом прежний министр полиции, граф Голуховокий, принял под свое управление министерства вероисповеданий и внутренних дел с титулом государственного министра. Но Венгрии давалось положение отдельное от остальных провинций, потому надобно было назначить отдельного сановника для заведывания по Венгерской провинции теми отраслями дел, которыми стал заведывать по другим провинциям граф Голуховский. Этому министру венских дел дано было старинное имя венгерского придворного канцлера. Граф Рехберг предложил звание венгерского придворного канцлера графу Сечену, как венгерцу. Но граф Рехберг не знал, до какой степени не любят венгерцы графа Сечена, который до 1848 г. был приверженцем Меттерниха и горячо боролся против национальной партии, а в 1848 г. держал сторону австрийского правительства в войне против мятежных своих соотечественников. Теперь он мог бы воспользоваться предположением австрийских министров, что его имя произведет хорошее впечатление в Венгрии; но он не захотел извлекать выгоды для себя из их ошибки и отказался от звания венгерского придворного канцлера; на это место рекомендовал он человека, вполне разделяющего теперь его убеждения, барона Вая.

   Но, несмотря на высокое благородство графа Сечена, составлявшего диплом 20 октября, несмотря на то, что диплом этот содержал в себе крайние уступки, какие только может сделать австрийское правительство, опыт нового законодательства был холодно встречен народами. Такого результата следовало ожидать по изложенным нами отношениям австрийцев к населяющим Австрийскую империю немцам, славянам, венграм и итальянцам. Мы еще яснее убедимся в его неизбежности, если ближе познакомимся с характером преобразований, провозглашенных дипломом 20 октября.

   В то время, как мы пишем эту статью, постепенно обнародованы уставы для сеймов четырех провинций; Штирии, Каринтии, Зальцбурга и Тироля. Устав для Штирии явился первым, потому имел особенную важность в ходе окончательного установления мнений о новом устройстве. Это заставляет нас рассмотреть его с некоторою подробностию.

   По второй статье статута, "ландтаг состоит из представителей духовенства, дворян и больших землевладельцев, городов, торговых и промышленных палат и прочих общин". По четвертой статье, президент ландтага назначается императором, а не выбором самих членов ландтага. По статьям 9, 10, 11 и 12, духовенство посылает на ландтаг 8 депутатов, дворянство 12, города 10 депутатов, торговая и промышленная палаты 2 депутатов, остальные герцогства Штирии 12 депутатов. Таким образом, из 42 членов ландтага, двум первым сословиям принадлежит 18. Во всех важных вопросах все эти 18 членов стали бы подавать голос как один человек; чтобы иметь на своей стороне большинство, им нужно было бы привлечь на свою сторону из остальных членов ландтага только 4 или даже только 3 человек, потому что президентом, конечно, всегда будет епископ или аристократ, так что при равном разделении голосов его голос всегда дал бы перевес их партии. По 24 статье, права ландтага состоят в том± что он "по предметам, касающимся благосостояния и нужд Штирии, может выражать желания или жалобы страны и представлять предложения и просьбы или непосредственно императору, или чрез наместника". Таким образом, он имеет совещательный голос, или, точнее говоря, право представлять свое мнение на благоусмотрение центрального правительства, а решения правительства принимаются совершенно независимо от ландтага. По 27 статье, это отношение установляется еще определительнее: "ландтаг выражает мнения по всем предметам, в которых правительство обратится к нему за советом",-- таким образом, круг его деятельности, или, точнее говоря, круг дел, о которых он может представлять просьбы императору, определяется тем, о каких делах найдет нужным министерство советоваться с ним. Кроме этих дел, которые каждый раз указываются ландтагу волею министерства, он занимается совещаниями о постройке дорог и кадастровыми делами. Наконец он заведует раскладкою податей и повинностей по разным округам и общинам.

   Прибавим, что депутаты от городов избираются не прямо самими горожанами, а городскими начальствами; депутаты других общин, то есть сельских общин, также не поселянами, а начальствами общин.

   Следовавшие за этим уставом статуты Каринтии, Зальцбурга и Тироля были совершенно таковы же. Разница была только в числе членов сейма, соответственно разнице в величине и населении провинций. Но пропорция между представителями феодальных сословий и другими депутатами постоянно была такова же, как и в штирийском сейме: большинство было всегда обеспечено феодальным сословиям: так, например, тирольскому сейму положено было иметь всего 56 членов, по 14 от каждого из 4 сословий: духовенства, дворянства (которого почти нет в Тироле), горожан и поселян. При таком распределении представителей два феодальные сословия должны иметь большинство, хотя бы ни один из представителей горожан и поселян не присоединился к ним, потому что на их стороне был бы президент, голос которого решает при равном разделении голосов.

   Но областные сеймы занимаются только делами отдельных областей; по делам всего государства дан был им при центральном правительстве особенный общий орган, под названием государственного совета. Читатель помнит из прежнего нашего обозрения, что члены государственного совета назначаются по выбору областных сеймов; каждый провинциальный сейм посылает в государственный совет соразмерное важности своей провинции число таких поверенных. Областной сейм должен был выбирать не прямо самых членов государственного совета, а кандидатов на это звание, в тройном числе против количества членов, какое определено было брать в государственный совет от провинции. Например, если бы в государственный совет назначено было взять пять человек членов из Тироля, то тирольский сейм должен выбирать 15 человек, кажущихся ему достойными такого назначения. Австрийское министерство удержало за собою право окончательного выбора пятерых членов государственного совета из этого представляемого ему списка 15 кандидатов.

   Такая мера соответствовала назначению государственного совета; в самом деле, ему предоставлено было право "содействия" (Mitwirkung) по всем внутренним делам, превышавшим круг участия областных сеймов: через совещания государственного совета должны были проходить все вопросы о новых налогах, займах и законодательных мерах. Официальными разъяснениями было указано, что степень влияния государственного совета на все эти дела в точности определяется термином "содействия", которым обозначал диплом участие этого учреждения в государственном управлении. Разъяснено было, что "содействие" указывает на всегдашнюю готовность министров принимать к сведению мнение государственного совета. Но тут же было прибавлено, что "содействие" вовсе не означает "утверждения" или "согласия". Министерство оставляло за собой право поступать во всяком деле сообразно своему усмотрению, не стесняясь мнением государственного совета, если это мнение окажется не соответствующим правительственной надобности. Оно сделало государственный совет действительно собранием своих советников, мнение которых уважается, когда бывает хорошо, но не мешает надлежащему ходу дела, когда бывает неудовлетворительно. При таком условии государственный совет, получая возможность быть полезным для министерства, не мог служить препятствием к надлежащему порядку управления Австрийскою империею. Впрочем, на его совещание должны были предлагаться необходимые для государства меры только в обыкновенных случаях; а в чрезвычайных случаях, когда дело не терпело бы отлагательства или когда, по своему характеру или по своему отношению к публике, оно было бы не удобно для совещаний в многочисленном собрании, министерство оставляло за собою право делать все нужные распоряжения помимо совещаний с государственным аппаратом.

   Из всего этого мы видим, что австрийское правительство не отступало от оснований прежней системы, оставляло за собою всю прежнюю власть. Две важнейшие отрасли государственных дел,-- иностранная политика и военная часть,-- были оставлены на прежних основаниях. Новыми формами облекался ход дел только по внутреннему гражданскому управлению, да и тут новые формы оставались без всякой силы вредить продолжению администрации на прежних основаниях. Мы говорили выше, что диплом 20 октября был ошибкою со стороны австрийского правительства; но ошибку надобно видеть не в характере установлений, вводимых этим дипломом,-- нет, ошибка заключалась лишь в том, что австрийское правительство ожидало за него признательности от побежденных народов, думало, что делает им уступку. В этом своем предположении оно ошиблось.

   Диплом 20 октября был истолкован как признание австрийцев в невозможности продолжать систему, по которой управлялась Австрийская империя. В самой Вене формально провозглашалось это. Все венские газеты каждый день твердя