утверждаемы центральным правительством, которое, приняв их присягу, определяет и жалованье им. Ничего подобного не существовало в Венгрии при старинной конституции. Прибавлю, что по этим инструкциям, должно быть сохранено судоустройство, введенное Бахом и Шварценбергом, должна быть сохранена и финансовая система, введенная ими. Из этого вы поймете, почему инструкции барона Вая возбудили общее порицание в Пеште и по всей Венгрии. Спрашиваешь себя, чем все это кончится? Вероятно, провозглашением всей Венгрии находящеюся в осадном положении".

   

   Носились слухи, что министры венгерских дел в венском кабинете, граф Сечен и барон Вай11, выходят или увольняются в отставку и места их будут заняты предводителями умеренной венгерской партии, Деаком и Этвешом12. Действительно, Этвешу и Деаку были делаемы предложения вступить в кабинет, или по крайней мере было спрашиваемо у них, какова была бы их программа, если бы начались с ними переговоры о вступлении в министерство. Но если очень трудно было графу Рехбергу и другим влиятельнейшим лицам согласиться на программу Шмерлинга, столь близкую к прежней программе кабинета (переговоры с Шмерлингом длились недели три, если не больше), то соглашение их с Деаком и Этвешом представляется уже полною невозможностию. Читатель помнит, что говорили мы в прошлый раз о венгерских партиях: умеренная венгерская партия состоит из людей, действовавших вместе с Кошутом до той самой поры, когда в Венгрии провозглашена была республика,-- только этого шага не захотели они сделать, а в составлении всех законов 1848 года помогали они Кошуту. Мы говорили прошлый раз, что законами 1848 года Венгрия была обращена в государство, совершенно отдельное от остальной Австрии, так что венское правительство должно было находиться к венгерскому правительству в отношениях, какие имеет французское правительство к английскому или датское к шведскому. Шмерлинг был членом министерства, которое вело с венграми войну для отменения этих законов, а партия Деака и Этвеша составляла половину венгерских армий, сражавшихся тогда против австрийцев. Не только графу Рехбергу, который, как мы читали, кажется слишком либеральным для лиц, определяющих путь венского министерства, но и Шмерлингу, который едва мог по своему либерализму сойтись с Рехбергом, невозможно заседать за одним столом с Этвешом и Деаком. Потому Сечен и Вай остались на своих местах, и посольство Вая в Венгрию имело успех: ему удалось убедить,-- не венгров, а графа Рехберга,-- что надобно поступать осторожнее, чем хотели люди, думавшие возобновить осадное положение в Венгрии. Своих соотечественников барон Вай не мог склонить к уступчивости, но венское министерство из его отчета о состоянии умов на его родине увидело надобность дать венграм возможность устроить администрацию комитатов и явиться на Гранскую конференцию.

   Сначала скажем о Гранской конференции. Читатель помнит, что по диплому 20 [октября] предполагалось, чтобы избирательный закон для будущего венгерского сейма был составлен не венским министерством, а собранием тех венгерских магнатов, которые сочувствуют графу Сечену и графу Рехбергу. Но эти магнаты, или так называемая старая консервативная партия, обманулись в своем понятии о своих отношениях к чувствам венгров. Граф Сечен и барон Вай увидели, что собрание, составленное из членов одной их партии, было бы очень непопулярно и его решения были бы не приняты венграми. Предполагалось определить на Гранской конференции такие правила для выборов, чтобы на будущем сейме большинство принадлежало старой консервативной партии, как статутами сеймов по другим провинциям оно предоставлялось дворянству и духовенству. Оказалось, что напрасно и созывать конференцию из одних лиц, содействие которых было обеспечено. Умеренная национальная партия говорила, что явится на конференцию ни за чем иным, как только за провозглашением ненадобности и невозможности составлять новый избирательный закон, потому что закон 1848 года сохраняет полную силу. Барон Вай, посетив родину, убедил своих товарищей по кабинету, что хотя умеренная национальная партия не отступит от этого принципа, но без ее участия нельзя составить конференции, а отлагать конференцию значит поступать неблагоразумно. Венский кабинет уступил необходимости. Следующий отрывок из венской корреспонденции "Times'a", показывающий результаты поездки барона Вая, с тем вместе объяснит читателю причины, по которым была сделана уступка:

   

   "2 декабря кардинал-примас Венгрии разослал к некоторым влиятельным лицам (числом до 100 человек) приглашения собраться в Гране 17 декабря. "Целью собрания (говорит примас) будет решение вопроса об избирательном законе, по которому должен сформироваться сейм". Достопочтенный прелат пишет унылым тоном,-- оно так и должно быть, потому что три четверти его соотечественников отказывают в повиновении правительству. Положение дел в Венгрии -- чисто революционное".

   

   Мы не будем приводить всех известий о многочисленных демонстрациях, происходивших по всей Венгрии. Довольно будет сказать, что во многих местах сняты были австрийские гербы й заменены венгерскими; разумеется, не обходилось при этом без нанесения оскорблений снимаемым гербам, и австрийские начальства бездейственно смотрели на все это, потому что решительные меры повели бы к открытому восстанию. 17 декабря собралась в Гране конференция, созванная примасом; большинство лиц, приглашенных им, были люди старой консервативной партии, лишь меньшинство принадлежало к умеренной национальной партии; но общественное мнение так тяготело над собранием, что большинство молчало и молча принимало предложения меньшинства, ораторы которого прямо тем и начали, что избирательный закон 1848 года сохраняет свою силу и оставался до сих пор бездейственным лишь вследствие того, что законный порядок был отстраняем разными обстоятельствами и отношениями. Возражений против этого не было никаких, и потому конференция кончила все свои занятия в одно утреннее заседание, продолжавшееся не более трех с половиною часов. Она единогласно решила представить венскому правительству, что выборы на сейм должны быть произведены по закону 1848 года.

   Несколькими днями раньше Гранской конференции происходила так называемая "организация" пештского комитата. Читатель знает, что вследствие победы над венграми в 1849 году был отменен венгерский порядок администрации, главную черту которого составляло разделение страны на комитаты, самостоятельно управлявшие своими внутренними делами. Все лица, пользовавшиеся политическими правами, составляли так называемую конгрегацию или комитатское собрание, которое определяло бюджет комитата, выбирало всех комитатских чиновников и судей. Только в одну должность назначало центральное правительство или, по тогдашнему выражению, назначал король. Эта должность была звание верховного комитатского графа или жупана (Obergespan), бывшего президентом общих комитатских собраний и, кроме этой почетной обязанности, не имевшего почти никакой власти. Жупан созывал комитатские собрания в определенные сроки или по желанию жителей комитата. В промежутках от одного собрания до другого делами комитата управляла коми-татская комиссия, избираемая конгрегациею. До 1848 года политические права в Венгрии имели не все жители, а только дворяне, лица, пользовавшиеся дворянскими правами по своей профессии (учители, медики и другие люди, занимавшиеся трудами, требующими образованности) и граждане независимых городов. В 1848 году все политические права были даны всему населению Венгрии, без различия сословий. По завоевании Венгрии были уничтожены и комитатские комиссии, и комитатские конгрегации, и звание жупанов, и самое разделение Венгрии на комитаты. Страна была разделена на 5 округов, управлявшихся военным порядком и имевших главными своими начальниками генералов, командовавших войсками в округах. По диплому 20 октября, надобно было приступить к восстановлению комитатского управления. Мы видели инструкции, по которым предполагалось устроить это дело. Если бы инструкции были исполнены, то организация комитатов получила бы характер, несогласный с устройством, существовавшим до их уничтожения и администрация велась бы бюрократическим способом, как ведется в других провинциях Австрийской империи. Разница от управления, отменявшегося дипломом 20 октября, заключалась бы главным образом в том, что на место 5 больших округов учредилось бы, под названием комитатов, 39 не столь больших округов, совпадающих своими границами с границами прежних комитатов. Но для соблюдения сходства надобно было дать начальникам комитатов прежнее имя жупанов. Это имя необходимо заставляло назначить начальниками комитатов людей, пользующихся почетом в своих комитатах, потому что с названием жупана соединялось понятие сана очень высокого. При известном нам настроении умов, такое обстоятельство произвело результат, расстроивший все предначертания графа Сечена и барона Вая. Мы увидим ход дел по всей Венгрии из одного примера,-- из примера пештского комитата.

   Пештский комитат -- самый значительный в Венгрии по числу населения; еще более важности приобретает он оттого, что в нем лежит национальная столица, которая притом далеко превосходит все остальные венгерские города своею обширностию. Что решено в Пеште, обыкновенно бывает решено всею Венгриею. Президентом пештского комитата назначен был прежний жупан граф Каролый с титулом не жупана, а только администратора. Надобно объяснить смысл этой разницы. При Меттернихе, когда происходили несогласия между венским правительством и венгерским сеймом, комитатские комиссии отказывались исполнять распоряжения венского министерства, данные в противность сейму. Тогда венское министерство распускало непокорную комитатскую конгрегацию, отрешало непокорную комитатскую комиссию и отстраняло от должности непокорного жупана. Управление комитатом передавалось чиновнику австрийского правительства, называвшемуся администратором. По венгерским законам такая должность не существовала. Потому и титул администратора, данный теперь президенту пештской комитатской конгрегации, служил указанием, что надобности венского министерства продолжают стоять выше венгерских законов. Каролый не захотел принимать президентства в пештском комитате, когда узнал, что министры думают назвать его не жупаном, а администратором. Но через несколько дней согласился принять должность, увидев, что может сам изменить характер дела. Как смотрел он на положение Венгрии, обнаружилось уже самыми словами приглашения, которым он созывал комитатскую конгрегацию: он говорил, что из комитатского сейма, назначенного в 1848 году, многие члены убиты или умерли, потому, говорил Каролый, комитатская конгрегация сзывается для избрания новых лиц на вакантные места, оказывающиеся теперь в составе комитатского сейма 1848 года. Ясно было, что Каролый предполагает комитатский сейм 1848 года сохранившим законное существование, только на время устраненным от исполнения своих обязанностей разными отношениями, а теперь снова вступающим в свои права. 10 декабря собралась в Пеште комитатская конгрегация; о ее действиях мы не будем рассказывать сами, а только приведем отрывок из пештской корреспонденции "Indépendance Belge":

   

"Пешт, 11 декабря.

   Административная и политическая организация пештского комитата совершилась вчера с большою торжественностию. Весь город был в этот день украшен национальными знаменами, а вечером без всякого предварительного соглашения иллюминован; весь он принимал участие в этом важном акте, которым первый комитат Венгрии снова вступил, так сказать, во владение своими правами. Действительно, таков и был характер вчерашнего собрания. Прямо, не колеблясь, возвратились к законам 1848 года.

   При самом начале заседаний граф Каролый, назначенный администратором комитата, объявил, что снова вступает в ту самую должность, какую занимал в 1848 году и от исполнений которой в течение последних одиннадцати лет был устранен. Все собрание восторженно аплодировало этим словам, и после того уже нечего было говорить об инструкциях барона Вая. Сам собою разрешился и вопрос, о котором столь жарко спорили две недели тому назад: принимать ли графу Каролыю даваемый ему титул администратора или требовать, чтобы ему дали титул жупана: граф Каролый не получает теперь никакого титула, он просто восстановляет за собою титул и обязанности, принадлежавшие ему в 1848 году, а закон 1848 года не знает об администраторах, он знает только о жупанах.

   Таким образом, пока официальные газеты рассуждают, можно ли, и в какой степени можно, восстановить законы 1848 года, венгерские государственные люди восстановляют законы 1848 года. Теперь барон Вай разве только открытым военным действием мог бы воспрепятствовать этому восстановлению: венгры молча отстраняют инструкции и распоряжения, противные желанию нации.

   В заключение замечу один факт, не лишенный значения. В число членов новой комиссии пештского комитата выбран граф Владислав Телеки, бывший венгерским посланником во время диктатуры Кошута".

   

   Кроме выборов, конгрегация пештского комитата занялась также совещаниями о нынешнем положении дел, и приняла три решения. Во-первых, она определила, что барон Вай незаконно принял звание венгерского придворного канцлера; во-вторых, конгрегация решила, что налоги, установленные и собираемые без согласия сейма, собираются неправильно; в-третьих, она объявила, что надобно как можно скорее собраться сейму на основании законов 1848 года и что все эти законы должно признавать сохранившими свою силу.

   Почти все другие комитаты уже последовали или решились следовать примеру пештского комитата. Вот из венской корреспонденции "National-Zeitung" отрывок, объясняющий положение, в которое поставлены дела решениями комитатских конгрегации и Гранской конференции:

   

"Вена, 20 декабря.

   После Гранской конференции увеличилась деятельность венской придворной канцелярии: старая консервативная партия надеется укрепиться так, чтобы не выпустить власть из своих рук; но, не рискуя ошибиться, можно сказать, что на предстоящем сейме будут господствовать приверженцы законов 1848 года и что сейм этот разве лишь по необходимости уступит центральному правительству какие-нибудь из прав, приобретенных тогда. Надобно думать, что тут все зависит от внешних отношений Австрии: если сохранится мир, то венгры могут согласиться на условия, довольно выгодные для Австрии; если же будет война, то венгры постараются приобрести себе самостоятельность. Теперь взимание всех косвенных налогов в Венгрии стало делом сомнительным, а следующей весною венгры, быть может, не станут платить и налога с земель, которые засеваются табаком. Что станет делать с этим обессиленное министерство финансов?"

   

   Будущий ход дел в Венгрии,-- не в одной Венгрии, а в целой Австрийской империи,-- зависит еще больше, чем от вопроса о войне или мире с Италиею, от другого отношения, судить о котором чрезвычайно трудно,-- от примирения или от возникновения прежней борьбы между венграми и невенгерским населением прежнего Венгерского королевства. Читателю известно, что вражда всех невенгерских национальностей, в особенности сербов и кроатов, с венграми была коренною причиною торжества Австрийской империи в 1849 году. В статье, которую найдет читатель в нынешней книжке "Современника", г. Костомаров 13 говорит, что история не знает безусловно правых и безусловно виновных, что каждая нация, каждое сословие, каждая партия бывают правы с своей точки зрения. Очень может быть; но зато история знает различие между действиями, ведущими к предположенной цели или отнимающими возможность достичь ее. Результат показал, что венгры и южные славяне поступали в 1848 году в своих отношениях друг к другу очень безрассудно -- так безрассудно, что едва ли можно решить, которая сторона была безрассуднее. Мы перечитывали теперь два лучшие сочинения о причинах этой борьбы,-- одно, писанное венгерцем в защиту венгров, другое, писанное сербом в защиту южно-венгерских славян: ""Die serbische Bewegung in Südungarn", изданное без имени автора, и "Histoire politique de la révolution de Hongrie par Daniel Iranyi". Странное, неправдоподобное впечатление произвели на нас эти апологии, обе написанные людьми очень умными, отлично знакомыми с делом. Когда мы читали книгу венгерца, доказывающего, что справедливость была на стороне венгров, что сербы и кроаты или вовсе не имели причин к недовольству, или получили полную возможность примириться с венграми перед началом войны,-- нам казалось, что справедливость вся на стороне сербов и кроатов, что венгры, притеснявшие их прежде, не хотели весною 1848 года удовлетворить их основательным требованиям, поставили их в необходимость начать войну и поддерживать противников венгерской независимости14. Когда мы читали книгу серба, доказывающего те самые мысли, к которым привела было нас книга венгерца, написанная против этих мыслей,-- когда мы читали апологию сербов и кроатов, нам стало казаться напротив, что венгры предоставляли славянам все, чего хотели славяне, что у сербов и кроатов не оставалось никаких серьезных причин враждовать против венгров, когда они начали войну с венграми. Такая странная противоположность впечатления, производимого книгою, с впечатлением, какое имел в виду автор, служит самым ясным доказательством безрассудства тогдашних претензий нации, которую он защищает.

   У нас, по нашей славянской крови, господствует между людьми, мало знакомыми с подробностями тогдашних событий, расположение винить исключительно венгров, оправдывая славян. Просим же читателя прочесть хотя следующие отрывки из книги серба,-- мы переводим страницы, излагающие важнейший момент дела,-- момент, которым, по справедливому замечанию самого автора, решена была в уме сербов необходимость воевать против венгров.

   Предварительно надобно заметить, что только с половины марта 1848 года национальная мадьярская партия увидела в своих руках власть над судьбою Венгерского королевства и могла приняться за коренные реформы. Все в Венгрии изменялось этою национальною партиею. Она уничтожала крепостное право почти без выкупа. Масса славянского населения в Венгрии состояла тогда из крепостных крестьян; если какая из наций Венгерского королевства получала наибольшую выгоду от этой реформы, то, конечно, славянская нация; если приносились тут в жертву интересы помещиков, то наибольшую часть этой жертвы должны были нести люди мадьярской нации, потому что в сословии помещиков было несравненно больше мадьяр, чем славян. Точно таковы же были все другие реформы, которые начал производить весною 1848 года венгерский сейм, состоявший почти исключительно из мадьяр; если какая нация наиболее выигрывала от каждой из этих реформ, то, без всякого сомнения, славянская. Откуда мы выводим такие заключения? Из книги, написанной сербом, из фактов, им перечисляемых. Если вы хотите убедиться, что действительно такие выводы следуют из его рассказа, прочтите следующий очерк впечатления, произведенного на его соплеменников, венгерских сербов, реформами, начатыми мадьярскою национальною партиею:

   

   "Неудовольствие против венской системы так глубоко коренилось во всех слоях (сербского) общества, было так одинаково во всех (сербских) партиях, что и здесь (в краю Венгрии, населенном сербами) точно так же, как в Пресбурге (то есть в тогдашней столице мадьярства), оборот политических дел превозмог на минуту национальные антипатии и желания. И в городах, и в селах (сербских) стремились воспользоваться приобретенными правами, и серб становился в ряды (национальной гвардии) подле мадьярского поселенца. Все неудовольствие казалось исчезнувшим. В Нейзаце и Темешваре (двух главнейших городах сербского края) были с восторженными криками приняты 12 статей пештской просьбы 16 марта (просьбы, составленной мадьярами и излагавшей программу крайней мадьярской партии, той самой, которая имела своим предводителем Кошута); в Нейзаце реформы (сделанные мадьярским сеймом) были приветствованы 101 пушечным выстрелом, и духовенство четырех исповеданий (католического, православного, протестантского и еврейского) отправило благодарственную службу за совершившиеся события, о которых каждый твердо думал, что они прекратят борьбу национальностей. Если некоторые города (сербские) в своих благодарственных адресах (мадьярскому сейму) прибавляли желание, чтобы сербский язык, сербская вера оставались неприкосновенны, то они прибавляли это в несомненной уверенности, что новое (мадьярское) министерство не может и не будет поступать иначе, как по этому принципу" ("Die serbische Bewegung", стр. 49--51).

   

   Читая эти страницы сербской апологии, вы никак не можете ожидать, что через пять страниц, в которых нет ровно ни одного факта, сколько-нибудь относящегося к мадьярскому делу, автор скажет: "и так война была решена". Чем же решена была она? По его собственному изложению -- вот чем. Средоточием общественной жизни у венгерских сербов был тогда Нейзац. Мы уже читали, что, подобно другим сербским городам, он принял начатые мадьярским сеймом реформы с восторгом; был составлен адрес с выражением сочувствия и признательности нейзацких сербов и с выражением их желаний; была выбрана депутация для поднесения этой просьбы мадьярскому сейму; она явилась в залу мадьярского сейма, была встречена при входе, была сопровождаема при выходе из залы единодушными криками восторга и сочувствия всего мадьярского сейма, получила уверения, что будут исполнены все желания сербского народа,-- и вот этим-то приемом сербской депутации обнаружилась для этой депутации и для всех венгерских сербов необходимость воевать с мадьярами. Вы не верите? вы думаете, что наши слова -- насмешка над здравым смыслом? Извольте же читать следующий буквальный перевод из книги серба, которою мы руководимся:

   

   "В Нейзаце изложили желания сербской нации в 17 пунктах и решили предложить их к принятию пресбургскому сейму через депутацию. Умеренность этих желаний по вопросу о языке и расположенность к примирению выражается в следующем требовании, которое было поставлено первым.

   Как признают сербы дипломатическое значение мадьярской народности, точно так ожидают они и признания и уважения своей народности в отношении к их внутренним делам.

   Вопрос о желании или нежелании принадлежать к Венгерскому королевству не был и возбуждаем. Никому не приходило в голову думать об отделении от Венгрии.

   8 апреля явилась эта депутация в заседание сейма, была представлена ему Людвигом Кошутом и встречена единогласными приветствиями всех членов сейма.

   Александр Костич, оратор депутации, выразил от имени 12 тысяч нейзацских сербов ожидание, что сейм одобрит представленную просьбу, и объявил, что сербская нация готова жертвовать имуществом и жизнью за Венгерское королевство.

   Кошут отвечал с министерской скамьи, что народности будут уважаемы, но что каждому понятно, что мадьярский язык должен быть одною из связей, соединяющих все части Венгрии; что мадьяр охотно предоставляет сербам участие в свободе, которую приобрел, но за то справедливо надеется, что его язык -- связь, соединяющая с ним нации, с которыми он делится свободой".

   

   Палата проводила криками eljen! удаляющуюся депутацию. Но министром были сказаны слова, не располагавшие сербов думать, что либеральное министерство хочет прекратить угнетение сербского языка. Горечь этой мысли усиливалась оскорбительностью фразы, которая породила впоследствии столько непримиримой ненависти и отняла столько симпатий у произносивших ее,-- фразы, исполненной несправедливого самохвальства. Мадьяр говорил, что охотно дает сербам "участие" в свободе, которую приобрел "он". Известно было, что переворот в ходе дел для всей Австрии решен был венскими событиями и что победа либеральной партии венгерского сейма была только следствием венской победы. Но независимо от надменного самохвальства, оскорбительность этой, повторявшейся потом в бесчисленных речах, фразы придавалась тем, что она косвенно говорила о супрематстве мадьярского племени. Поэтому депутация покинула залу с неприятной уверенностью, что правительство считает мадьярскую нацию выше сербской и что с мадьярской точки зрения считается добровольною милостью согласие мадьяр не исключать сербов от пользования новыми правами. Депутация решила отправиться в квартиры министров, чтобы получить более точные объяснения.

   

   "Министр-президент принял их как депутатов верного "венгерского" города Нейзаца и уверял их, что будут уважены все их желания, какие только согласны с интересами Венгерского государства.

   Кошут сказал: "господа! вы требуете уравнения с благородною мадьярскою нациею. Это справедливо, и мадьярская нация охотно согласится, чтобы вы разделяли с нею все политические права".

   "Мы считаем нужным, г. министр, сказал один из депутатов, обратить ваше внимание на то, что живущие в Венгрии сербы ожидают также признания священнейшего из своих обычаев -- своего языка. Сербская нация совершенно различна от мадьярской и не желает несправедливого, когда хочет быть признана за отдельную нацию, как сама признает мадьярскую, с которою готова оставаться в одном государстве, под одним законом".

   "-- Что разумеете вы под словом нация?" -- спросил министр.

   "-- Племя, имеющее свой особый язык, свои нравы, обычаи, свое развитие и столько сознания, чтобы хранить их",-- отвечал депутат.

   "-- Мы не желаем иметь особого правительства,-- сказал другой депутат.-- Одна нация может быть разделена между несколькими правительствами, и несколько наций могут быть соединены под одним правительством. Пример первого -- немцы, доказательством второго служит Трансильвания, не говоря о всей Австрии".

   Министр, легко раздражавшийся всяким возражением, казался нерасположен продолжать это прение и коротко сказал, что интерес мадьяр* ской нации требует, чтобы, кроме нее, не считалось другой нации в государстве.

   Третий депутат обратил внимание министра на брожение между южными славянами, усиливающееся уже несколько лет. "Я боюсь, что оно приведет к явному разрыву, продолжал он, если южные славяне увидят себя обманувшимися в ожидании, что новое положение дел прекратит стеснение их языка; они станут искать в другом месте признания прав, если откажет им Пресбург".

   "-- В таком случае решит меч", отвечал Кошут и удалился в свой кабинет.

   Эта минута породила сербскую войну со всеми ее ужасами и опустошениями".

   

   Этот рассказ будет вполне оценен читателем, когда мы разъясним специальный смысл слова "нация" в тогдашней политической терминологии Венгерского королевства. Читатель видит, что сами сербы совершенно соглашались, чтобы в совещаниях сейма и в государственных делах мадьярский язык оставался официальным: они желали только того, чтобы их самих не стесняли в употреблении сербского языка, и читатель видел, что мадьярский сейм совершенно согласен был с этим требованием. С этого и начался разговор между сербскою депутациею и Кошутом на квартире Кошута. Странно после этого дальнейшее прение о слове "нация". Что тут толковать, нация или не нация сербы, когда мадьяры с первого же слова говорят, что сербская национальность будет для них священна? Но вы видите, что Кошут совершенно растерялся и заговорил совсем иным тоном, когда сербские депутаты сказали, что сербы хотят составлять "нацию". Дело в том, что по официальной терминологии Венгерского королевства слово "нация" обозначало не народность, а государство, относилось не к языку, а к независимому правительству. По этой терминологии Бавария, Вюртем-берг и Баден составляют три нации, а французы, итальянцы и немцы, населяющие Швейцарию, составляют одну нацию, именно швейцарскую нацию, то есть, по нашему способу выражения, Швейцарское государство. Когда сербы заговорили мадьярам: "мы хотим составлять нацию", мадьяры поняли под этим словом желание сербов составить отдельное королевство, оторваться от Венгрии, чего сербы вовсе не хотели. Разве не знала сербская депутация, что своим образом выражения она возбудит в мадьярах совершенно не то понятие о своих чувствах, какое хочет возбудить? А если б она и не знала этого (чего нельзя предположить), то ведь Кошут прямо указал на это. Почему же сербские депутаты продолжали употреблять слово, не соответствовавшее надобностям их дела? Сербская депутация как будто нарочно подыскивала предлог для ссоры, как будто нарочно затеяла ненужный спор, чтобы договориться до надобности начинать войну. Если можно что-нибудь сравнить, по удивительной нелепости, с этим совершенно диким упрямством в употреблении ошибочного термина, то разве только удивительную наивность, с которою сербский историк выставляет смертель-нейшею обидою для сербов со стороны мадьяр употребленное мадьярами выражение, что мадьяры с радостию дают сербам участие в приобретенных правах. Казалось бы, что тут обидного? "Нет, говорит сербский историк, как смели сказать мадьяры, что дают нам участие в своих правах?" Да как же иначе было выразиться мадьярам?

   Таковы оказываются причины, возбудившие сербов к войне с мадьярами весною 1848 года. Нельзя найти ничего более неосновательного, более напрасного. Новыми реформами отстранялась всякая надобность вражды, но сербы начали войну и, восторжествовав над мадьярами, увидели себя в положении, худшем того предшествовавшего реформам положения, за которое стали воевать с мадьярами, когда оно прекращалось реформами, предпринятыми мадьярским сеймом без всякого принуждения от сербов.

   Но мы уже говорили, что в таком безрассудном свете представляется образ действий южных венгерских славян в 1848 году лишь по изложению дел самими этими славянами, пишущими в свое оправдание. Если же мы станем читать книги об этом предмете, написанные мадьярами в защиту мадьярской стороны, то мы увидим, что и мадьяры были не менее безрассудны: в мадьярских книгах прискорбное впечатление производит тщеславие, с которым мадьяры хвалятся, что историческая справедливость и юридические документы были на их стороне, когда при всем том и самим мадьярам и славянам до реформ 1848 года было тяжело.

   С той поры многое изменилось, как уверяли нас в последнее время и мадьяры, и южно-венгерские славяне. Газеты уже несколько лет наполнялись описаниями демонстраций, выражавших примирение кроато-сербской национальности с мадьярскою. Мадьяры основывали на свой счет славянские училища, библиотеки, музеумы для славян; устраивали славянские спектакли и являлись на них, чтобы аплодировать славянским звукам; устраивали процессии, в которых славянские знамена развевались вместе с мадьярскими; то же делали и славяне в честь мадьяр. Много было торжеств, на которых славянское население фратернизировало с мадьярским. Всему этому соответствовали и программы о устройстве Венгерского королевства, составлявшиеся предводителями мадьярской национальной партии.

   Сущность мадьярских предложений такова: каждый сельский округ и каждый город управляют своими делами совершенно самостоятельно, без всякого постороннего вмешательства, и сами решают, на каком языке должно быть ведено преподавание в школах, содержимых на общественный счет, на каком языке должны быть производимы административные и судебные дела; иначе сказать, в сербских селах и городах должен господствовать сербский язык, в словацких -- словацкий, в румынских -- румынский, в мадьярских--мадьярский; но каждому частному человеку предоставляется основывать школы с своим национальным преподаванием, объясняться в суде и с должностными лицами на своем родном языке. Точно то же определяется и для каждого комитата: официальный язык комитата -- язык большинства его жителей, а люди других национальностей ведут дела в комитатских судах и с комитатскими правительственными местами каждый на своем языке. Каждый сельский округ или город сносится с комитатом на таком языке, на каком хочет сам, и каждый комитат сносится с центральным правительством, также на каком хочет языке. Наконец и в совещаниях центрального правительства каждый из членов этого правительства говорит на таком языке, на каком ему самому приятнее. Если всего этого еще мало для ограждения национальности, то люди каждой национальности могут составлять союз для ограждения своей национальности от всяких притеснений, для содействия ее развитию или для доставления ей всего желаемого влияния на ход государственного законодательства и управления. При этом надобно заметить, что государственный сейм, управляющий делами, составляется из депутатов, выбираемых разными краями государства пропорционально населению, так что число представителей каждой национальности будет составлять в сейме приблизительно такую же пропорцию, какая принадлежит людям этой национальности в общем населении Венгрии. Если славян в Венгрии больше, чем мадьяр, то и на венгерском сейме славянских депутатов будет больше, чем мадьярских, а все законодательство и управление государственное зависит от большинства депутатов.

   Что же теперь будет? что возьмет верх в отношениях между мадьярами и венгерскими славянами? прежние ли предания об угнетении славянской народности мадьярами будут руководить действиями венгерских кроатов и сербов, или пойдут славяне по недавнему пути примирения? Быть может, опыт последних 12 лет не пропадет даром; но есть признаки, заставляющие предполагать, что венское министерство успеет склонить южных славян к борьбе с венграми, как склонило их весною 1848 года.

   Надобно сказать, что сами венгры обнаружили наклонность повторить прежнюю свою ошибку. Одною из главных причин, по которым не могут они принять устройства, предначертанного дипломом 20 октября, они выставили то, что Венгерское королевство не восстановлено в границах 1848 года, не присоединена к нему Сербская Воеводина, отделенная от него после победы австрийцев, и не восстановлено соединение Трансильвании с Венгерским королевством, совершенное в 1848 году. Следует объяснить национальное положение в этих двух областях.

   Южный край прежнего Венгерского королевства распадается на две половины, восточную и западную, из которых каждая имеет свои очень значительные особенности по отношению к вопросу о национальностях.

   В западной половине, в так называемых королевствах Кроатском и Славонском, все население -- славяне, не перемешанные ни с каким другим племенем. Мадьяры признают за этою землею право составлять отдельное целое, соединенное с Венгерским королевством только федерациею. Если бы дело шло лишь об этом, мадьяры и кроаты легко согласились бы в своих желаниях. Но на юг от Кроации и Славонии лежит еще австрийская провинция, населенная тем же племенем,-- Далмация, давно отделенная австрийцами от Кроации с Славониею и от Венгерского королевства. Она желает соединиться с Кроациею и Славониею, которые также желают, чтобы она была возвращена к ним. Посмотрите же, как запутывается дело этим обстоятельством. Жителям Кроации и Славонии кажется, что самый верный способ исполнить общее желание их и Далмации будет -- выпросить согласие венского министерства на это соединение. Они уже отправили в Вену депутацию с просьбою о том, и газеты говорят, что венское министерство приняло депутацию благосклонно. Если оно исполнит просьбу, оно, вероятно, привлечет славян Кроации и Славонии на свою сторону и приобретет возможность обратить их против мадьяров, как обратило в 1848 году.

   Другой шанс к тому же самому представляется отношениями восточной половины южного края Венгрии или так называемой Сербской Воеводины. Эта провинция, составлявшая прежде несколько комитатов Венгерского королевства, населена не одними славянами, как Славония и Кроация: славяне, которые многочисленнее каждого из других племен этого края, населяют однакоже только западную часть его, да и то не всю,-- узкая полоса по северному краю Сербской Воеводины населена венграми; восточная часть Сербской Воеводины населена румынами; кроме того, и в румынской, и в сербской половинах Сербской Воеводины находится много городов, главное население которых составляют мадьяры. Но из этих трех племен славяне, будучи самым многочисленным, имеют стремление господствовать во всей области, как мадьяры имели до 1848 года стремление господствовать во всей Венгрии. Славяне Сербской Воеводины -- сербы,-- по своему языку составляют одно племя с славянами Кроации и Славонии; но эти славяне, вообще называемые кроатами,-- католики, а сербы в Воеводине -- православные. Мадьяры уверяют, что различие исповеданий помешало бы кроатам и сербам составить одно целое; по всей вероятности, это правда, по крайней мере относительно нынешнего поколения. Но, будучи разделены, кроаты и сербы не имеют случая почувствовать, что не могли бы совершенно сойтись между собою, пока не перевоспитаются; они только еще сочувствуют друг другу, не встречая поводов к раздору. Если сербы Сербской Воеводины вздумают бороться с мадьярами, кроаты непременно захотят помогать им,

   Возможность борьбы кроатов с мадьярами лежит в отношениях не самих кроатов к мадьярам, а в отношениях Далмации к австрийскому правительству и в делах Сербской Воеводины. Но сербы Сербской Воеводины могут быть вызваны на борьбу неосторожностью мадьяр по отношению к ним самим. Мы говорили, что Кроация и Славония до 1848 года не входили в состав собственно Венгерского королевства, а были особенным краем, соединенным с этим королевством, что мадьяры и теперь не имеют претензии вводить этот край в состав Венгерского королевства иначе, как по формалыному договору с кроатами. Не так думают они о Сербской Воеводине, которая входила прежде прямым образом в состав собственно Венгерского королевства. Они прямо говорят, что Сербская Воеводина должна быть возвращена к нему без всяких переговоров с нею: они полагают, что большинство жителей Сербской Воеводины горячо разделяют такое желание. В этом они ошибаются. Очень может быть, что, если спросить теперь самих сербов и румынов Сербской Воеводины, захотят ли они возвратиться в состав Венгерского королевства, они скажут, что согласны на это. Но говорить об этом, не спросив их, как делают мадьяры, значит -- оскорблять их самолюбие, раздражать их. Сколько бывает таких случаев, что люди неспрошенные начинают говорить "нет" только потому, что не были спрошены заблаговременно. Нельзя не опасаться за развитие отношений мадьяр к Сербской Воеводине: их опрометчивыми словами о ее присоединении, вероятно, уже значительно испорчено дело, которое могло бы устроиться очень согласно при большей осмотрительности.

   Но и при всевозможной осмотрительности мадьяр в отношении к сербам Воеводины представляется сильное сомнение в том, показалось ли бы для венгерских сербов приятно присоединение к Венгрии. Эти сербы составляют небольшую часть великого сербского племени, главная масса которого живет в пределах Турецкой империи. Давно уже думает оно о соединении в одно государство, зерном которому послужит нынешнее Сербское княжество. Сербы княжества в 1848 году помогали венгерским сербам. Мадьяры не могут достичь осуществления своих желаний без победы над австрийскими вэйсками. Борьба мадьяр с австрийскими войсками повела бы сербов Турецкой империи к мысли о соединении, и венгерские сербы почувствовали бы влечение соединиться с своими турецкими единоплеменниками.

   Если трудным представляется дело Сербской Воеводины, то и трансильванские отношения оказываются подобно сербским. Мадьярское племя населяет две местности, разрезанные одна от другой иным племенем. Главная масса мадьяр занимает центральную часть собственно Венгерского королевства. Другая, несравненно меньшая масса мадьяр занимает восточную часть Трансильвании. Связанные между собою горячим национальным чувством, эти две группы мадьярского племени не могут вынести мысли, чтобы не составлять им обеим одного целого. Но как юго-западная граница собственно Венгерского королевства занята славянским племенем, так восточная и юго-восточная часть его занята румынским племенем; оно же занимает все пространство Трансильвании на запад от мадьярского края Трансильвании и составляет огромное большинство ее населения. Присоединить Трансильванию к Венгрии -- значит положить новое препятствие соединению целой трети румынского племени с двумя другими третями его, уже соединившимися в одно государство. Как венгерские сербы могут соглашаться на свое присоединение к Венгерскому королевству, только пока не имеют близкой надежды на соединение свое с турецкими сербами в одно государство, так трансильванские румыны могут соглашаться на присоединение Трансильвании к Венгрии, лишь пока не имеют близкой надежды соединиться с Валахо-Молдавским государством.

   Читатель видит, как трудно ожидать, чтобы мадьяры не встретили в южных славянах и румынах сопротивления своим желаниям, если останутся при мысли восстановить Венгерское королевство в прежних границах и присоединить к нему Трансильванию. Единственным выходом из всех затруднений было бы, если бы они решительно приняли идею федеративного устройства земель, лежащих по Дунаю от Пресбурга до Черного моря. Тогда они нашли бы сочувствие и в кроатах, и в сербах, и в румынах, и в чешско-словацком племени, населяющем северный край Венгерского королевства. Кто принимает федеративную мысль, находит разрешение всех запутанностей. Северо-западный край союза составляет земля чешско-словацкого племени; к юго-востоку от него лежит земля мадьярского племени, два куска которой легко могут быть соединены узкою полосою мадьярских поселений, почти непрерывно идущих от западной массы мадьярской земли к восточной трансильванской массе ее; на юг от мадьярской земли лежит сербская; к востоку от сербской -- болгарская; к северу от болгарской и к востоку от мадьярской -- румынская. Все эти земли почти равны между собою по населению, простирающемуся у каждого племени от 5 до 7 миллионов, немногим больше или немногим меньше. Но трудно сказать, скоро ли увидят надобность принять такое воззрение мадьяры, мечтающие о прежних границах Венгерского королевства, соединенного с Трансильваниею, мечтающие о государстве, которое было бы соединено с частями словацкой, сербской и румынской земель. На близость мадьяр к принятию федеративной идеи указывают всеобщие газетные слухи о сношениях мадьяр с турецкими сербами и с правительством Валахо-Молдавского государства; но против этого говорят претензии мадьяр восстановить свое королевство в прежнем объеме. Можно полагать, что сами мадьяры расходятся между собою во мнениях и надеждах по этим вопросам. Мы не хотим предугадать, какое мнение одержит верх между ними; а интересно было бы и предугадать, потому что при одном решении дело пойдет совершенно иначе, чем при другом.

   Об Италии, как и в прошлом обозрении, мы не имеем сказать почти ничего нового. Гаэта все еще держалась, по последним известиям, какие были во время составления этого обзора. С ее падением прекратятся и внутренние беспорядки, производимые надеждою приверженцев прежнего правительства на возможность восстановить его следующею весною при помощи Австрии. Французская эскадра все еще продолжала запрещать итальянскому флоту начать осаду крепости с моря, и газеты теряются в догадках о том, какие побуждения имеет император французов, действуя таким образом. Нам кажется, что гадать тут не о чем: он продолжает следовать политике, которой неуклонно держался с самого Виллафранкского мира.

   В самой Франции успел уже сильно охладеть интерес, возбужденный декретом 24 ноября, говорившим о расширении прав свободного прения в законодательном корпусе по политическим вопросам. Оказалось, что основателен был взгляд полуофициальных газет, объяснявших, что ошибаются партии, придающие этому декрету слишком большое значение. Когда все убедились, что он действительно не предназначен к произведению значительных перемен в существующем устройстве, то, естественно, перестали много заниматься им. Следующий отрывок из парижской корреспонденции "Times'a" сообщает подтверждаемые другими газетами известия о способе, каким произошел декрет:

   

"Париж, 4 декабря.

   Какова бы ни была истинная причина императорского декрета 24 ноября, какова бы ни была ценность данных в нем уступок и каков бы ни был дух, в котором будут исполняться эти уступки, но достоверно то, что происхождение декрета надобно приписывать исключительно и единственно самому императору Наполеону. Он задумал и выработал свои планы в молчании и уединении; за исключением одного человека, никто не знал о его намерении, пока он открыл его своим изумленным министрам 23 ноября.

   Всем известно, что у императора есть своя особенная, очень оригинальная манера действовать. По привычке приобретенной в молодости, или по натуре, он всегда любит делать сюрпризы. Освобождение Абд-эль-Кадера, переворот 2 декабря, война с Австриек), присвоение Савойи и Ниццы и декрет 24 ноября -- все это было сделано одинаковым способом. Я сказал, что один человек был отчасти посвящен в тайну незадолго перед тем, как она должна была обнародоваться, когда проект был уже обдуман и готов к изложению на бумаге. Этот человек был Валевский, тот самый, который, к своему величайшему удовольствию, сидит теперь на кресле, покинутом г. Фульдом, одним из его милейших друзей,-- г. Валевский занял его место во имя своей долгой и искренней дружбы. Г. Валевский был порядочно удивлен, когда император сказал ему, что он сделал и хочет сделать. Но г. Валевский видел в своей карьере столько удивительного, что его удивление чему бы то ни было не бывает продолжительно, а скромность, которою обладает он в высокой степени, внушила ему -- выслушать и согласиться.

   Когда министры собрались 23 ноября под председательством императора, ничто в лице и в осанке императора не обнаруживало его намерений. Но он не замедлил изложить свой проект. Он сообщил министрам, что пришел к убеждению, состоящему в том, что правительство, своевременно не делающее благоразумных уступок и желаемых страною реформ, ослабляет себя. Он сказал, что не желает доводить сопротивления реформам до крайности. Он сказал, что такие люди, как, например, Беррье. могли быть членами палаты депутатов при орлеанской монархии, а легитимисты и орлеанисты могли заседать в республиканских собраниях 1848--1851 гг., и что он не видит причины, почему люди, приносящие Франции честь своими дарованиями и честностью, не могли бы выступить и принять участие в делах нации. Он объявил, что ему надоела "палата в Жюбиналевском роде" (Chambre Jubinal -- таково буквальное его выражение, как меня уверяют) и что ему нужна палата другого рода. Сделав еще несколько замечаний, император прочитал свой декрет. Если бы среди комнаты, в которой заседали министры, упала бомба, они не изумились бы и не испугались бы так. Но сомнение было невозможно: император положительно объявил, что законодательному корпусу должно быть дано право свободно обсуждать адрес в ответ на тронную речь и произносить мнение о внутренней и внешней политике правительства. Министрам нечего было делать, они должны были покориться и покорились.

   Г. Морни заговорил, обращаясь к императору. Он усердно советовал его величеству подумать и не пускаться в уступки, слишком поспешные или большие, и т. д. Морни предлагал свою мысль о том, в чем могут состоять уступки. Она состояла в том, чтобы "Монитёру" разрешено было печатать вполне поения законодательного корпуса; но итти дальше он не был расположен. Г. Барош побледнел, услышав декрет, а г. Бильйо, бывший либерал, бывший республиканец, бывший защитник свободы прений и свободы печатного слова, не мог, как рассказывают, произнести почти ни одного слова от изумления. Г. Руэ, министр общественных работ, смотрел так, как будто бы горько слушать ему такие речи. Г. Морни снова выступил на защиту товарищей. Он спросил императора: что он думает сделать, если нынешняя палата в своем ответе на тронную речь выразила бы неодобрение политики его величества? Император сказал, что в таком случае он распустил бы палату и апеллировал бы к нации.-- "Но что сделаете вы, государь, продолжал Морни, если новая палата также не одобрит политику вашего величества?" -- "В таком случае я уступил бы и принял бы политику, предлагаемую представителями нации", не колеблясь, сказал император. Я полагаю, что этот рассказ буквально точен. Г. Жюбиналь -- депутат, необыкновенно усердный в приверженности к правительству. Он не считается великим оратором или великим государственным человеком, или великим мудрецом, и упоминание о нем довольно позабавило публику. Министры не согласны между собою и не довольны. Они видят впереди что-то мрачное, и бодрость их упадает. Неудивительно это. Вообразите себе Бароша, Бильйо, Морни и т. д. перед лицом Беррье, Манталамбера или Тьера при свободе прений!

   Представляется вопрос, будут ли немедленно назначены выборы для составления новой палаты. Спрашиоать мнения у нынешней палаты -- значило бы спрашивать мнения не страны, а нескольких официальных лиц, под влиянием которых находятся остальные члены.

   Если император действительно желает спросить мнение страны, то надобно распустить нынешнюю палату, запретить префектам излишнее вмешательство в выборы и созвать палату, избранную свободно.

   Вам, вероятно, любопытно будет узнать, как эти реформы приняты конституционною партиею, то есть легитимистами и орлеанистами. Чистые легитимисты возмущаются мыслью, что кто-нибудь, кроме их претендента, делает уступки нации. Они не довольны не самим декретом, а тем, что на нем выставлено другое имя. Из орлеанистов некоторые не доверяют ничему, происходящему от нынешнего правительства. Другие соглашаются принять декрет, как первый шаг к дальнейшим уступкам. Эту первую уступку не считают они значительной, но думают, что не надо безусловно отвергать ее".

   

   Читатель знает содержание декрета: им давалось законодательному корпусу право выражать мнение о политике правительства и определялось, что прения, происходящие в законодательном корпусе, должны печататься в "Монитёре" вполне и могут быть также вполне перепечатываемы из него всеми газетами, между тем как прежде печатались только краткие протоколы заседаний. Сама по себе эта перемена не возбудила бы особенного интереса, но причина, из которой возникла она,-- сознание императора французов, что при нынешнем состоянии умов во Франции нужны конституционные реформы,-- этот факт возбуждал предположение, что декрет 24 ноября служит только предисловием к дальнейшим уступкам общественному мнению. Такое мнение подкреплялось назначением Персиньи, либеральнейшего из людей, близких к императору, на место министра внутренних дел. Ждали преимущественно двух распоряжений от влияния Персиньи: возвращения свободы прений газетам и распущения прежнего законодательного корпуса для того, чтобы могла образоваться палата из лиц, более самостоятельных. По слухам, сам Персиньи считал новые выборы в законодательный корпус делом надобным. Как бы то ни было, но правда осталась на стороне полуофициальных газет, с самого начала объяснявших, что ошибочны предположения публики об отменении закона, подчиняющего газеты административному вмешательству, и о произведении новых выборов в законодательный корпус. Новый министр внутренних дел мог только обещать, что будет поступать с газетами снисходительнее своего предшественника. Мы не представляем соображений" которые сами собою являются уму каждого, тем более, что много раз делали краткие указания на события, приближающиеся во Франции.

   Мы не будем рассказывать и о войне, которую вели, а теперь уже кончили, Франция и Англия с Китаем15. Влияния на ход политических дел она не имела; а насколько интересна она сама по себе, мы расскажем ее в отдельной статье в одной из следующих книжек "Современника". Здесь мы думали представить подробный рассказ о перевороте, гораздо важнейшем,-- о выборе президентом Соединенных Штатов Линкольна, служащего представителем партии, стремящейся к уничтожению невольничества. Но, против нашего ожидания, результаты этого выбора еще не успели определиться с достоверностью: решатся ли некоторые из южных штатов сделать попытку для составления отдельного союза, или ограничатся пустыми угрозами и даже не сделают попытки отторжения, которая во всяком случае оказалась бы вредна лишь для самих плантаторов,-- это еще не ясно. Потому удовольствуемся пока несколькими краткими замечаниями.

   Партия, стремящаяся к уничтожению невольничества, возникла очень недавно в Соединенных Штатах,-- самая пропаганда, из которой она возникла, началась "сего лишь лет 30 тому назад. На политическую арену самостоятельным образом явилась эта партия всего лишь лет 10 или 15 тому назад. Она еще только формируется и растет, но растет очень быстро. Вот именно эта перспектива скоро увидеть, что она через несколько лет станет господствовать в Северо-Американском Союзе, и пугает плантаторов, раздражение которых было бы непонятно, если бы мы обращали внимание только на нынешнюю программу противной невольничеству (республиканской) партии. Теперь республиканская партия требует еще очень немногого -- только того, чтобы невольничество не было распространяемо в новых поселениях, в областях, едва начинающих населяться, еще не сделавшихся штатами (самостоятельными государствами), называемых территориями и находящихся под управлением федерального правительства. Республиканская партия еще не предъявляет требования об уничтожении невольничества в штатах, в которых оно существует: но плантаторы справедливо говорят, что она имеет эту мысль и скоро займется ее исполнением. Потому они хотят или запугать другие штаты угрозою отделиться от Союза, или, если не удастся им запугать свободные штаты, не удастся отвлечь их от республиканской партии, то выйти из Союза поскорее, пока республиканская партия еще не усилилась настолько, чтобы помешать отторжению.

   Читатель знает, что свободные (северные) штаты имеют две трети всего белого населения Союза. Штаты, сохраняющие невольничество, едва имеют одну треть его, и сами опять распадаются на две половины: штаты, занимающие северную часть южной половины Союза, граничащие с свободными штатами, Виргиния, Делавар, Мериланд, Кентукки и Миссури, не возделывая хлопчатой бумаги, не имеют большой надобности заботиться о сохранении невольничества. Остаются 10 штатов, возделывающие хлопчатую бумагу невольническим трудом; их белое население составляет одну шестую или одну седьмую часть всего белого населения Союза. Все вместе они были бы слишком еще слабы, чтобы иметь отдельное от остального Союза существование. Но и в этих десяти штатах (Алабама, Георгия, Южная Каролина, Миссисипи, Луизиана, Флорида, Арканзас, Северная Каролина, Техас, Теннесси) пристрастие к сохранению невольничества не в одинаковой степени господствует над чувством национального единства. Судя по последним выборам президента, во всех этих штатах, кроме Южной Каролины, противники отторжения составляют большинство, которое только терроризируется плантаторами, только по принуждению может уступить их требованию отторгнуться от Союза. Лишь в одном штате, Южной Каролине, приверженцы отторжения действительно имеют на своей стороне большинство белого населения,-- это потому, что Южная Каролина надеется, в случае отторжения, стать торговым центром всех плантаторских штатов, и главный портовый город ее, Чарльстон, думает занять в южном союзе место, которое теперь принадлежит во всем Союзе Нью-Йорку. Тактика плантаторов состоит теперь в том, чтобы действовать как можно быстрее, чтобы увлечь другие плантаторские штаты примером Южной Каролины, пока противники отторжения в них еще не организовались. Южная Каролина уже объявила, что отторгается от Союза. Надобно теперь подождать известий, успеют ли плантаторы увлечь вслед за нею Георгию, Алабаму и Миссисипи, в которых они сильнее, чем в остальных хлопчатобумажных штатах. Это скоро обнаружится.

   Но во всяком случае союз южных штатов не обладал бы никакой жизненностью, и угроза отторжения имеет не столько тот смысл, что плантаторы надеются на существование своего отдельного союза, о котором так горячо рассуждают, сколько ту цель, чтобы склонить население северных штатов к уступкам для примирения. Так и советует сделать северным штатам нынешний президент Соединенных Штатов, Буханан, представитель крайней плантаторской партии. Срок власти Буханана16 кончается 4 марта следующего года,-- в этот день вступит в должность новый президент, при котором федеральная власть будет враждебна плантаторам, между тем как теперь она благоприятствует им. Потому плантаторы стараются поскорее, при Буханане, кончить дело тем или другим способом -- отторжением от Союза для вынуждения у северных штатов уступок при будущих переговорах о своем возвращении в Союз, или немедленным получением уступок: при Линкольне им будет не так удобно исполнять маневр отторжения, служащий для них средством к вынуждению уступок. Последние известия, какие мы имели, когда писали эту статью, говорят только о первых двух заседаниях конгресса, в которых только еще начались прения о совете Буханана,-- через неделю или через две читатель будет знать, какое положение принял конгресс в этом деле: согласится ли республиканская партия палаты представителей Северо-Американского Союза на уступку плантаторам, или депутаты плантаторских штатов удалятся из конгресса по несогласию большинства палаты представителей на их требования, выраженные Бухананом.

   

Январь 1861

Расторжение Северо-Американского Союза.-- Европейские дела.

   Крайняя плантаторская партия, или так называемая партия сецессионистов (sécession -- выступление, то есть из Союза), ведет свои дела в хлопчатобумажных штатах Северо-Американского Союза гораздо успешнее, чем сама надеялась и даже хотела бы. Южная Каролина, как читатель знает из газет, уже объявила, что она отторглась от Союза; конвенты четырех или пяти других хлопчатобумажных штатов в настоящую минуту, вероятно, уже решили также отторгнуться от Союза: в течение января, по новому стилю, должны были для этого собраться конвенты в Алабаме, Флориде, Миссисипи и Луизиане; Арканзас, Северная Каролина, Георгия и Техас, вероятно, последуют этому примеру. Сецессионисты надеются увлечь за собою и так называемые пограничные невольнические штаты (Border Slave States) Мериланд, Виргинию, Кентукки, Теннесси и Миссури. Почему знать? Быть может, этот расчет исполнится; но если невольнические пограничные штаты и не будут увлечены хлопчатобумажными, часть, или отделившаяся или уже отделяющаяся от Союза, составляет около третьей доли всего населенного пространства Соединенных Штатов, занимает всю огромную страну на юг от линии 36о30' северной широты и на запад от линии 76о западной долготы, от Озарского хребта до Пимликской бухты, Мехиканского залива и Сабинской реки; этот громадный четыреугольник пространством своим равен всей Франции с целым Пиренейским полуостровом, составляя около 20 000 квадратных географических миль; а его население в 1850 году составляло более 5 500 000 человек из 23 000 000 населения всего Союза,-- около четвертой части всего числа жителей Соединенных Штатов. Такая потеря громадна в материальном отношении; но еще важнее нравственное влияние этой катастрофы: если она совершится, весь цивилизованный мир должен подумать, что принципы Северо-Американского Союза несостоятельны, что Вашингтон1, Франклин2 н Джефферсон3 мечтали о химерах, работали понапрасну. Сама Северная Америка должна 'будет увидеть это. А катастрофа представляется теперь слишком вероятною, чуть ли не неизбежною. Как поражены должны быть благородные люди в Соединенных Штатах! Вероятно, все патриоты Новой Англии, Нью-Йорка, Пенсильвании и "Великого Запада" от Огайо до Айовы и Миннесоты упали духом, стонут, ропщут на судьбу и на южных плантаторов, винят друг друга в неосторожности за выбор Линкольна, раздраживший южные штаты? Нам представляется верный случай узнать расположение их духа: 23 декабря должен был сказать речь на одном политическом обеде в Нью-Йорке Сьюард4, предводитель партии, которая выбором Линкольна поставила себя в тяжелую необходимость оплакивать свою беду, возникшую по ее неуступчивости. Город Нью-Йорк больше всех других свободных городов должен потерять от гнева хлопчатобумажных штатов; потому нью-йоркские негоцианты всегда держали сторону южных штатов. Если где, то уже наверное в Нью-Йорке "черные республиканцы" (так называют плантаторы противников невольничества) должны держать себя запуганными, признавать великость беды, выражать готовность к уступкам. Послушаем же Сьюарда, наверное смущенного и уступчивого. Что за чудо? Он говорит совершенно иным тоном, чем следовало ожидать: вместо того, чтобы унывать, он даже подшучивает над замыслами сецессионистов. Вот некоторые отрывки из его речи:

   

   "Надобно сказать два-три слова о ненормальном положении наших дел, произведенном мыслью некоторых штатов отложиться от Союза. Это намерение -- сюрприз для американского народа и целого света. Отчего же он сюрприз нам? Оттого, что оно не умно и не натурально. А впрочем, и следовало нам ждать таких попыток. Не существовало никогда в мире механизма, столь многосложного, громадного, нового, как наша федеративная система. Следует ли удивляться, что иной раз выпадает какой-нибудь винтик из такой машины и нужно бывает поправлять ее? Следовало ли нам ожидать, что мы> и семьдесят лет просуществуем без надобности в поправках на/шей политической системы? Каждый штат в нашем Союзе точно такая же республика, как целый Союз; каждый имеет свою конституцию; нет ни одного штата старше 70 лет, и ни в одном штате нет конституции, которая была бы старше 25 лет; что ни один штат не может обойтись больше 25 лет без надобности в поправках своей конституции,-- это стало так ясно для нас, что, например, в нашем Нью-Йоркском штате должен в следующем году собраться конвент для пересмотра конституции,-- не по какому-нибудь волнению, а по правилу, постановленному 20 лет назад, когда составлялась нынешняя конституция. Удивительно ли после этого, что многосложная система нашего союзного правительства в 70 лет несколько поразвинтилась и надобно машинисту осмотреть механизм, приладить расшатавшиеся колеса? Ребенок может вынуть какой-нибудь винтик из огромнейшей машины и расстроить ее движение, и машинист не может заметить, как ребенок сделает это. Но если машина устроена хорошо и прочно, машинисту стоит лишь увидеть, что выпал винтик, вставить новый, и машина пойдет лучше прежнего. У нас семья из 33 штатов, а на-днях будет из 34 штатов {Сьюард говорит о принятии Канзаса в число штатов.}. Удивительно было бы, если бы в семье из 34 членов каждые три-четыре года не являлось неудовольствие в одном или двух, трех, даже четырех, пяти членах, не являлась бы мысль -- отделиться и попробовать, не лучше ли им будет жить самим по себе. По-моему, тут ничего удивительного. Я дивлюсь лишь тому, что давно не было таких попыток. Но только вот что: ни в географических учебниках, ни в рассудке, ни в натуре не может быть на североамериканском материке штата, существующего вне Американского Союза. Я не могу поверить, что возможна такая вещь, и на то у меня много основательных причин,-- между прочим та причина, что никто не может указать основательной причины для такой отдельности. Главной причиной выставляют, что некоторые южные штаты ненавидят нас, людей свободных штатов" и говорят, будто мы ненавидим их и пропала любовь между нами. Это -- чистые пустяки. Есть между нами споры о разных вещах -- о получении должностей, о свободе и рабстве, но все это семейные споры, в которых мы не призовем к участию посторонних {Сьюард намекает на нелепое намерение крайних сецессиочистов отдаться под покровительство французского императора или Англии.}. За пределами Американского Союза нет страны, которую я любил бы хоть наполовину так, как Южную Каролину; и я имею тщеславие и наглость полагать, что сама себе Южная Каролина втихомолку признается, что порядочно-таки любит нас. Если бы завтра кто-нибудь, все равно: Луи-Наполеон, или принц уэльский, или его матушка, или император австрийский, или кто-нибудь послал армию на Нью-Йорк, со всех холмов Южной Каролины двинулось бы население на помощь Нью-Йорку,-- так ли, я не знаю, я только полагаю. Но вот что я знаю: если бы пошла чужая армия на Южную Каролину, то я знаю, кто пошел бы на помощь Южной Каролине (крик: "все пойдем!")--все до одного мы пойдем; потому не обманут меня они своею комедиею об отложении; полагаю, не обманут и вас; а если не обманут вас и меня, то не успеют долго обманывать и самих себя. Вот в этом и вся сущность дела. Наши штаты должны быть нераздельны, и вечно будут нераздельны. Попробуйте вырвать звезду из созвездия {Намек на флаг Соединенных Штатов, усеянный звездами.},-- это невозможная вещь. Звезд ныне не меньше, чем было прежде, и будут они размножаться. Спрашивается теперь, что же нам делать, чтобы удержать в Союзе людей, которые страдают галлюцинацией, будто бы они выходят из Союза и станут жить о