военным). "Самое большое, чего можно надеяться от нынешней борьбы,-- то, что невольничество будет изгнано из пограничных штатов и ограничено хлопчатобумажными областями. Но этот результат мог быть достигнут обыкновенным ходом дел" (нет, пока Юг не вывел из терпения Север, невольничество старалось захватывать все новые области, даже такие, в которых не могло держаться без междоусобной войны, например, Канзас, и никак не хотело покидать пограничных штатов) "и силою чисто коммерческих причин" (да ведь сам же автор сказал, что Север ведет войну не по филантропии, а по коммерческому расчету; вот, значит, коммерческие причины и действуют); "потому не было необходимости аболиционистам доводить Юг до междоусобной войны" (да ведь не аболиционисты, не имевшие до войны никакой практической силы, довели Юг до войны, а он сам начал войну, чтобы завоевать Север), "которая уже стоила больше денег,-- не говоря о крови, разорениях и бедствиях,-- чем стоило бы выкупить и освободить всех негров Юга" (но что ж было делать, когда южные плантатооы не хотели и слышать о выкупе и начали войну, чтобы уничтожить на Севере всякую возможность мысли об чтом выкупе?).

   

   Судя по этим признаниям приверженца сецессионистов, надобно заключать, что всякая надежда устоять в борьбе потеряна инсургентами и что всю свою надежду они возлагают теперь на хлопоты своих северных партизанов о заключении мира.

   Мы упоминали о морской битве, которая не имела никакого влияния на ход войны, но замечательна по заключениям, которые должны быть из нее выведены относительно постройки военных судов. Сами инсургенты совершенно не имели флота, но они овладели при начале войны главным военным портом Союза -- Норфолькскою гаванью. Большая часть кораблей Союза, стоявших тогда в этой гавани, успели уйти; но большой фрегат "Мерримак" был расснащен, так что союзные командиры не могли увести его и затопили. Вытащив фрегат, инсургенты одели его железом, и вот он, переименованный в "Виргинца", пошел из Норфолькской гавани к соседнему устью реки Джемса, где стоит форт Монро, служащий операционным базисом для действий северных войск в северной части виргинского прибрежья. Под прикрытием форта и береговых батарей находилась союзная эскадра, состоявшая из трех фрегатов такой же величины, как "Мерримак", нескольких корветов и т. д. Эти корабли имели до 250 орудий тяжелого калибра; на береговых батареях также были тяжелые орудия. Но "Мерримак" спокойно шел под их выстрелами прямо на один из союзных кораблей, дал по нем залп из своих 12 пушек (тяжелая железная одежда заставляет уменьшать число орудий на таких кораблях) и с полною силой паров ударил своим, сделанным из железа носом в бок противника. Стена деревянного корабля расселась. "Мерримак", отошедши сажен на 50, дал другой залп и опять ударил носом: корабль стал быстро тонуть. "Мерримак" пошел против другого фрегата,-- тот сдался. Наступила ночь. "Мерримак", дождавшись утра, принялся было топить другие союзные корабли. Их залпы и выстрелы береговых батарей ни мало не вредили ему: только ход его несколько задерживался, когда разом толкалось в него слишком много неприятельских ядер; их удары действовали на него вроде того, как противный ветер. Все те союзные корабли, которые не успели бы убежать, были бы потоплены, но случайным образом приплыла к тому месту странная вещь, вроде "Мерримака", только совершенно оригинального устройства. Известный строитель пароходов Эриксон1, изобретатель особенного способа заменять пар разгоряченным воздухом, придумал корабль, над нелепостью и непригодностью которого очень много смеялись. Весь корпус этого корабля находится под водою, так что сверх воды выказывается лишь часть палубы и башенка в виде огромного опрокинутого стакана. Палуба корабля одета толстым железом (шесть слоев, каждый в дюйм толщины, крепко свинченные); верхняя полоса стен корабля, хотя и под водой, тоже одета железом до такой глубины, до какой уже не могут хватать через воду ядра. Башня, тоже из железа, толщиною в 9 дюймов, вертится на врезанном в палубу железном кругу, который представляет собою как будто бы верхушку круглого стола, ножки которого внутри корабля. По сигналам от человека, находящегося в башне, экипаж корабля снизу повертывает куда надобно стол и башенку. В башне две амбразуры для двух пушек, одна подле другой, так что стрелять из обеих может один человек. Окна эти сделаны вплоть по дулам пушек,-- пушкам повертываться не нужно в амбразурах, они повертываются вместе с башенкой. В башне стоит человек и стреляет. Над рулем сделан железный домик такой же толщины, как башенка. В домике другой человек, который правит рулем. Только эти два человека и находятся поверх воды. Остальной экипаж весь внутри затопленного корпуса под железной крышей. Пушек на этой штуке только две, как мы сказали, но огромного, по нашей терминологии, 5-пудового калибра. Ядра для этих пушек сделаны тоже особенные, не чугунные -- чугун слишком хрупок, а из кованого железа. Этот странный союзный пароход случайно шел по соседству, услышал выстрелы и пошел защищать своих. "Мерримак" вдвое больше его величиною и имеет 12 пушек против 2-х, которыми вооружена странная машина Эриксона, называющаяся "Увещателем", "Monitor". "Мерримак" оказался против "Монитора" столь же бессилен, как деревянные корабли против "Мер-римака". Несколько часов они стреляли друг в друга на расстоянии от 20 до 40 сажен и не дальше, как на 70 сажен. Раза 2 или 3 "Мерримак", надеясь на свою величину и тяжесть, набрасывался со всех паров на противника, чтобы пробить его своим длинным, железным носом, паиделанным несколько ниже водяной линии, или потопить его. Но только нос повредился, хотя был сделан из куска железа шириною фута в полтора и толщиною с фут. "Монитор" не хотел ни тонуть от наезжавшей на него тяжести, ни портиться от удаоов, и "Мерримак" снова отходил, и опять начинались залпы. "Монитор" так и остался без всякого повреждения: на его палубе и башенке было только сделано множество выбоин глубиною около дюйма. Но калибр орудий "Монитора" и кованые ядра оказались, наконец, невыносимы для "Мерримака"; некоторые ядра попадали в амбразуры "Мерримака", кроме того -- повредили ему руль, и после боя, тянувшегося, как мы сказали, несколько часов, он уступил,-- пошел чиниться назад в Норфольк. Но повреждения были нанесены ему только ядоами "Монитора", очень долго бившими его с расстояния от 40 до 20 сажен. На выстрелы береговых батарей он не обращал никакого внимания, и из всей истории стало очевидно, что не только деревянные корабли, но и каменные форты никуда не годятся против кораблей, одетых железом: став в саженях 150 от форта, такой корабль разобьет его в мусор, а сам не потерпит никакого повреждения, потому что 5-пудовые ядра действуют на него очень слабо и в 50 саженях расстояния. Как только принес телеграф известие об этой битве в Вашингтон, союзный конгресс назначил около 20 милл. р. сер. на постройку одетых железом кораблей и эриксоновских машин. Но это еще не так любопытно, как действие того же известия в Англии.

   Английское правительство не знало, на что решиться. Но в парламенте спросили его, какой практический результат извлечет оно из истории "Мерримака" и "Монитора". Пальмерстон и его товарищи отвечали в таком смысле, что всеконечно, эта история поучительна, но надобно подумать, что она значит.-- Да чего тут думать, сказали им, вы видите, что целый флот деревянных кораблей безнаказанно истребляется одним кораблем, одетым в железо. Так ли? -- "Так".-- У нас строятся деревянные корабли? -- "Строятся".-- Это работа пропащая, и деньги пропащие. Так ли? -- "Так".-- Так чего же думать? Надобно послать приказание прекратить эту работу.-- "Да", сказал Пальмерстон, "точно, надобно остановить, Сейчас пошлю приказание об этом".-- А как вы думаете о способности каменных укреплений защищать гавань от кораблей, одетых железом? -- "Надобно подумать".-- Да опять, что же тут думать? Вы видите, что форты не защита. Надобно защищать гавани одетыми в железо пловучими батареями, поставленными у входа в гавань. Так ли? -- "Так".-- А у нас строятся форты? -- "Строятся".-- Это пропащие деньги? -- "Да".-- Так надобно послать приказание остановить эти напрасные работы.-- "Да, сейчас пошлю приказание об этом".

   Вот что значит простой и живой разговор: в два дня порешили дело, которого иначе не решили бы в несколько месяцев, и в эти несколько месяцев было бы израсходовано миллионов двадцать, тридцать рублей на работы, оказавшиеся напрасными, и было бы потеряно несколько месяцев драгоценного времени, которым теперь воспользуются для ограждения английской безопасности усиленною работою над кораблями, одетыми в железо, и железными пловучими батареями.

   Впрочем, все это плохая потеха: там сражаются, там строят одетые железом корабли ввиду каких-то угрожающих войн; а в нынешнее весеннее время человек расположен быть веселым, и хочется ему чем-нибудь позабавиться. Для нас нет лучшей забавы, как либерализм,-- так вот и подмывает нас отыскать где-нибудь либералов, чтобы потешиться над ними. А, вот где они теперь: в Пруссии. Красноречиво толкуют они о злономеренности новых прусских министров (прежние, которых они тоже считали виновниками всех своих огорчений, вышли в отставку, потому что, как видно, не желали их огорчать). Новые министры будто бы не в пример хуже прежних. Так расходились против них прусские либералы, что даже посторонних людей стал забирать стоах. Холодный и рассудительный берлинский корреспондент "Times'a" -- и тот пришел в азарт: новые министры, говорит, ведут Пруссию к погибели. Будто и ведут! А вот послушаем, как это они ведут,-- переведем его письмо, в нем все-таки поменьше двоедушия, чем в самих речах прусских либералов.

   

"Берлин, 6 апреля.

   Замечательная черта настоящего положения дел в Пруссии -- то, что сильно заинтересовались политикою люди, которые в обыкновенные времена нисколько не заботятся об ней, но теперь горячо рассуждают о политических делах и выражают самым прямым языком свое неудовольствие" (да на кого же они сердятся, чудаки? Сами не занимались делами, и вдруг рассердились, что дела идут не по их желанию. Да ведь они молчали? Так какими же судьбами было кому-нибудь исполнять их желание, которого никто и не слышал? Нянек, что ли, было правительству приставить к ним, чтобы отгадывали их мысли, смотря им в глазки? Да ведь и в глазках-то у них ничего нельзя было прочесть, потому что мыслей-то у них никаких не было!). "Между такими лицами предметом постоянных разговоров продолжает быть циркуляр г. фон-Ягова, и никто не говорит о нем без негодования" (какой удивительный предмет для своего негодования нашли они: министр внутренних дел написал своим чиновникам циркуляр, в котором говорит, что правительству было бы приятно, если бы в депутаты были выбраны лица, одобряющие образ действия правительства. А эти господа негодователи ждали, видно, что министр внутренних дел порекомендует выбирать в депутаты людей, порицающих правительство!). "Разумеется, инструкция министра внутренних дел, обнародованная в довольно осторожной форме, превышается и злоупотребляется подобострастием его подчиненных" (вот видите, куда оно пошло, уж и не министр виноват, а его подчиненные. Только и на подчиненных едва ли не понапрасну клеплют прусские либералы, будто они "превышают и злоупотребляют": ведь если бы в самом деле превышали и злоупотребляли, то были бы отставлены министром), "и ежедневно мы видим в газетах воззвания провинциальных чиновников к избирателям, исполненные извращенных сведений, написанные с целью обмануть и запугать избирателей". (Проще сказать: чиновники излагают дело с своей точки зрения, которой не разделяют люди других убеждений; к чему же так уже кричать, и что чиновники искажают факты,-- они только излагают факты в таком виде, в каком сами их понимают; тут еще нет ничего удивительного.) "Кто привык видеть привязанность пруссаков к королю, их уважение к его добрым намерениям, их надежду, что он, хотя, быть может, медленным, но твердым шагом будет итти к осуществлению великих благ для народа, тому прискорбно замечать, что он,-- только на время, как мы надеемся,-- утратил свою популярность. Прежде его добрые качества были любимым предметом разговоров, теперь внимание устремлено на его недостатки и ошибки" (но ведь он не переменился, не потерял ни одного из своих прежних качеств? Значит, несправедливы люди, которые от похвалы ему перешли к порицанию?). "Некоторые даже не надеются, что он будет в силах исправить сделанные ошибки. А другие говорят, что если и можно исправить их, то многих трудностей и долгого времени будет стоить ему избавиться от сетей, в которых он запутан злыми советами людей, влиянию которых приписываются сделанные ошибки" (но если ошибок не было?). "Конечно, напрасно было бы слишком винить его советников" (вот видите ли, они не так виноваты, конечно, noTOMv. что важных ошибок не было сделано. После этого корреспондент "Times'a" пускается в рассуждения о короле, совершенно ошибочные, которых мы не хотим и повторять. Перейдем прямо к изложению нынешних дел). "Прежние министры вышли в отставку, приняв на себя упрек за распущение палаты, но не желая следовать политике, требовавшей распущения палаты".

   

   Новые министры искренно преданы этой политике и потому заслуживают такой же похвалы за твердость, с которою решились служить ей, как прежние министры, за то, что не усиливались удерживать за собой должностей долгое время после того, как это стало несогласно с их убеждениями. Выборы будут происходить под влиянием недовольства, о котором/ упоминает корреспондент "Times'a" в начале своего письма. Ждут, что большинство в новой палате составят люди, порицающие нынешнюю политику. Но будем надеяться, что преданность прусского народа королю предотвратит все последствия такого выбора. Может быть, что злонамеренные люди составят большинство в новой палате депутатов; но это большинство увидит себя бессильным.

   

Апрель 1862

Выборы в Пруссии.-- Пустая молва в Риме.-- Битва при Питтсбурт-Ландинге и взятие Нового Орлеана.

   Пруссия решительно не хочет отказываться от внезапно овладевшего ею честолюбия служить предметом всеобщего любопытства. Лет двенадцать, с 1859 года, существовала она таким смирным манером, что самые рьяные публицисты и газетные корреспонденты, умеющие находить себе пищу и в Португалии, и в Голландии, и в Бельгии, не умели отыскать в Пруссии предмета, о котором написать бы две-три колонны. Бесплодность почвы довела корреспондентов до отчаянной решимости: они бежали из Берлина. Каким же способом произошло, что Пруссия вдруг превзошла даже свою вечную соперницу Австрию обилием материала, доставляемого для газет? Этим она обязана своему правительству.

   С восшествием нынешнего короля на престол пруссаки, не известно на каком основании, связывали надежду, что сама [прилетит к ним в рот жареная утка, которая удовлетворит их несколько проголодавшемуся вкусу. Но сколько известно по истории, жареные утки не летают, и пруссаки разочаровываются в своем, уповании. Этою жареною уткою, которой они ждали, должна была сообразно их вкусу быть] система истинно конституционного правления. До той поры, видите ли, Пруссия только на бумаге называлась конституционною страною, а в действительности управлялась точно таким же порядком, как во времена доконституционные. Ждали пруссаки год, два, три [жареная утка все не летит. Вот они и стали догадываться, что прежде, чем наслаждаться ее вкушением, надобно изловить и зажарить ее. Прошлой осенью они сделали попытку к тому], совершив необыкновенно мудреное открытие, что если они хотят иметь палату депутатов, желающую действительно ввести в государство конституционный порядок, то надобно выбирать в депутаты людей, которые действительно имели бы конституционные убеждения. Прежде, видите ли, пруссаки не знали этого и выбирали в депутаты тех людей, которых рекомендовали им ландраты, то есть провинциальные начальники. Одиннадцать или двенадцать лет нужно было пруссакам, чтобы понять, что как бы хороши ни были ландраты, но имеют своею обязанностью и своим желанием вовсе не введение истинно конституционного правления в Пруссии, а только то, чтобы добросовестно исполнять приказания министерства; и что поэтому люди, рекомендуемые ландратами в депутаты, [очень пригодны для повиновения правительству, но] никак не способны стремиться к тому, чтобы поставить министров в зависимость от палаты депутатов. Одиннадцать или двенадцать лет опыта нужно было пруссакам для уразумения такой трансцендентальной истины,-- [это смешно, если хотите. Но ведь вся история тянется очень смешно, за исключением того, когда бывает страшна. Да и] неужели много времени, каких-нибудь с небольшим десяток лет, на обучение нации первому приему новой для нее жизни? Ведь первый прием тяжеле всего. Итак, в прошлую осень пруссаки выбрали депутатов, хотевших ввести на самом деле конституционное управление. Новая палата потребовала, чтобы на ее рассмотрение представлялся подробный бюджет вместо краткого перечня государственных доходов и расходов, которым довольствовались прежние палаты, но из которого ничего не было видно. Кроме того, она требовала, чтобы уменьшены были издержки на войско, нарушавшие равновесие расхода с приходом. Если бы само правительство вздумало сделать то, чего требовала палата, от этих перемен не выходило бы еще никакой особенной разницы в системе управления. [Подробный бюджет публикуется в Пруссии, и всякий давно мог рассуждать о нем, как хотел; значит] представление палате короткого, а не подробного бюджета было только делом формы. А уменьшение издержек на военные силы палата требовала в размере не очень большом, так что состав [и устройство] военных сил мало изменялась] бы этою убавкою. Собственно говоря, если бы требуемые перемены не были требуемы депутатами, а были сделаны самим правительством, правительство и не сочло бы их важною уступкою с своей стороны. Но большая разница в том, по независимому ли решению правительства, или по формальному требованию общества делается какая-нибудь перемена. Реформа, не имеющая ни малейшей важности в первом случае, может оказываться переворотом всей системы управления во втором [случае], потому что она тут уже будет признаком, что отношение между правительством и обществом изменилось, что общественное мнение взяло господство над правительством.

   Рассматривая дело с этой верной точки зрения, мы никак не можем, согласиться с поверхностными порицателями, упрекающими прусское правительство за то, что оно поссорилось с палатою депутатов из-за таких вопросов, которые сами по себе маловажны. Напрасно удивляются либералы тому, что оно не сделало палате удовольствия, а предпочло волновать страну распущением палаты и предложением обществу прямого вопроса: на чьей стороне хотят стоять пруссаки, на стороне правительства или на стороне конституционистов. Мы находим, что прусскому правительству так и следовало поступить. Действительно, ход истории пододвинул решение вопроса, на какой ступени конституционного настроения стоит прусское общество: ограничивается ли оно тем, что приобрело знание надобности в людях с конституционными убеждениями для конституционного управления государством, или уже приготовлено и ко второму шагу конституционного пути, к решимости поддерживать людей конституционного направления в их спорах с правительством. Чем скорее ставился этот вопрос, тем скорее и разъяснилось дело.

   Таким образом, прусское правительство действовало как нельзя лучше в пользу национального прогресса, распуская палату, с убеждениями которой была не согласна прежняя система, и предлагая нации средство испытать, каковы на самом деле ее мысли: хочет ли она только того, чтобы палата депутатов ораторствовала в конституционном порядке, не имея средства установить его, или хочет поддерживать этих депутатов, чтобы они, опираясь на нацию, могли осуществить свои убеждения.

   Чтобы не оставить обществу никакого сомнения об истинном положении вопроса, правительство приняло два решения, столь же неосновательно порицаемые поверхностными либералами, как и распущение палаты. Об одном из них мы говорили в прошлом месяце: всем чиновникам и зависящим от правительства корпорациям было предписано употреблять всевозможные усилия для поддержки правительственных кандидатов на новых выборах и всячески отклонять публику от выбора депутатов, не одобряемых министерством. В прошлый раз мы защищали эту меру со стороны ее натуральности и неизбежности, доказывая, что напрасно обвинялись прусские министры за деиствование в пользу своих интересов, потому что ни от кого нельзя ждать или требовать чего-либо иного. Теперь мы пойдем дальше в защищении прусского правительства и скажем, что это его действие было не только естественно, но и совершенно благоразумно, политично и законно. Надобно помнить, о чем шло дело. Вовсе не о замене одного министерства, принадлежащего к известной политической системе, другим министерством, признающим ту же систему и разнящимся от первого только большею или меньшею степенью либерализма или консерватизма. Случай был совершенно не такой, как заменение тори вигами, или наоборот, в Англии. Пальмерстон и Дерби, Россель и д'Израэли, подобно Кобдену и Брайту, все признают одинаковое правительственное устройство и спорят между собою только о полезности или вреде, своевременности или несвоевременности той или другой практической меры, которую каждый из них станет проводить или задерживать совершенно теми же способами, какими пользуется и его противник. Принципы государственного управления не подвергаются спору: он идет только о его подробностях. Конечно, тут было бы недобросовестно, если бы для торжества на выборах министры воспользовались тою силою, какую дает им правительственная власть, потому что, как мы сказали, правительственная власть сама по себе не подвергается никакому изменению от замены одного министерства другим или оттого, какой партии будет дано выборами большинство в палате депутатов. Правительственная власть при всех этих переменах остается неприкосновенна: значит, и не приходится ей вмешиваться в борьбу партий.

   В Пруссии совсем не то. Если бы выборы дали в палате большинство министрам, это значило бы, что нация хочет подчиняться прежней правительственной власти; если же большинство новых депутатов будет против министров, это будет значить, что нация хочет сама взять в свои руки правительственную власть, будучи недовольна прежними принципами правления, ставившими власть вне общества. Очевидно, что не одни министры были заинтересованы ходом выборов, а зависела от них и судьба самой власти, существовавшей до тех пор. Из этого видно, что правительственная власть имела достаточное основание вмешиваться в избирательную борьбу и что никак не следует упрекать министров за это.

   При их посредстве правительственная власть приняла и другую меру, окончательно разъяснявшую вопрос. Формальною причиною несогласия между министрами и палатою депутатов были дела о представлении палате подробного бюджета и о дефиците. Власть почла нужным отстранить эти мелкие дела, чтобы существенный смысл борьбы не затемнялся ими. Перед выборами было напечатано письмо министра финансов к военному министру, которому его товарищ предлагал позаботиться о сокращении военных издержек, чтобы не было дефицита и чтобы можно было отменить сбор экстренной прибавки к одному из прямых налогов, служившей для уменьшения дефицита. Через несколько времени напечатан был документ, объявлявший, что эти предложения министра финансов будут исполнены и что отныне будет представляться палате депутатов подробный бюджет. Поверхностные либералы видели и тут недобросовестность. Они говорили: вот правительство делает то, чего требовала прежняя палата депутатов и за что она была распущена. Ей объявили, что ее требования противны государственному благоустройству и неудобоисполнимы. Но теперь нашли же их безвредными для государства и возможными. Если так, то незачем было порицать прежнюю палату и распускать ее. Мы опять не можем согласиться с этим мнением, потому что оно рассуждает только об отдельных фактах, выбрасывая из них смысл их. Дела, по которым обнаружилось разноречие между палатою и правительством, были сами по себе неважны, как мы уже говорили, и то или другое решение этих дел не приносило государству ни большого вреда, ни особенной пользы. Но ведь прежняя палата, высказывая свои требования, имела не ту только мысль, чтобы именно вот лишь эти дела были решены так, а не иначе,-- она через эти дела хотела ввести в государственное устройство тот совершенно новый для Пруссии принцип, чтобы воля палаты депутатов вообще была законом для правительства; а это уже вовсе не то, что требование какой-нибудь меры по какому-нибудь частному вопросу. [Тут было дело в таком же роде, как если бы к человеку, сидящему в комнате, подошел кто-нибудь и сказал: "я требую, чтобы вы ушли отсюда". Что за важность встать и уйти? Но тут встать и уйти -- не значит просто встать и уйти, а значит -- признать принцип: "ты имеешь право приказывать мне, и я обязан тебя слушаться". Как же тут будет непоследовательность или недобросовестность, если человек, сидевший в комнате, скажет подошедшему к нему: "я не встану, и ты сам пошел вон"; а прогнав дерзкого, сам, быть может, через четверть часа встанет и пойдет из комнаты, если найдет это нужным для себя. Тут не будет ничего ни смешного, ни дурного.

   Вот точно так поступило прусское правительство с прежней палатой депутатов. Оно] распустило [ее потому], что не признавало за нею права приказывать ему [; и, конечно, в этом смысле надобно понимать его ответ].

   Благодаря такому хорошему разъяснению вопроса самим правительством результат выборов не имеет уже никакой двусмысленности. Те депутаты прежней палаты, которые решительно желали введения конституционной системы, выбраны в новую палату все, без исключения. Во многих округах заменены людьми этой партии прежние депутаты нерешительного образа мыслей; большая часть тех депутатов, которые поддерживали нынешнюю систему правления, потерпели поражение на выборах, точно так же, как и все министры. Это последнее обстоятельство очень замечательно в своем роде: в целой Пруссии не нашлось городского или сельского округа, который согласился бы иметь своим представителем кого-нибудь из нынешних министров.

   Теперь новая палата собралась, и тронная речь при ее открытии была написана тоном очень уклончивым, совершенно непохожим на прежние заявления правительства. Но этот мягкий приступ к делу выражает собою только желание прусского правительства по возможности удерживаться от резких столкновений,-- желания, разделяемого и прогрессистами, а ни мало не свидетельствует, что дело обойдется без такого столкновения. Оно может пойти двумя путями.

   Во-первых, прежняя система может находить, что еще не истощила всех своих средств сопротивления обществу; если правительство держится такого мнения теперь, оно думает совершенно справедливо. В таком случае новая палата будет распущена подобно прежней. Когда она будет распущена, это зависит уже от нее самой. Правительство приглашает ее в начинающуюся непродолжительную сессию заняться только удовлетворением текущих надобностей администрации, отлагая политический спор о принципах управления до следующей сессии, которая начнется зимою. Быть может, палата так и поступит, чтобы не затягивать нынешнюю сессию долее обыкновенного срока парламентских заседаний, до которого остается лишь несколько недель. А быть может, она найдет нужным теперь же предъявить свои политические требования. Если так, она будет распущена теперь же, и опять будут назначены новые выборы, результат которых не подлежит сомнению: они дадут прогрессистам еще сильнейший перевес в палате.

   Как ни поступит палата: отложит ли по приглашению правительства политическую борьбу до следующей сессии, или начнет ее теперь же, все-таки при нынешнем настроении публики эта борьба неизбежна, если правительство не почтет нужным сделать видимую уступку; а уступка, хотя по форме сколько-нибудь удовлетворительная, может состоять только в замене нынешнего министерства людьми более либерального образа мыслей. Нам кажется, что, избрав этот второй способ действия, путь уступок, прусское правительство поступило бы неосновательно, потому что, как мы сказали, оно еще не истощило своих средств сопротивления и, следовательно, еще не имеет необходимости отказаться от борьбы. Но в сущности будет все равно. Ход истории неуклонно определяется реальным отношением сил, и ошибки, делаемые людьми, имеют влияние только на форму, а никак не на сущность вещей. Например, если бы прусское правительство и вздумало теперь уже сделать уступку, надобности в которой еще нет для него при силах, остающихся у него в резерве, то всякие нынешние уступки с его стороны оказались бы чистой формальностью, лишенной всякого реального значения, хотя бы оно и само искренно желало делать уступки не кажущиеся, а действительные. Попробуем всмотреться в дело, и мы увидим, что иначе быть не может. Если бы прусское правительство вздумало уступить теперь палате депутатов, то есть заменить нынешних министров людьми конституционного образа мыслей, оно сделало бы это по доброй воле,-- не потому, чтобы уже лишено было возможности сопротивляться или надежды на успех сопротивления, а только по снисходительному доброжелательству, чтобы пощадить страну, не подвергать ее тяжелым симптомам гражданских смут. Но кто делает что-нибудь по снисходительности, для пощады, тот сохраняет за собой сознание силы и никак не в состоянии избавиться от мысли, что власть все-таки за ним и что противник, пощаженный его снисходительностью, обязан быть признательным к нему, то есть держать себя в зависимом от него положении; если же окажется и после этой пощады неблагодарным и дерзким, то уже лишится всякого права на сострадание и должен будет подвергнуться справедливому наказанию от сил, остающихся в резерве у великодушного. Таким образом, великодушный обладатель сил, сделавший уступку, все-таки считает себя сохраняющим власть и могущим действовать сообразно тому, а пощаженный противник остается в положении, зависимом от него; следовательно, действительные отношения остаются и после уступки совершенно таковы же, как были до ней, и уступка имеет лишь формальное значение: если она делается, то придает блеск великодушия снисходительному сильному, и если принимается его противником, то свидетельствует, что этот противник считает себя слабее его,-- ведь иначе этот противник не стал бы и ждать уступок, не только что принимать их, а сам продиктовал бы условия нового порядка вещей. Стало быть, исторические вопросы нимало не решаются уступками, которые имеют лишь то влияние, что на несколько времени замаскировывают реальное положение дел формальной благовидностью снисходительного великодушия.

   Потому мы полагаем, что прусское правительство поступило бы неосновательно, если бы заменило нынешних министров прежними, которые вышли в отставку по несогласию на решительные меры и считаются за либералов сравнительно с нынешними министрами. Да оно [и не может], повидимому, и не расположено делать такую ошибку. Мы считаем совершенно ложным разнесшийся слух об образовании нового либерального кабинета. Гораздо правдоподобнее противоположный слух, что прусское правительство нашло возможным продолжать администрацию, обходясь без согласия палаты депутатов. Положим, что она будет выражать недоверие к нынешним министрам и просить о назначении новых,-- нынешние министры будут сохранять свои места; палата будет отвергать все проекты законов, вносимые министерством,-- но правительство может обходиться и без всяких улучшений в законодательстве. Таким образом, дело может тянуться до тех пор, пока нынешние министры утомятся непопулярностью своего положения и подадут в отставку: они, при всей своей преданности прежней системе, желают сохранять конституционные формы. Тогда на их место будут назначены люди более решительные, которые согласятся скрепить своими подписями эдикты, изменяющие конституцию так, чтобы общество имело менее простора выбирать в депутаты людей, не расположенных к прежней системе. Для этого нужны две перемены в конституции: во-первых, надобно переделать законы о выборах в таком духе, чтобы администрация получила больше силы над ними; во-вторых, надобно уменьшить свободу печати. Такое намерение уже было у правительства и отложено потому, что нынешние министры нашли его или преждевременным, или несогласным с своими убеждениями.

   Во всяком случае после выбора новой палаты прусский вопрос подвинулся шагом вперед к окончательному разъяснению. Прежними выборами прусское общество показало, как мы говорили, что оно желает иметь депутатами людей, расположенных ввести в государство конституционное правление на самом деле, между тем как прежде это правление существовало только по имени; новыми выборами прусское общество показало, что оно готово поддерживать этих людей в борьбе против гражданских средств прежней системы. Теперь остается видеть, будет ли оно готово поддерживать их и при употреблении других средств прежнею системою. Гражданские средства составляют только меньшую часть сил, находящихся в распоряжении прежней системы. Коренная сила ее заключается в военных мерах, которые постоянно держатся в резерве при всяких важных исторических вопросах. Как споры между различными государствами ведутся сначала дипломатическим путем, точно так же и борьба из-за принципов внутри самого государства ведется сначала средствами гражданского влияния или так называемым законным путем. Но как между различными государствами спор, если имеет достаточную важность, всегда приходит к военным угрозам, точно так и во внутренних делах государства, если дело немаловажно. Если спорящие государства слишком неравносильны, дело обыкновенно решается уже одними военными угрозами: слабое государство исполняет волю сильного, и этим отвращается действительная война. Точно так же и в важных внутренних делах война отвращается только тем, если одна из спорящих сторон чувствует себя слишком слабою сравнительно с другой: тогда она смиряется, лишь только увидит, что противная партия действительно решилась прибегнуть к военным мерам. Но если два спорящие государства не так неравносильны, чтобы слабейшее из них не могло надеяться отразить нападение, то от угроз доходит дело и до войны. Обороняющийся имеет на своей стороне очень большую выгоду, и потому, если он уже не слишком слаб, он не падает духом от решимости более сильного противника напасть на него. Посмотрим, какое понятие о своих силах имеют партии, ведущие между собой борьбу в Пруссии. Тут, конечно, все зависит от настроения общественного мнения. Та сторона, которая имела громаднейшую силу, может увидеть себя совершенно ослабевшею в несколько месяцев или даже недель. Но, судя по нынешнему настроению общественного мнения в Пруссии, надобно полагать, что противники нынешней системы находят себя слишком слабыми для военной борьбы и готовы смириться по первой решительной угрозе правительства, что оно прибегнет к военным мерам. Разумеется, это отношение очень шатко, как мы уже и говорили, и может совершенно измениться от всякого события, которым изменялось бы настроение общества. Внутри Пруссии незаметно материалов, от которых могли бы возникнуть такие события, и опасность чего-нибудь подобного может грозить нынешней прусской системе только от хода истории в других землях; да и нынешнее настроение общественного мнения, из которого возник происходящий теперь в Пруссии спор, навеяно на Пруссию заграничными событиями, итальянскими делами, видимою шаткостью нынешнего положения во Франции и вообще тревожным, возбуждающим нервы состоянием всего континента Западной Европы. Эта сторона самая любопытная и важная в нынешнем прусском движении. Будучи не более, как отголоском глухого шума, усиливающегося на западноевропейском континенте, оно служит признаком готовящихся событий, от которых зависит и его собственная судьба. Если их наступление замедлится, конституционная партия в Пруссии снова подвергнется летаргической безнадежности, в которой лежала столько лет почти без всякого признака жизни1. Но только начнись ураган на Западе, он захватит и Пруссию и в ней произведет ломку,

   А Франция, как мы уже много раз замечали, обнаруживает признаки расположения подновить свою старинную репутацию, гласящую, что она вулкан, из которого льется лава, и т. д. Два месяца тому назад мы говорили о прениях законодательного корпуса по поводу адреса и замечали в них черту, очень двусмысленную относительно прочности нынешней системы: законодательный корпус стал почтительно слушать речи ничтожной по числу оппозиции, которую прежде презирал и осмеивал. Мы замечали, как уступчив и любезен был президент законодательного корпуса граф Морни с Жюлем Фавром, как в любезности графа Морни и сконфуженном внимании всего законодательного корпуса обнаруживалось затаенное опасение, что, пожалуй,-- чего доброго,-- придется судьбе людей нынешней системы зависеть от снисходительности партии Жюля Фавра.

   Но то были еще только слова и манеры обращения. Вот уже начинаются и действия, в которых проглядывает сознание людей нынешней системы, что ей полезно избегать столкновений с новыми претензиями. Месяца полтора, а может быть и больше, через каждые два-три дня являются в газетах предсказания, что французы отдадут Рим Виктору-Эммануэлю. Поводом к этой молве послужила распря между генералом Гойоном, командующим французскими войсками в Риме, и французским посланником в Риме Лавалеттом. Гойон, усердный приверженец папы, утверждает, что выводить французских войск из Рима нельзя. Что такое говорил Лавалетт, мы хорошенько не знаем, но, должно быть, что-то несогласное с мнением Гойона, потому что оба они объявили, что им обоим вместе нельзя оставаться в Риме. Спорили, спорили. Лавалетт, то ли был вызван, то ли сам поехал в Париж, за тем ли, чтобы убедить правительство отозвать Гойона из Рима и самому возвратиться туда, или, без надежды возвратиться, решился оставить поле действия за Гойоном. Начались в Париже какие-то аудиенции, в которых что-то рассуждали с Лавалеттом о римском вопросе, стали чаще прежнего посылаться из Парижа какие-то депеши Гойону, а от него какие-то ответы на депеши, и напоследок дело чем-то кончилось: то ли Гойон остается в Риме, а Лавалетт удаляется, то ли Лавалетт остается, а Гойон удаляется, то ли оба они остаются, то ли оба они удаляются,-- в точности не помним, чем именно кончилось, но помним, что именно чем-то в этом роде: а может быть, и то, что дело еще не кончено,-- по правде сказать, не помним хорошенько. Кажется, кончилось; нет, опять кажется, будто не кончилось. А впрочем, все равно. Французские войска до поры до времени остаются в Риме, как и следовало ожидать. В чем же тут важность, что Лавалетт попусту спорил о чем-то с Гойоном? А вот в чем важность,-- в соображении, по которому наделано было столько шума из-за этого спора. Нынешняя сессия -- последняя сессия настоящего законодательного корпуса. Законный срок его кончается в конце года, и зимою должны быть новые выборы. По сведениям, собранным через полицию, министры увидели, что положение правительства при выборах будет невыгодно, если не сделать уступок итальянцам по римскому вопросу, и что в новый законодательный корпус войдет много оппозиционных депутатов. Министры так прониклись этим опасением, что даже уверяли императора, будто оппозиционная партия приобретает перевес,-- ну, это пока еще неправдоподобно при нынешнем колебании общественного мнения между конституционистами и республиканцами, которые сходятся только во вражде к существующему порядку, а между собою не успели еще устроить никакого перемирия, и силы которых кажутся одинаковы, так что нация не знает, к какой из этих двух партий пристать людям, не увлекающимся политическими убеждениями, а желающим только спокойного и умеренного правительства. При этой невозможности определить, которая из двух оппозиционных партий сильнее, каждая из них имеет претензию не уступить без вооруженной борьбы власть своей противнице при падении нынешней системы, и эта перспектива междоусобия удерживает французское общество от серьезных попыток устранить нынешнюю систему, которая собственно только этим и держится, как мы много раз говорили. Пока существующее равновесие сил республиканской и конституционно-монархической партий не изменится в очевидный перевес которой-нибудь из них над другою, нынешнее правительство будет существовать. Но мы только опровергали чрезмерные опасения нынешних французских министров, а вероятно, что положение дел во Франции на самом деле уже пошатывается, если министры прониклись такими опасениями. Тревогою министров объясняется, как мы говорили, шум, поднятый о римском вопросе, а то, что из этого шума пока еще ничего не выходит, объясняется тем, что опасения министров несколько преждевременны и овладели только воображением, еще не успев совершенно овладеть их рассудком.

   

   В Северной Америке, как мы объясняли в прошлый раз, театр войны постепенно стесняется наступлением союзных сил со всех сторон круга. Мы говорили прошлый раз, что решительных битв надобно будет ожидать тогда, когда круг этот уменьшится настолько, что армии инсургентов приобретут выгоду концентрического положения. Большая битва, произошедшая в начале апреля на западной окраине северной стороны театра военных действий, в окрестностях Коринфа, у местечка Питтсбург-Ландинга, объясняется тем, что генералы, командовавшие западною армиею инсургентов, уже почли себя получившими выгоду такого положения. Их решимости дать битву много помогла удивительная неосторожность союзного генерала Гранта (того самого, корпусом которого был взят форт Доннельсон). Читатель знает, что союзные войска движутся главным образом по долинам рек, чтобы удобнее был подвоз провианта (сухопутные дороги в южных штатах вообще плохи). Овладев течением реки Кёмберланда (на которой лежат форт Доннельсон и главный город штата Теннесси, Нашвилль), северные войска стали двигаться по реке Теннесси, которая от своего устья до половины течения открыла дорогу этим войскам прямо на юг. Верхняя половина реки составляет почти прямой угол с нижнею. Вдоль по верхней половине ее течения идет главная железная дорога южных штатов, начинающаяся на Миссисипи у Мемфиса и пролегающая через весь материк до самого атлантического прибрежья, близ которого проходит она через главный город Виргинии, Ричмонд. Эта дорога служит единственным! путем сообщения между западными и восточными штатами Юга. По западной части ее расположилась западная армия инсургентов, когда была вытеснена из штатов Кентукки и Теннесси. Защищать дорогу надобно было ей для того, чтобы не были отрезаны одни от других восставшие штаты. Центральным пунктом инсургентов была очень крепкая позиция при Коринфе, лежащем верстах в 30 от того места, где река Теннесси делает изгиб и где надобно было переходить через нее северным войскам, если они хотели подвигаться далее на юг. Северные войска шли тремя большими корпусами, на расстоянии четырех или пяти переходов один от другого. Тем корпусом, который шел впереди других, командовал генерал Грант, имевший от 30 до 35 тысяч войска. Пока он не переходил с правого (северо-восточного) берега реки Теннесси на левый (юго-западный), он был закрыт рекою от неприятеля, и потому-то главнокомандующий западной союзной армии Галлек допустил такое большое расстояние, как пять переходов, между корпусом Гранта и следовавшим за ним корпусом Бьюлля. Дошедши до места, где надобно переходить на неприятельскую сторону реки, Грант знал, что центр армии инсургентов находится очень близко к этому месту и что неприятель, владеющий железною дорогою, может очень быстро собрать в этом пункте тысяч до 100 войска. Тем не менее Грант, не останавливаясь, перешел через реку, оставив за собою Бьюлля в четырех днях пути. Увидев такую опрометчивость, Борегар, командовавший западной армией инсургентов, поспешил собрать все свои силы, чтобы опрокинуть Гранта в реку. К счастью, он не мог управиться с своими сборами раньше трех суток, и это поколебало военную репутацию Борегара в глазах самых жарких его панегиристов. На четвертый день инсургенты штурмовали позицию Гранта, которого вдвое превосходили силами, и совсем было смяли его в реку. Но отчаянное сопротивление северных солдат и огонь канонирских лодок с реки успели задержать неприятеля, пока на другой день битвы пришел на выручку Гранта Бьюлль. Тогда инсургенты в свою очередь потерпели поражение и возвратились на прежнюю позицию к Коринфу, почти не преследуемые северными войсками, из которых одна часть изнурена была двухдневным боем, а другая -- форсированным маршем. Это была самая кровопролитная битва во всю нынешнюю войну. Потеря северных войск убитыми и ранеными простиралась тысяч до десяти, а у инсургентов -- тысяч до пятнадцати. В первый день битвы инсургенты взяли до четырех тысяч пленными, на второй день сами потеряли тысяч восемь. Но в то самое время, когда происходила эта кровопролитная битва, после которой обе сражавшиеся армии остались в прежних своих позициях, северный генерал Митчель с незначительным отрядом сделал смелое движение, имевшее гораздо больше влияния на ход войны. Он бросился на железную дорогу, о которой мы говорили, в таком пункте, где она оставалась не защищена (в Гентсвилле, далее на восток от той части дороги, которую охранял Борегар); овладев этой станцией, он посадил солдат в вагоны, и они захватили железную дорогу на расстоянии верст полутораста, между прочим овладели и тем пунктом, где с этой главною дорогою, идущей от Миссисипи на запад, соединяется другая железная дорога, идущая с юга на северо-запад, от Чарльстона, во внутрь материка. Овладев этим главным узлом путей сообщения между южной и северной, западной и восточной половинами южных штатов, северные войска разорвали теперь связь между восточной и западной армиями инсургентов и отрезали юго-восточные штаты от обеих этих армий. Таким образом, круг действия инсургентов раздроблен на три куска. Очень вероятно, что это удачное дело Митчеля значительно ускорит развязку войны.

   Всеми кричавшими о невозможности победить Юг признана близость этой развязки, когда узнали в Европе о занятии Нового Орлеана северными войсками. Город этот, лежащий верстах в двухстах от моря и с тем вместе имевший все выгоды приморской гавани (Миссисипи до самого Нового Орлеана имеет глубину, допускающую морские суда), считался неприступным со стороны моря. Верстах в ста ниже его построены по обеим берегам реки два очень сильные форта, один против другого, так что огонь их перекрещивается. Кроме того, было настроено много береговых батарей, а через реку в нескольких местах были повешены толстые железные цепи. Очень много говорили инсургенты и о своих пловучих батареях, и о подводных минах, так что европейские партизаны их вперед предавали посмеянию экспедицию, отправленную с севера морем против Нового Орлеана. Но в числе судов этой экспедиции было несколько канонирских лодок, одетых железом. Поднявшись по Миссисипи до фортов, они стали между ними, два дня занимались их разрушением, разрушили. Заставив молчать форты, они стали подниматься выше и под выстрелами. неприятельских батарей рвать перегораживавшие реку цепи. Таким манером поднялись они до Нового Орлеана и, став против города, послали требование, чтобы он сдался. Береговые батареи не могли вредить им, и защищать против них город -- значило бы только подвергать его разрушению. Поэтому 20-тысячный гарнизон города удалился во внутрь страны, и торговая столица Юга, имеющая до 150 тысяч жителей, была покорена флотилией из нескольких (кажется, всего только из двух) лодок, с несколькими пушками и несколькими десятками человек экипажа. С неделю ждала покорившаяся этим лодкам столица Юга, пока придут северные войска, чтобы занять ее. Канонирские лодки отправились дальше вверх по Миссисипи, так что теперь почти все течение этой реки находится во власти северного правительства. Взятие Нового Орлеана наносит Югу почти такой же удар, какой наносило бы Англии взятие Ливерпуля. А потерять Миссисипи для него то же самое, что было бы для Австрийской империи занятие всей долины Дуная неприятельскими силами.

   На северо-восточной части театра войны произошло нечто подобное падению Нового Орлеана на юго-западе. После того как генерал Мак-Клелланд, по оплошности или предательству, дал инсургентам спокойно отступить с Потомака на Раппаганнок, инсургенты успели устроить себе очень сильный укрепленный лагерь на этой реке у города Йорктона. Европейские партизаны южных штатов провозгласили эту позицию неприступной и предрекали, что северная армия будет счастлива, если только будет до бесконечности удерживаема йорктонскими укреплениями, а что, по всей вероятности, она будет истреблена под ними. Были печатаемы отзывы европейских офицеров, уверявших, что взять Йорктон труднее Севастополя. Были уже известия и о том, что северная армия разбита под ним. Но после нескольких незначительных схваток инсургенты отступили из своей непобедимой позиции; северная армия, преследуя их, смяла их арьергард и теперь идет к Ричмонду.

   Повидимому, война почти кончена. Так говорят теперь "Times" и его нью-йоркский корреспондент, с голоса которых твердилось в Европе, что война никогда не кончится. Но у инсургентов еще остаются две армии, каждая силою до 150 тысяч человек. Трудно полагать, чтобы они не сделали попыток повернуть ход войны отчаянными битвами. Повернуть его они не могут: перевес сил Севера слишком очевиден; но нет ничего невозможного, что они приобретут два-три успеха, как едва не приобрели победы под Коринфом; только можно знать, что никакие частные выигрыши не спасут теперь Юг от необходимости смириться, и он будет побежден, если тайные партизаны плантаторов в Нью-Йорке и Вашингтоне не успеют склонить северного правительства к уступкам, которые теперь уже были бы очевидною ошибкою.

   

ПРИМЕЧАНИЯ

Составлены М. В. Рыбасовым

   В своей статье "Гонители земства и Аннибалы либерализма" В. И. Ленин подчеркивает, что Чернышевский умел "... и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров" (В. И. Ленин, Соч., изд. 4, т. 5, стр. 26). Это умение Чернышевского в условиях усиливающейся реакции, жесточайшего произвола цензуры доводить до читателя революционную проповедь нашло свое яркое выражение в политических обзорах "Современника", публикуемых в настоящем томе. Блестящий публицистический талант, правильное понимание задач, стоявших тогда перед русским революционно-демократическим лагерем, верный учет расстановки классовых сил -- все это помогало Чернышевскому находить нужные формы, в которых его слово доходило бы до читательских масс, находить все новые и новые приемы, чтобы вводить царскую цензуру в заблуждение, притуплять ее внимание. Последняя задача была особенно трудна: именно на 1860--1862 гг. падает полоса небывалого усиления подозрительности, придирчивости цензуры, что являлось своеобразным проявлением реакции на революционную ситуацию в стране.

   К этому же времени увеличилось и количество явных врагов того направления, которое было возглавлено революционно-демократическим кружком "Современника". Либерально-дворянская интеллигенция открыто встала на защиту правительства против революционных тенденций русских демократических кругов. Нападки на революционное направление "Современника", яростные кампании против его редакторов, периодически возникавшие на страницах либеральных органов печати ("Отечественные записки", "Русский вестник" и др.), в конечном счете дополняли и поощряли неприглядную деятельность царской цензуры.

   В этих условиях ради спасения журнала от запрещения издания, ради сохранения возможности продолжать революционную пропаганду в легальной, а следовательно и общедоступной, прессе Чернышевскому и Добролюбову приходилось прибегать в своих статьях к явному маневрированию, тактической маскировке, "эзоповскому языку".

   Одним из таких приемов, призванных одурачить цензуру и ее соглядатаев, было перенесение значительной доли внимания редакции журнала с отдельных статей по специальным вопросам на международные обозрения, систематически печатавшиеся в отделе "Политика". При этом не случаен тот факт, что подавляющее большинство этих обозрений было написано самим Чернышевским.

   В отделе "Политика" речь могла итти, казалось бы, только о событиях за границей, и внутриполитического положения России здесь в какой-либо степени коснуться было трудно. Однако, описывая события в других странах, Чернышевский умело подводил читателя к аналогиям с русской действительностью, заставляя его делать такие выводы, которые резко отличались от официальных или либеральных толкований тех же самых событий. Специфичен был и самый подбор материала для обозрений. Прежде всего Чернышевскому был ценен тот материал, на котором могли строиться возбуждающие читательские умы аналогии с событиями в России (например: описание абсолютистского режима в Австрии, борьба с рабовладением в Америке, народное движение в Италии, положение народных масс в Сицилии). В связи с общею последовательно-революционной направленностью журнала особую ценность также приобретали описания революционных движений на Западе. Если в русских официозах события этого рода или вовсе замалчивались, или сообщались кратко, отрывочно; если в либеральных органах они получали тенденциозно-искаженное освещение, то в "Современнике" они описывались полно, очень подробно и преподносились с расчетом оказать революционизирующее влияние на читательские массы России, с целью довести до них опыт борьбы других народов мира. Большое место в обозрениях отводилось и тем материалам, на основании которых можно было вести борьбу с либерализмом, разоблачая его соглашательскую сущность, его антинародность, его политическую дряблость. Лидеры западного либерализма -- Кавур, Поэрио, Шмерлинг, Деак и Этвеш, служившие предметом восторженных разглагольствований на страницах русских либеральных журналов, получили в обзорах Чернышевского резко отрицательную оценку, как предатели национальных интересов народов Италии, Австрии, Венгрии. Существенно отметить при этом, что форма, в которой Чернышевский характеризовал деятельность западных либералов, неизбежно заставляла русского читателя переносить эти оценки и на либералов отечественных.

   Не менее острой критике подвергал Чернышевский в своих обзорных статьях и самые политические идеалы российских либералов: английский парламентарный способ управления, политический строй Второй империи во Франции. Для русских революционных демократов были очевидны пороки развитого буржуазного общества и соответствующих ему форм государственного строя.

   Определенная тенденция в подборе материала так или иначе должна была привлечь внимание цензора. Следовательно, приходилось прибегнуть к другому приему: к своеобразной манере изложения материала, к хитроумнейшей фразеологии, позволявшей допустить двоякое толкование написанного. Таким путем в напускном наивно-объективном тоне удавалось высказывать на страницах легального журнала то, что по существу являлось революционной пропагандой.

   В этой связи особенно любопытен один прием: иногда, описывая то или иное событие, Чернышевский поначалу впадал в нарочитый "верноподданнический" тон, после чего, уже основательно "успокоив" и запутав цензора, неожиданно высказывал то, что действительно хотел сказать по данному поводу. В одном из обзоров, публикуемых в настоящем томе, Чернышевский, например, следующим образом рассуждает об итальянских событиях 1860 года: "...верность составляет первую обязанность подданного; тосканцы не соблюли ее; их восстание должно считаться нами за дело непростительное... Но если о романьолах можно судить снисходительнее, нежели о тосканцах, то все-таки оправдывать их никак нельзя нам: измена все-таки измена, бунт все-таки бунт, то есть великое преступление и тяжкий грех" (стр. 109--110). А несколько ниже Чернышевский совершенно неожиданно объясняет, почему он так пишет, и прямо говорит то, что в самом деле хотел сказать: "Мы знаем, что нельзя нам сказать, будто бы поступки жителей Центральной Италии были хороши... Мы только хотели заметить, что народ Центральной Италии выказал тут все качества, которые отрицались, в нем: смелую и настойчивую инициативу, непреклонную энергию, гражданское мужество..." (курсив мой.-- М. Р.) (стр. 100). Характерно, что оговорка "мы знаем, что нельзя нам сказать" и т. д., по существу выражавшая печальную истину (сказать прямо о своем сочувствии народному движению в Италии действительно было нельзя в подцензурном журнале), внешне выглядит так, как будто она вытекает из предыдущих, вполне лойяльных, рассуждений.

   К этому же приему замаскированной оговорки Чернышевский прибегает и тогда, когда пишет о сицилийском восстании: "Не боясь прослыть реакционерами, мы прямо должны сказать, что громко порицаем его, и никакие либеральные толки не дают нам возможности выразить иного суждения о нем. Будем прямо говорить так, как принуждены, к сожалению, говорить" (курсив мой.-- М. Р.) (стр. 110).

   В ряде случаев, прибегая к нарочито наивной манере рассуждения, Чернышевский уже самой абсурдностью "выдвигаемых" положений заставляет читателя понять их совсем не так, как они высказаны. Например, он пишет: "Толкуют о несносных будто бы притеснениях, которым подвергались сицилийцы. Какой вздор! Где же тут несносность, когда переносилась эта несносность в течение целых одиннадцати лет... Того, что переносится, нельзя называть несносным" (стр. 110).

   Ясно, что читатели "Современника" понимали это не как подлинную точку зрения обозревателя, а как тонкую издевку над интерпретацией сицилийских событий в консервативной печати.

   Чрезвычайно остроумно подводит Чернышевский своих читателей вообще к оценке сицилийского восстания, а вместе с тем и к основному, далеко идущему выводу о том, что единственно правильный и наиболее безболезненный для народа выход из полурабского состояния может быть найден только в революционной борьбе.

   Вначале Чернышевский как бы "берет под защиту" неаполитанское правительство, заявляя, что оно поступало сообразно своим целям и что сицицийцы "были очень безрассудны, порицая неаполитанское правительство". Но зато сицилийцы должны "порицать самих себя за то, что не поступали так, как следовало поступать". Внешне Чернышевский как бы уклоняется от прямого ответа на вопрос, как же должны были бы поступать сииилийцы. Однако ниже в искусно замаскированном виде он дает этот ответ. Прежде всего, он замечает, что "теперь" (т. е. когда сицилийцы уже восстали!) "уже несколько поздно давать сицилийцам советы", а затем пишет: "Можно только сказать одно: если бы прежде поступали они, как им следует, то не находились бы они в начале нынешнего года в таком положении, в каком находились, не имели причины быть недовольными. Мы порицаем сицилийцев за то, что они восстали весною 1860 года, потому что люди должны быть последовав тельны в своих поступках: разве в марте нынешнего года стало им хуже, нежели было прежде?.. Ясно, что они или дурно поступали во все предшествующее время, или дурно поступают теперь" (курсив везде мой.-- M. Р.) (стр. 111).

   Совершенно очевидно, что Чернышевский порицает сицилийцев за то, что они не восставали раньше. Однако сам факт появления цитированного отрывка в журнале свидетельствует о том, что прием, избранный для маскировки высказанной автором мысли, оказался в достаточной степени эффективным, чтобы ввести цензора в заблуждение.

   Подобным же приемом пользуется Чернышевский и при описании действий генерала Руссо, подавлявшего восстание в Мессине (стр. 128), и в рассуждениях о том, прав ли был Кавур, желавший "наказать Гарибальди и его товарищей за революционный дух" (стр. 351), и в том месте, где "утверждается", "что хороший образ мыслей имеют южные штаты (Америки.-- М. Р.)" (стр. 510), и во множестве других случаев.

   Нет никакого сомнения, что читателям "Современника", прекрасно знавшим истинное направление мыслей его редакторов, и в голову не приходило принимать отдельные фразы, внешне не соответствующие этому направлению, за подлинное их мнение. Да и сам Чернышевский, как мы пытались показать выше, умел во-время направить читателя по правильному руслу. Следует, однако, заметить, что цензура далеко не всегда оставляла незамеченным истинный смысл обозрений Чернышевского. Правда, чаще всего цензоры постигали его уже тогда, когда обзоры "Современника" делались достоянием читателей и, следовательно, распространению их помешать было уже невозможно. Евгеньев-Максимов в своем исследовании ""Современник" при Чернышевском и Добролюбове" отмечает, что цензура уже post factum обратила внимание на статью Чернышевского в отделе "Политика. Май 1860 года", в которой говорится о событиях в Южной Италии. Статья эта была расценена в Главном цензурном управлении как замаскированный призыв к восстанию. Примерно такое же мнение создалось в Главном цензурном управлении и в отношении другой статьи Чернышевского -- "Предисловие к нынешним австрийским делам", когда последняя уже была выпущена в свет.

   Подобные "открытия" цензуры, конечно, еще более осложняли и без того тяжелое положение редакции "Современника", ставя под угрозу ее дальнейшую деятельность. Но несгибаемая воля, страстное устремление к поставленной цели -- довести революционное слово до русских читателей -- заставляли Чернышевского находить все новые и новые способы продолжать пропаганду в самых различных формах с тем, чтобы "влиять на все политические события его эпохи в революционном духе, проводя -- через препоны и рогатки цензуры -- идею крестьянской революции, идею борьбы масс за свержение всех старых властей" (В. И. Ленин, Соч., изд. 4, т. 17, стр. 97).

   

ПОЛИТИКА

Январь 1860

   1 Чернышевский имеет в виду следующие события.

   Виллафранкский мир (8 июля 1859) был заключен Наполеоном III с австрийским императором Францем-Иосифом за спиной сардинского правительства, с которым Франция была в союзе. Это предательство Наполеона III объяснялось опасением последнего, что национально-освободительная война в Северной Италии может принять революционный характер. Но, изменив своему союзнику -- Сардинскому королевству, Наполеон III все же потребовал обусловленной ранее (по соглашению в Пломбьери 20 июля 1858 г.) платы за участие в войне против австрийцев в виде двух провинций -- Савойи и Ниццы, хотя сама Франция и не выполнила своего обязательства освободить от австрийских войск не только Ломбардию, но и Венецианскую область. Таким образом, политика Наполеона III затормозила дело итальянского объединения и помешала полному освобождению Италии от австрийского владычества. Поддерживать раздробленность Италии, всеми средствами ослаблять ее представлялось выгодным для наполеоновского правительства во Франции. Иную точку зрения на итальянский вопрос имело правительство Пальмерстона в Англии, которое искало путей для ослабления французского влияния в Европе. Одним из таких путей явилось бы создание единого итальянского государства, представляющего известную угрозу для Франции в случае войны с Англией. Этим объяснялись многочисленные официальные проявления сочувствия итальянцам со стороны английского правительства после Виллафранкского мира. Собственно в этом и заключалось "расположение Англии к делу итальянской свободы", о котором пишет Чернышевский.

   Отлично понимая связь между отношением Англии к итальянскому объединительному движению и англо-французскими отношениями, Чернышевский в июльской книжке "Современника" за 1860 год писал, что желание Франции не допустить объединения Италии так и останется желанием, "если не произойдет решительной перемены в отношениях Франции с Англией), если не будет войны" между ними.

   Чернышевский понимал и то, что дальше словесных проявлений "расположения" правительство Пальмерстона не пойдет. Желая парализовать действия Наполеона III на юге Европы, Пальмерстон не считал нужным, однако, предпринимать какие-либо решительные меры в пользу чуждого ему, в сущности, дела итальянского объединения.

   Чернышевский совершенно справедливо замечает, что Пальмерстон и Россель вовсе не хотят "революционизировать Италию", что "их политика, была в сущности такая, как политика торийского министерства" (то есть консервативного министерства Дерби и Мальмсбери, которому пришло на смену министерство Пальмерстона).

   2 Наполеон III был недоволен объединением государств Средней Италии -- Тосканы, Пармы, Модены -- с Сардинским королевством (Пьемонтом). Еще до Виллафранкского мира у него созрел план посадить на трон Тосканы своего двоюродного брата принца Наполеона Бонапарта, который