Чернышевский Николай Гаврилович - Письма 1838-1876 годов

воде я привык. Погода хорошая. Прощайте, милый папенька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш Николай Ч.

Милая сестрица моя Любинька!

Проехал мимо меня два раза государь, но я не могу сказать, что видал его, хоть и отдавал ему честь: такая уже моя доля, ничего и никого не замечать во-время. Я утешаюсь тою мыслью, что скоро увижусь с государем на аудиенции, которую выпрошу (или нет, не выпрошу, а сам он даст мне).

Да, скажи, милая сестрица, папеньке, что приехал Стобеус и сам был у меня: я пойду к нему на-днях; покорно благодарю тебя за помочи.

Скажи, что он, Олимп Яковлевич и Василий Степанович с Прасковьею Алексеевною и, наконец, Виноградовы кланяются.

Поздравляю тебя, милая сестрица, со днем твоего ангела; дай бог, чтобы этот год прошел для тебя не так, как нынешний, а гораздо повеселее.

Как я хозяйничаю? Тоже, как ты, милая сестрица: прекрасно, и очень легко управляюсь с хозяйственными и экономическими делами своими, правда, не слишком многосложными и запутанными.

Да, и позабыл было написать, что Александр. Феодорович кланяется вам (это, впрочем, всегда само собою подразумевается) и поздравляет тебя с ангелом.

Прощай, милая сестрица. Целую тебя. Брат твой Николай Ч.

14 сент[ября] 1846 г.

Саша, поздравляю тебя с переходом в 5 класс. Поздравь Кочкина и Чеснокова и кланяйся им. Целую тебя. Н.

30
РОДНЫМ

20 [сентября 1846 г.], пятница.

Милый папенька! Я, слава богу, здоров. Во вторник получил я Ваше письмо с 10 рублями сер. Теперь у меня к 5 октября должно остаться рублей 11 серебром. Около 7 или 7 1/2 надобно будет заплатить за квартиру за месяц вперед до 5 ноября. Мы возьмем другую комнату.

Записываться в библиотеку мне пока не было надобности и времени: пока я веду жизнь самую преглупую и прездоровую: до 3 в ун., по 4 1/2 обедаем, в 7 пьем чай, потом дней пять в неделю или у нас кто-нибудь, или я у кого-нибудь: часа три или четыре только в день остаются. Книги беру из библиотеки университетской; такая жизнь должна продолжаться не более месяца; дела университетского нет, слава богу: лекций 21 в неделю, но стоят внимания только 5: две всеобщей истории (читает Куторга), две психологии (читает Фишер) (не судите о нем по вступительной его лекции философии в "Ж. М. нар. проев.", которая мне казалась и кажется нескладною; он напротив того отличается строгим логическим выводом) и, наконец, лекция Касторского -- славянские наречия. О других лекциях напишу когда-нибудь.

О французском языке Вы пишете. Книжным образом я знаю его столько, что для усовершенствования мне себя в нем не нужно особенных забот и особенного времени употреблять: это пойдет само собою вперед от чтения французских книг, которые мне нужно или интересно будет читать для других целей -- по части истории и философии; так незаметно и гораздо лучше и скорее. Усовершенствовать произношение? Но теперь мне почти невозможно достигнуть хорошего произношения, разве проживши лет 10 между французами; а иначе, как я ни старайся, все мое произношение будет смешить. Учиться говорить? В сущности, это бесполезно и не нужно. Если будет случай выучиться без потери минуты времени и без всякого труда, живя, вместо того, чтобы с русским, с французами, почему же не выучиться? Иначе стоит ли потерять на это хоть бы час времени? Даже в светском отношении уменье говорить по-фр. слишком пошло для того, чтобы придать здесь какую-нибудь цену или лоск человеку: здесь множество лакеев русских, природных, говорят по-французски; неуменья говорить по-французски нельзя считать здесь и признаком нехорошего воспитания. Я, конечно, не допрашивал всех профессоров наших, например, кто из них говорит по-французски, и не знаю, сколько именно не говорит, но Устрялов, Неволин (из духовных, автор "Энциклопедии законоведения"), Никитенко, один из самых светских людей здесь и самых уважаемых и ловких в обществе, который читает нам историю литературы, -- не говорят ни по-французски, ни на каком другом языке. (Только Неволин, бывши в Германии, поневоле выучился говорить по-немецки). Следовательно, об этом нечего не только думать, даже и раз как-нибудь подумать: не стоит того. От меня нигде и никогда не потребуется более знания фр. языка.

Похождения мои в эту неделю (в буквальном смысле похождения, а не в переносном: куда я ходил просто, а не приключения, которых не было еще со мною ровно никаких, да кажется, и не будет):

воскресенье был я у Стобеуса, после обедни; ничего, ласков, очень ласков, говорил, чтобы я ходил к нему. Он, кажется, остается здесь. Вам они с Авд. Е. кланяются.

Сюда приехал смотритель камыш, дух. училища, Ив. Вас. Писарев, товарищ Алексея Тим., познакомился с нами. Он нашел здесь сестру своего инспектора, Ивана Семеновича Архарова, дочь Семена Иван., которая здесь замужем за греком, Наумом Андреевичем Тухфою, который управляет домом сенатора или чего-то этакого, вельможи, одним словом, Безобразова и для чинов служит в Сенате. Они захотели познакомиться со мною. Я был у них. Предобрые люди, приняли просто, по-родственному; супруг Марьи Семеновны лицо очень замечательное и любопытное. Житейский в высшей степени человек, из всего извлекающий пользу для себя и, если можно, и для других, пожалуй, и вместе удивительно добрый: вдобавок еще пылкий, как азиатец, но даже самую пылкость свою умеющий обратить в пользу себе, т. е. материальную; удивительно видеть смешение таких противоположностей.

Жизнь есть -- Одиссея просто; или нет: просто десять Одиссей: презанимательная! Сказка, а не жизнь в прозаическом мире: один из героев тысячи и одной ночи, да и только.

Благодарю Вас, милый папенька, за присылку денег.

Олимп Яковлевич и Александр Феодорович Вам кланяются.

Прощайте, милый папенька. Целую Вашу ручку.

Сын Ваш Николай.

Милая сестрица моя Любинька!

С того достопамятного времени, как я прочитал "Библиотеку" за сентябрь, ни одной книги из легкого чтения еще не попадалось мне в руки. Что же писать тебе? Разве вместо водевиля рассказать комедию Аристофана, в которой (ты знаешь, что у афинян судили сами граждане) один старик до того пристращается к адвокатничеству и судейничеству и сутяжничеству, что просто из рук вон: не идет с народной площади, да и кончено; просто с ума сошел. Сын не знает, что с ним делать; наконец видит, что одно средство -- запереть старика. Старик поднимается на все хитрости, преуморительнеишие, чтобы только вырваться как-нибудь на площадь судить, как пьяница рвется выпить. Гонят, например, мимо дома его стадо баранов; он зашивается в баранью шкуру, чтобы только уйти потихоньку, -- ловят бедняка и запирают опять; но, наконец, он-таки успевает убежать; как, если угодно, напишу, сын всплескивает руками. Должно заметить, что собственно завязки, интриги нет в древних комедиях, как и в "Ревизоре", например, или в "Горе от ума". Угодно слушать такие вещи? Пожалуй, а пока целую тебя. Брат твой Николай.

31
РОДНЫМ

27 сентября [1846 г.]

Милый папенька! Теперь, я думаю, маменька давно уже дома.

Я, слава богу, здоров.

Получил Ваше письмо от 13 сентября. Александр Феодорович очень благодарит Вас, милый папенька, за то, что Вы написали об определении Петра Феодоровича.

Он бранит Петра Феодоровича за то, что он ничего не пишет ему о себе.

Он очень рад определению Петра Феодоровича. Я писал Вам, милый папенька, о Иване Васильевиче Писареве. В четверг он был у нас и поручил мне кланяться Вам и просить Вас передать от него Алексею Тимофеевичу, что он (Алексей Тимофеевич) делает не по-дружески, что не отвечает на его письма. Ивану Васильевичу письма от Алексея Тимофеевича принесли бы очень большое удовольствие. Он просит Вас передать Алексею Тимофеевичу его просьбу о том, чтобы Алексей Тимофеевич писал ему.

О себе писать можно мне, т. е. есть что писать, да и Вам любопытнее всего знать обо мне, только одно -- что-то я делаю с университетом?

У нас, как Вам писал, только три или, со всеми натяжками, пять свободных лекций; лекции с 9 до 3, библиотека открыта с 10 до трех. Одна из этих пяти лекций -- первая с 9 до 1072, итак, всего можно быть в библиотеке в неделю только 6 часов.

Библиотека университетская не слишком, кажется, богата. По богословию особенно: вообразите себе, что сколько-нибудь похожих на что-нибудь, только четыре книги:

богословие Прокоповича (на латинском, которое есть у нас дома, т. е. в Саратове), "Мысли" Паскаля и две истории Новозав. церкви -- Флёри (на франц.) и Шрекка (на немецком).

Более ничего!!!! (Разумеется, несколько сотен вздорных книжонок и надгробных или приветственных слов еще.)

Конечно, по другим отраслям познаний не то но все-таки слишком не полно.

По философии, например, экземпляр сочинений Гегеля не полон: трех или четырех томов из середки нет. Вообще довольно бедная библиотека.

Разумеется, это я говорю, судя по каталогам, но они, кажется, полны. Домой брать книги оттуда легко; вот это хорошо.

Но там читать, вот неудобство: комната для чтения особенная, а не в библиотеке читают. В эту комнату приносят библиотекари только те книги, которые потребованы. Записываешь в книгу, что нужно тебе, и на другой или третий день приносят.

Кроме этого, в ней лежит несколько беспрестанно надобящихся сочинений, например, полное собрание законов (экземпляра три), Энциклопедия Эрша и Грубера (очень хорошая, лучшая, кажется, какая есть). Несколько годов "Журнала М. н. просвещения" и еще несколько подобных книг.

В Публичной библиотеке я еще ни разу не был, потому что решительно нельзя.

Лучшие профессора, т. е. наиболее славящиеся: филологический факультет: Грефе -- профессор греческой словесности. Фрейтаг -- проф. римской словесности. Куторга -- проф. всеобщей истории. Устрялов (Куторга женат на его сестре);

восточный:

Сенковский;

математический и физический:

Ленц Куторга (брат того);

юридический и камеральный:

Неволин, Порошин (проф. политической экономии, который издал записки своего деда о Павле Петровиче).

Да, и позабыл Плетнева и Никитенку.

Кажется, только. По моему мнению, еще Фишер, профессор философии; другие с этим не согласны.

Прощайте, милый папенька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш

Николай.

Милая сестрица моя Любинька! Отлагаю писать тебе до утра, потому что надеюсь, что Александр Феодорович принесет кучу литературных новостей от Никитенки, на литературный вечер к которому отправился, а между тем целую тебя. Брат твой Николай Ч.

Милая бабинька! Честь имею поздравить Вас с днем Вашего ангела.

Желаю Вам провести наступающий год в совершенном здоровье, так чтобы я не узнал Вас, когда приеду к Вам в Саратов, так найду Вас помолодевшими.

Прощайте, милая бабинька. Целую Вашу ручку. Внук Ваш

Николай.

Милый братец и друг мой Саша! Неужели так законом положено, чтобы мне каждое письмо к тебе должно было начинать жалобами тебе на тебя за то, что ты не пишешь? Ты не пишешь это значит не любишь.

Ты говоришь, что тебе нечего писать ко мне?

Вот это, к несчастью, и доказывает мне, что ты не любишь меня. Не думай, что я пишу это так: нет, это глубоко огорчает меня, ты не воображаешь, как глубоко.

Разумеется, в твоей жизни внешней, так же, как и в моей, нет ничего замечательного, никакого разнообразия. О ней нельзя написать ничего, это точно.

Вот эту жизнь и описывают тем, кто тебя не любит и кого ты не любишь.

Но разве это жизнь в существенности? Конечно, есть такие несчастные люди (они не чувствуют своего ничтожества и несчастия, как спящий голода и холода и бедствий своих, но мы видим его), внешняя жизнь составляет всю жизнь которых. Почему несчастны они, жалки, если ты не видишь этого, я, если угодно, напишу тебе.

Я надеюсь или, лучше, знаю, что ты не можешь принадлежать к числу этих жалких созданий.

Есть жизнь другая, жизнь внутренняя, душевная.

Это-то и есть истинная жизнь.

В ком есть она, тот занимается внешней жизнью и заботится о ней только настолько и постольку, чтобы она не мешала внутренней жизни.

Так, все заботятся о здоровье только настолько, чтобы его состояние не мешало нам наслаждаться жизнью: кто им не дорожит? Кто захочет расстроить его? Но кто же и поставляет все свое счастье в нем? Кто не смотрит на него только как на условие, без которого невозможно вполне наслаждаться благами жизни, но которое само по себе вовсе еще не есть благо, а только, как говорят, субстрат благ? Болеснь -- зло, а здоровье вовсе не благо, а только одно из условий, без которых невозможно наслаждаться благами.

Так, свет не есть видение (das Sehen), а только необходимое условие для того, чтобы мы могли видеть.

Так смотрят те, в которых есть жизнь внутренняя, на жизнь внешнюю.

Блага ее -- вовсе не предмет желаний и забот их сами по себе. Они желают только, чтобы она была такова, чтобы не вредила, не мешала их жизни внутренней, как мешает болезнь.

Она идет хорошо -- они рады этому, но это ничуть не удовлетворяет, даже не занимает их: так всякий, конечно, рад быть здоров, но кто же доволен одним тем, если он здоров, нужды нет, что у него нечего ни пить, ни есть, что у него горе, кого занимает то, что он здоров, кто думает, мечтает о том, что он здоров?

Так и они.

Одним словом, жизнь, внутренняя -- это главное, единственное, можно сказать.

Внешняя -- ее достоинство может быть одно: пусть она не мешает своими хлопотами и горестями внутренней. Вот эта-то внутренняя жизнь и занимает тех, кто нас любит, и ею-то делимся мы с теми, кого мы любим.

Не может быть, чтобы она не кипела в тебе.

И есть потребность делиться ею с кем-нибудь.

Со всяким, кого любишь.

Но часто препятствует делиться то, что знаешь, что не поймут тебя, что и любят тебя, да не могут этому сочувствовать, потому что непонятно это.

Это одно может препятствовать этому дележу.

Можешь ли ты предполагать, что я могу не понять тебя? Нет, потому что мое положение слишком сходно с твоим; думы твои -- все перебывали в голове у меня, желания твои, чувства твои -- я их знаю, они или и теперь еще во мне, или были во мне и оставили следы и не только возможность понять, даже невозможность не понять их, не сочувствовать им в другом.

Что же может тебе мешать, по стремлению делиться, рассказывать мне твою жизнь?

Конечно, одно из двух:

Или ты не любишь меня,

Или думаешь, что я не люблю тебя.

Напиши же хоть это, которое же именно, первое или второе?

Прощай. Целую тебя. Брат твой Николай Чернышевский.

Некоторые ученые занимались составлением таких стихов, слова, составляющие которые допускали б очень много перестановлений, без нарушения размера и смысла. Такие стихи называются versus Protei (Протей был волшебник, который мог принимать все виды, какие угодно).

Вот один: Rex, Dux, Sol, Lex, Lux, Fons, Spes, Pax, Mons, Petra, Christus.

9 односложных допускают между собой 362 880 перестановлений.

Другой: Dis, Vis, Lis, Laus, Fraus, Stirps, Fons, Mars regnat in orbe.

8 первых односложных допускают 40 320 перестановлений.

Сложи все имеющие численное значение буквы, получишь год, в котором написан этот стих (эти буквы большими написаны). D, I, V, I, L, 1, L, V, V, I, M = 500 + 1 + 5 + 1 + 50 + 1 + 50 + 5 + 5 + 1 + 1000 = 1620 и сочинитель прав был, сказав, что "богатство, кулачное право, распри, лест, ложь, знатность, личина, Марс царствует в мире": это ведь в 30-летнюю войну; я думаю, что всего тут было.

8 час. утра. 28 сент. [1846 г.]

Милый папенька! Сию минуту получил Ваше письмо от 17 сент. Почта полуднем опоздала: вместо 7 часов вечера в пятницу письмо принесли в 8 утра в субботу.

Пора в университет и на почту.

Прощайте, милый папенька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш

Николай Ч.

32
РОДНЫМ

4 окт. [1846 г.], вечер (пятница).

Милые мои папенька и маменька! Наконец-то вы, милая моя маменька, дома, здоровые и, как Вы мне обещались, веселые.

Удивительно я был обрадован Вашим письмом от 24 сентября, тем более, что не ждал его получить ныне, а только завтра, в субботу, думая, что почта опаздывает; нет, опаздывала не почта, а почтальон. Прихожу в университет, спокойно просиживаю лекцию, потом иду в библиотеку на свободные часы, -- вдруг товарищ говорит, что мне есть письмо. Я сейчас, разумеется, отправился за ним.

Ну, слава [богу], Вы приехали, милая маменька, и приехали благополучно. Не скучайте же обо мне, ведь Вы обещались; я обещался и держу свое обещание: здоров и весел.

Благодарю Вас, милый папенька, за присылку 25 р. сер.: они пришлись, должно сказать, очень впору, потому что у меня оставалось всего целковых два с половиною; теперь и так есть, что писать, поэтому ординарные свои расходы я опишу Вам в следующем письме.

Мы взяли другую комнату; теперь несравненно лучше прежнего: прекрасно! Цена, с мытьем белья, 15 р. сер. в месяц, вместо прежних 10 р. за одну комнату без белья.

Отвечаю на Ваше письмо.

Преосвященному нашему доброму с нынешнею почтою уже не успел писать; напишу со следующею; и профессорам, я думаю.

Шуба не нужна решительно. Во-первых, и некуда ходить в ней: в университет всего 15 минут; из чего тут и надевать ее? Да и холодов саратовских здесь не бывает. И теплая шинель ведь на байке, поэтому очень тепла.

Не беспокойтесь: я не голодую; третьего или четвертого дня даже так наелся, что ужас; кажется, сроду в первый раз не мог даже пить чай вечером с булкой.

Да вы увидите из следующего письма, что мы вовсе не на антониевской пище.

Стобеус ничего решительно не говорил такого, о чем можно бы что-нибудь написать. Да, он говорил, чтобы бывал у него.

Экзамена до рождества не будет -- он раз только в курсе -- после пасхи.

Мундир будет стоить около 150, если не более рублей: поэтому можно погодить шить его. Впрочем, не мешало бы, может быть, к акту, который бывает в феврале. Теперь я не бываю еще ни у кого, поэтому он не нужен, но если этак случится познакомиться с кем-нибудь из профессоров или представиться кому-нибудь, то, конечно, нужно быть в мундире.

Один окончивший курс студент через неделю этак может быть станет продавать свой мундир: он новенький совершенно и чудесный; студент этот сын сенатора; конечно, его продает он за полцены. Чтобы не пропустить такого случая, я просил бы Вас прислать денег на мундир поскорее, если можно.

Разумеется, милый папенька, если чем можно быть мне довольным, то это тем, что я пошел по филологическому факультету.

4 лекции свободных (от 12 до 1 1/2) я бываю в библиотеке. Объяснение других лекций, очерк их содержания общего и проч. я буду присылать Вам в следующих письмах.

В нашем курсе нет ни одного постороннего предмета, все факультетские.

Что же и спрашивать об этом, милый папенька, буду ли я должен или нет платить 40 р. за слушание лекций? Это дело, слава богу, кончено уже, благодаря Вашей предусмотрительности, милый папенька: теперь уже навсегда я свободен от взноса их.

Посылаю Вам наше расписание. Всего у нас 21 лекция, но двух не бывает из этого числа -- в субботу от 9 до 10 1/2, потому что Фрейтаг занимается с другими курсами, хоть и сказано в расписании, что с нами.

Вот Фрейтаг, говорят, человек, который смотрит на достоинство и более ни на что, -- неподкупный ни за что.

Другая -- в четверг вторая в 10 1/2--12 -- также потому, что Варранд также занимается с другими курсами.

Остается 19.

Прощайте, милая маменька и милый папенька. Будьте здоровы. Ал. Ф. Вам кланяется.

Целую Вашу ручку.

Сделайте милость, не отдавайте Сашу на казенное; если нужно будет, можно и в университете поступить, да, бог даст, будет не нужно; а теперь стоит ли из 2 1/2 лет? Да еще ведь директору, кажется, и принять не хочется.

Сделайте милость. Сын Ваш Николай Ч.

Милая Любинька! Отлагаю писать тебе до завтрашнего утра: Ал. Фед., может быть, принесет новостей.

Проси маменьку написать о судьбе его портрета: он ему снился ныне и со стертым носом вдобавок.

[5 октября 1846 г.]

Извини, милая Любинька, некогда уже: пора в университет. Целую тебя пока. Брат твой Николай Ч.

Эх, Саша, Саша, доколе будеши все этакими письмишками отделываться? Вместо благодарности лучше писал бы больше. А то ведь из благодарности шубы не сошьешь, а если б сшить можно было, так ведь видишь, я писал уже, что ее не нужно мне. В баню ходить тулуп у меня есть.

Ну что тебе еще проповеди-то сказывать? Они на тебя плохо действуют. Ну вот тебе задача:

Пусть будут два луга, совершенно одинаковых, совершенно. Если между этих лугов, в равном расстоянии от обоих, поставить осла, так чтобы ему было равно хорошо видно и тот, и другой, умрет он с голоду между их или станет есть?

Если умрет -- так ведь, стало быть, ему не будет хотеться есть, потому что, если бы хотелось, так целых два луга -- целое стадо будет сыто вдоволь, ешь, сколько хочешь. Ну, а разумеется, ведь ему захочется есть. Так или нет? Стало быть, он станет есть и с голоду не умрет?

Хорошо бы это было и приятно для ослолюбивых душ, да нет, говорят иные жестокие -- просто осуждают несчастного на смерть голодную, самую ужасную из всех смертей.

Ну, говорят эти варвары, положим, ему захочется есть, ну ему и надобно будет начать есть для удовлетворения голода.

С которого же луга начнет он есть траву? С того ли, который направо, или с того, который налево?

Ведь все равно решительно: оба луга совершенно одинаково хороши, близки и все; почему же он может решиться есть с этого, а не с этого?

Стану есть справа -- а почему не слева? Ведь все равно? Так вздумалось: да ведь должно же почему-нибудь вздуматься? Что может побудить его предпочесть этот этому? Ведь без причины ничего не бывает. Ну его тянет красота луга направо -- также сильно тянет она и налево -- ведь луг так же хорош.

Ну, а известно, что когда и туда, и сюда тянет равно сильно, то выйдет ни туда, ни сюда.

Ну скажи, как же ему решиться! Куда итти, на который луг ему вздумается? Налево? А почему же не направо? Направо? А почему же не налево? Ведь все равно? Так? Просто так? Нет, так не бывает ничего. На все должна быть причина. Ну что же может склонить его итти преимущественно туда, а не сюда?

Так и не решится он, бедный, век, куда ему итти, и туда и сюда равно тянет, так и останется он на месте посреди двух лугов, тучных, роскошных, и погибнет голодною смертью, бедняга. Увы!

Это называется Asinus Buridani inter duo prata {Буриданов осел между двух лугов. -- Ред.}.

Это выдумал Buridanus. А? Что скажешь? Или ничего?

Дни

9-10 1/2

10 1/2--12

12--1 1/2

1 Ґ--3

Понедельник

Латинский язык. Преподаватель Шлиттер

Богословие. Законоучитель Райковский

Опытная психология. Орд. проф. Фишер

Русская литература. Адъюнкт Никите нко

Вторник

Греческий Адъюнкт

язык. Соколов

Свободная лекция

Славянские наречия. Адъюнкт Касторский

Среда

Латинский язык. Преподаватель

Римские древности. Шлиттер

Русская литература. Адъюнкт Никитенко

Опытная психология. Ордин. проф. Фишер

Четверг

Греческий Адъюнкт

язык. Соколов

Свободная лекция

Богословие. Райковский

Пятница

Латинский язык. Преподаватель Шлиттер

Новые языки

Свободная лекция

Всеобщая (у нас древняя) история. Орд. проф. Куторга

Суббота

Свободная лекция

Всеобщая (древняя) история. Ордин. проф. Куторга

Свободная лекция

Богословие. Райковский

33
РОДНЫМ

12 окт. 1846 г. СПБ.

Милые папенька и маменька! В прошлом письме я хотел описать и исчислить расходы мои. Вот они:

За квартиру по 15 р. сер. в месяц 15 р.

Стол:

В месяц около 80 порций (меньше) 8 р.

Хлеб по 6 коп. сер. в день мне одному 1 р. 80 к.

Чай и сахар (меньше) 5 р.

Булок и сухарей к чаю мне одному на 7 коп. сер. в день 2 р. 10 к.

След. 15 + 5 + 8 = 28 мне одному -- 14 р. сер. за квартиру, стол и чай, кроме хлеба и булок. За булки и хлеб еще рубля 4 сер.

Потом на свечи, перья, ваксу, баню, мыло пр. еше около 1 сер. рубля

Итак, в месяц около 20 р. сер.

Боже мой, как дорого! Если бы я знал, не поехал бы сюда.

И из-за чего весь этот огромный расход? Из-за вздора! Выписавши на 100 р. сер. книг в Саратов, можно было бы приобрести гораздо более познаний.

Я, слава богу, жив и здоров.

Мы теперь живем в двух комнатах: ничего, хорошо. Только дорого: где живет Прасковья Алексеевна, вместо 15 р. сер. можно бы платить за такую квартиру 10 р. сер.

Вчера были у нас гости: сын Райковского, сын Малова (того, которого напечатаны проповеди; он также поступил нынешний год в университет). Один из Черняевых (помните, маменька, к которым Александр Феодорович ездил в Мурино) и тоже студент Филиппов (мать его начальницею Института глухонемых; чудесный молодой человек, прекрасный музыкант). Сидели до 10 1/2 часов.

Я нигде почти не бываю.

Дожидаюсь Вашего письма и потому оставляю свободное место. Целую Вашу ручку. Сын Ваш Николай Чернышевский.

Суббота, 9 1/2 часов утра.

Сейчас получил Ваше письмо от 1 октября.

На все отвечать некогда уже теперь, потому что через четверть часа должно итти в университет и на почту по дороге; туда 20 минут, в 1072 нужно там быть.

Теперь еще трудно видеть расположение профессоров, потому что они, кроме профессоров языков, прямо всходят на кафедру, читают без перерыва и потом уходят, не говоря никому особенно ни слова обыкновенно, если сам не начнешь говорить с ними.

Впрочем, Фишер, кажется, смотрит на меня хорошо; именно смотрит: читает, а когда вывертывается 2, 3 минуты, что не нужно записывать, потому что он повторяет вкратце или делает такие объяснения, что в записках довольно намекнуть на них одним словом, и когда станешь смотреть на него, то он заметно довольно, что как будто бы обращается или, как это сказать, не знаю, ко мне, смотрит на меня, как будто думает, что я очень могу понимать и интересуюсь его предметом.

Шлиттер также, кажется, хотя я еще ни разу не переводил.

Милая маменька, напишите, что с Александр Феодоровичем портретом.

Я кланяюсь Петру Феодоровичу, а Алекс. Феодор. Вам. Прощайте, целую Вашу ручку. Сын Ваш Николай.

Милая сестрица моя Любинька! И до сих пор еще ничего не читал.

Да, нет, читал. На-днях вышла тетрадка страничек в 80 стихотворений Плещеева.

Плещеев -- студент здешнего университета. Двойной интерес. В "Отечественных записках" за октябрь провозглашают его (Плещеева, а не интерес) первым современным поэтом. Можешь представить себе, как это приятно.

Большая часть пьесок его (иные переводные, про те нечего говорить) в самом деле очень хороши.

Филиппов, другой студент, подарил вчера, бывши у нас, Ал. Феодоровичу свою вчера вышедшую польку. Это также очень приятно, знаешь, дух сословия! Говорят, что он пишет хорошо.

Вот сейчас и слышу: а ты так вот не хотел: и знал, да забыл!

Бог знает, что еще писать. Ничего нейдет в голову. Так пока прощай. Целую тебя. Брат твой Николай Ч.

Вот тебе, Саша, еще несколько стихов протеев: переведешь сам. Стихи loh. Philipp. Ebelii, ректора Ульмской школы: Dux tu mihi, mihi tu Lux, tu Rex, lesuse, tu Lex, lesuse, tu Pax, tu Fax mihi, tu mihi, Vox {Иисус, ты мне полководец, ты мне свет, ты царь, ты закон, ты мир, ты мне светоч, ты мне голос. -- Ред.}. 7 односложных эпитетов I. X. -- а могут перемещены быть 5 040 раз. Слово tu при каждом из них можно поставить и впереди, и позади 27 = 128 X 5 040 = 645 120: вот сколько перемещений допускают эти два стиха.

Daumius написал 3 000 стихов, из которых каждый есть выражение другими словами изречения (его любил Фихте): fiat justitia aut pereat mundus {Пусть будет справедливость или пусть погибнет мир. -- Ред.} (только Фихте изменял: fiat justitia, pereat mundus {Пусть будет справедливость, хоть погибни мир. -- Ред.}.

Ну 219 и 220 из этих вариаций на одну тему, протеи: 219: Aut absint fraus, vis ас jus ades, aut cadat aether {Пусть исчезнет ложь, насилие и придет справедливость, или рушатся небеса. -- Ред.}. 220: Vis, fraus, lis absint, aequum gerat, aut ruat orbis {Насилие, ложь, ссора пусть исчезнут, или пусть рушится мир.--Ред.}. Размер и перевод сообщи мне (ведь вы учитесь метрике?) Прощай, целую тебя. Напиши подробно, что вы переводите из латинского и греческого, но из лат. особенно. Брат твой Николай Ч.

Ну вот и ты, наконец, стал писать. Благословляю тебя продолжать.

34
РОДНЫМ

[19 октября 1846 г.]

Милый мой папенька! Я, слава богу, здоров.

Отвечаю на Ваше письмо от 30 сент., на которое не успел отвечать в прошлом письме, потому что получил его тогда, когда пора уже было итти в университет.

Вам странно, что я прислал назад лексикон и атлас Левенберга.

Про это что и говорить, что и то, и другое нужно. Но ведь хотя я писал Вам, что университетская библиотека не слишком богата, то ведь, разумеется, она не богата только по сравнению с другими подобными библиотеками.

Лексиконы мне нужны не каждую же минуту; если нужно посмотреть случается, то зайдешь между лекциями в библиотеку: там всегда есть лексиконы.

Когда нужно будет подавать латинское сочинение, тогда я вооружусь такими страшными лексиконами, синонимиками, что ужас будет и взглянуть, а теперь пока для меня довольно и всегда присутствующего Форчеллини "Forcellini Lexicon totius Latinitatis". В библиотеке всегда лежит Исторический атлас Крузе и другие еще.

Когда нужно иметь их дома, стоит только взять их.

Когда нужно другие лексиконы или атласы, стоит только записать в книге, что требуешь их.

Впрочем, я думаю, что Ваши все недоумения происходили только от того, что Вы, милый папенька, не знали, что книги из унив. библиот. можно брать домой. Я и беру все, что мне нужно.

У Прасковьи Алексеевны был [в] воскресенье. Она и Вас. Степанович Вам и маменьке кланяются.

Шинели давно уже получены. Новая вышла очень хороша. Правда, удивительно и дорого: 140 рублей.

Погода в Петербурге хорошая, холодно стало всего только три или два дня. Разумеется, не май. Но не хуже саратовской. Говорят, впрочем, что такие осени редки здесь.

Я и не говорю, милый папенька, чтобы кто-нибудь из профессоров не знал прекрасно новейших языков. Но знать и говорить, это, Вы знаете, большая разница.

Что Никитенко, Устрялов, Неволин и некоторые другие не говорят ни на одном языке из новых -- это верно; и странно, если бы они умели говорить: и Неволину чудно было бы выучиться смолоду говорить по-франц. или немецки (ведь Вы знаете, кто он), а еще страннее было бы Никитенке и Устрялову. Вы, может быть, не знаете, что они отпущенники Шереметева. Где же им в молодости научиться говорить? А теперь для этого нет у них ни охоты, ни досуга, ни, можно сказать, опять нет возможности: органов загрубелых уже не переломить, а лучше вовсе не говорить так, чем говорить так, чтобы смешить своим произношением.

Впрочем, если Вам так угодно, я постараюсь, если будет возможность, научиться говорить по-французски; впрочем, эта возможность едва ли будет: во-первых, много нужно времени, во-вторых, много и денег, в-третьих, много нужно и бывать в обществе, где болтают по-фр. А я не знаю, даже Вы думаете, что для этого так много нужно всего этого тратить.

Впрочем, повторяю, если будет возможность, воспользуюсь ею, но едва ли будет она.

У Стобеуса буду в воскресенье (20 числа).

Они живут (Стобеусы) недалеко от Сенной (маменька знают это) на проспекте, кажется Обуховском, эта улица ведет от Сенной на Вознесенский проспект, в третьем или четвертом доме от Сенной.

От моей квартиры будет, как от нашего дома (в Саратове) до семинарии или немного поближе. Квартира их очень хорошенькая. Только улица довольно дурная, т. е. не из лучших. Платят они по 80 рубл. в месяц.

Милая моя маменька! Поручение Ваше о Александре Ильинишне исполняется.

Я в пятницу был в министерстве внутренних дел, у Петра Ивановича Промптова. Это дело по тому же министерству, хоть не по тому департаменту, в котором он служит.

Он обещался справиться на-днях. В следующем письме надеюсь написать Вам.

Почта вовсе пока не опаздывает еще. Ваше письмо от 8 октября получил я 18-го же в пятницу в 3 1/2 часа пополудни, так рано, как никогда еще не получал.

Стану описывать Вам, милая маменька, хоть сколько упомню, свои приключения. Они еще однообразнее, чем были в Саратове.

Из своих товарищей был я только еще у одного, Михайлова; он сын бывшего управляющего соляными копями в Илецкой Защите (где-то в Оренбургской губернии); отец умер года два.

Он очень умная и дельная голова. Несколько статей его в прозе и десятка полтора стихотворений есть в "Иллюстрации" за нынешний год. Теперь он почти перевел Катулла (латинский поэт). Думает теперь, как издать его.

Из товарищей моих по курсу у нас были: сын Райковского, сын Малова и еще Марков, сын одного генерала или генерал-лейтенанта, кажется.

Увы, вот и кончились мои похождения.

Разве то еще, что в среду хотел быть большой пожар на Васильевском Острову: жарко было вспыхнули дрова и сено да деревянный дом на придачу; чрез полчаса погасили, но замечателен не пожар, а то, что он был в зданиях четвертой гимназии, где директором один из профессоров наших, Фишер (Иван Григорьевич его знает). Я пошел было посмотреть, как здесь бывают пожары, но когда пришел, все было кончено. Был император.

Прощайте, милая маменька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш

Николай Ч.

Милая сестрица Полинька! Благодарю тебя за приглашение на чай к твоим именинам; Ал. Феодорович тоже благодарит. Мы так и пили чай, как будто у тебя, моей дорогой именинницы. Желаю тебе вырасти большой и красавицей; да уже что ты будешь красавица, я это знаю. Целую тебя, милая сестрица. Брат твой

Николай Ч.

Милый Сашенька! Эх, брат, не понял ты, что такое стихи протеи.

Это такие стихи, в которых много слов таких, что, не нарушая ни размера, ни смысла, можно перестанавливать их одно на место другого.

Дай, не ударю в грязь лицом. Вот тебе протеи доморощенные, моего изделья.

Хнычем, плачем, скачем, пляшем,

Стонем глупо, рвемся, гнемся.

Нет, эти что-то не пишутся, вот лучше No 2:

Кричим, пищим, шумим, гремим,

Едим, храпим, сопим, клянем,

Орем, свистим, сидим, лежим.

Нет, лучше No 3:

Швыряем, моргаем, всех лаем, мараем,

Щелкаем, швыряем, мешаем, гоняем,

Клевещем, злословим, вздор порем, гуляем,

Бросаем, находим, теряем, морочим.

Размер No 1: --U|--U|--U|--U. И стопы, и каждая стопа -- слово -- 8 слов -- как ни переставляй их с какого угодно места на какое угодно -- все и смысл, и размер сохранится, напр.:

Плачем, гнемся, глупо рвемся,

Стонем, хнычем, пляшем, скачем.

и пр. Из 8 вещей -- 40 320 переставлений -- итак, эти два стиха, в которых 8 слов двусложных, которые можно ставить в каком угодно порядке, допускают 40 320 перемен с собою.

No 2 -- размер U--|U--|U--|U--, 4 стопы в 3 стихах 12 двусложных слов -- 479 001 600 перестановлений можно сделать с No 2.

No 3 -- размера -- U--U|U--U|--U--U, в 4 стихах 16 степ и 16 отдельных фраз, которые можно ставить в каком угодно порядке -- из 16 вещей 20,922, 789,888,000 разных манеров. 21 биллионами почти перемен эти стихи можно переменить одною перестановкою слов!

Бесчисленность видоизменений дала таким стихам имя протеев.

Ну-ка, найди размер и пришли мне: (да и перевод кстати)

Quid sit futurum eras, fuge quaerere... et

Quem sors dierum cumque dabit lucro

Adpone....... (Horat! Ode IX, v. 13, 14) *

Delicta majorum immeritus lues (Hor. III, od. VI v 1--4).

Romane, donee ternpla refeceris

Aedesque labentes deorum et

Foeda nigro simulacra fumo **.

* Избегай спрашивать, что будет завтра, и пользуйся каждым днем, какой даст жребий (Гораций).-- Ред.

** Римлянин, пока не восстановишь храмы и рушающиеся жилища богов и почернелые от дыма изображения, неси кару, невинный, за преступления предков (Гораций). -- Ред.

Прощай. Целую тебя. Твой брат Николай Ч.

[19 октября 1846 г.]

Милый папенька! Вы не представите себе, как приятно мне известие о том, что Беллярминов учителем.

В церковь хожу я почти всегда в Казанский собор: он и ближе всех и лучше всех: от нас будет сажен 250, как в Саратове до Покровской церкви или поближе немного. Был раза два на Сенной, раз у Введения.

Прошу Вас, милый папенька, прислать мне роспись всем постам и постным дням нашей церкви.

В четверг я был в Публичной библиотеке: г. Соколов, адъюнкт греч. яз., не был почему-то на лекции.

Александр Феодорович Вам кланяется.

Милая маменька! Вы и папенька пишете все о шубе: она решительно не нужна. Сапоги, разумеется, нужно будет заказать. Завтра (воскресенье) буду у Стобеуса.

Квартира осталась та же. Любиньке посылаю план ее. Мы платим 15 рубл. сер.

Нужнее всего пока диван. На пружинах, обитый драдедамом, стоит 12--14 рубл. сер.

Уже если покупать, то что-нибудь порядочное. А то будет дешево да гнило.

Милая маменька, когда Вы получите это письмо, то всего останется 7 месяцев до приезду моего в Саратов (ноябрь, д., генв., ф., март, апрель, май).

Александр Феодорович Вам кланяется.

Прощайте, целую Вашу ручку. Сын Ваш Николай Ч.

Милый братец Сережинька! Пиши почаще к своему братцу Александру Феодоровичу: это его очень радует. И он, и я целуем тебя.

Прощай. Пиши же. Брат твой Николай Ч.

[19 октября] 1846 г.

Милая Любинька! Сообщаю тебе несколько литературных новостей, принесенных Ал. Феодорович. от Никитенко.

Гоголь прислал письмо к Никитенке, из которого явствует, что он жив и здоров, слава богу, с ума сходить не думает, в монахи итти тоже, а думает ехать в Палестину и Иерусалим.

Это очень хорошо.

Глинку убили ли -- еще не подтверждается, кажется, это были пустые слухи.

Панаев и Некрасов и Никитенко принимают издание "Современника" в новом виде.

Это, кажется, хочет быть журнал благородный по духу. Все наши теперь действующие и пишущие знаменитые люди литературные -- сотрудниками.

Между прочим, Белинский, Майков, Искандер, прежний редактор Плетнев.

Программа и объявления уже готовы.

Стойкович хочет опять восстановлять здесь "Живописное обозрение".

"Современник" отбил много сотрудников у "Отеч. записок". Краевский, говорят, получил нынешний год от них 120 000.

Впрочем, ведь один.

Сенковский также 40--50 000.

Ну, еще что? Не припомню.

А пока до свидания. Целую тебя. Брат твой Николай Ч.

35
РОДНЫМ

25 октября 1846 г.

Милые мои папенька и маменька! Ныне, в пятницу т. е., я еще не получал вашего письма. Почта верно опаздывает.

Вчера был у меня Александр Петрович Железнов, приглашал к себе. Мне чрезвычайно приятно это знакомство. Покорно благодарю вас за него, милые папенька и маменька. Стобеуса [в] воскресенье не застал дома. Ныне, милая маменька, я заходил справляться о деле Александры Ильинишны, но Петра Ивановича не застал в департаменте. Зайду завтра. Я думаю, успею.

В понедельник Ал. Феод, и я были у Ивана Григорьевича Виноградова. Прекрасный человек.

Завтра пошлю письмо к профессорам своим: Ивану Петровичу, Алексею Тимофеевичу, Гордею Семеновичу, Ивану Феодоровичу, Гавриилу Степановичу и Феодору Степановичу (тут же пишу и Михаилу Ивановичу, если Ал. Феод, успеет справиться, что нужно Алексею Тимофеевичу: а если не успеет, то до среды).

Письма все не только готовы, даже запечатаны, кроме Алексей-Тимофеевичева.

В Петербурге с неделю или дней пять 2 или 3 градуса холода. Ныне и вчера удивительный туман (впрочем, такие туманы, и еще гуще, бывают и в Саратове).

В среду весь вечер были у нас гости. Левин, искренний приятель Ал. Феод., и Черняев, у которых Ал. Феод. гостил в Мурине, и еще один служащий в гидрографическом департаменте, брат которого в университете и который путешествовал вокруг света, только я не помню с кем. Фамилия его -- Баженов.

В университете нет ничего замечательного, кроме того разве, что вот уже две или три недели то того, то другого профессора не бывает на лекции. Такое уж время вышло.

Время все проходит как-то бестолково. Вчера и ныне, например, только и дела, что писал письма.

Был в Публичной библиотеке. Взял билет на посещение. Но порядком бывать в ней почти некогда.

Жду до завтра Вашего письма и того, что скажет Петр Иванович.

Прощайте, милые папенька и маменька. Целую ручки Ваши и бабенькину. Сын Ваш Николай.

Милая моя сестрица Любинька! Увы, матушка, знаменитый поэт наш Плещеев вышел уже из университета, это я теперь узнал окончательно. Вообще нашим знаменитостям плохо удаются экзамены или, как говорит один наш знакомец, страшный либерал (это он говорит серьезно ведь), "они не в дружбе с правительством" вообще.

Да, вот Плещеев -- вышел в поэты и вышел из университета. Белинский не выдержал экзамена в университет московский; впрочем, поступил в вольнослушающие и все-таки не дослушал до степени. Искандеру тоже помешало что-то окончить курс, так же как и Леопольдову (кажется, ведь и он не кончил: по крайней мере, он был замешан в одно дело с Искандером); одно что-нибудь: или внутреннее или внешнее, или существенность или имя. И то и другое вместе у нас как редко бывают.

Вот какие унывные мысли вызвало у меня известие, что Плещеев вышел и отпустил козлиную бородку!

С грустью на сердце целую тебя. И так и остаюсь с грустью see до неопределенного времени. Брат твой Николай Ч.

Милый друг мой Сашинька! Напиши хорошенько, что вы переводите из греческого и латинского: я постараюсь прислать тебе изданий получше. Главное, впрочем, нужно читать свободно без лексикона по-немецки и французски: без этого в мир не годишься, т. е. в мир ученый, а в такой-то еще и туда и сюда. Пожалуйста, читай как можно больше на новых языках для упражнения, хоть вздор, если нет в руках дельного.

Мои письма послужат для тебя упражнением: расставляй где нужно запятые и братию и сестры их.

Вот что: по субботам кланяйся от меня (это назову я Edictum Perpetuum) постоянно, не пропуская ни одной субботы, Чеснокову, Кочкину, Бахметьеву, Захарьину, Мордовцеву, пожалуй Акимову, да, еще Никитину.

Да, если хочешь, давай писать друг другу по-латине. Да нет, это, пожалуй, вовсе тебя отпугнет. Куторга брат проповедует пользу и необходимость изучения греческого языка. Лекции три с жаром говорил об этом. Вот обрадовался бы Иван Феодорович, если бы услышал это.

Прощай. Целую тебя. Брат твой Николай Ч.

36
Г. С. САБЛУКОВУ

Любезнейший, незабвенный наставник мой! Обстоятельства, известные Вам, не допустили меня избрать восточный факультет: но ни любовь моя к восточным языкам и истории, ни, в этом, надеюсь, я не должен уверять Вас, ни признательность и живейшая благодарность моя к Вам как первому наставнику моему по восточным языкам не могли и не могут уменьшиться оттого, что другие предметы должен формально изучать я в продолжение этих четырех лет. В Петербургском университете начинают изучение восточных языков с арабского, на второй год присоединяется персидский язык и, наконец, на третий уже год -- турецкий.

Сенковский довольно редко бывает на лекциях.

Историю всеобщую читает филологам Куторга младший. Мне он нравится несравненно более всех других профессоров, которые нам читают. Он занимается менее политическою историею, нежели историею литературы и науки, сколько наука и литература имели влияние на историю всеобщую и служили выражением духа времени. Так об Аристофане, например, читал он три лекции.

Более, нежели фактами, занимается он самими действователями: и здесь он ревностный защитник всех оскорбляемых и унижаемых, не только какого-нибудь Клеона, но даже и Критиаса.

На многие предметы смотрит он со своей точки зрения. Так, например, Фукидид, беспристрастие которого так все превозносят, по его мнению -- человек со слишком глубоким аристократическим убеждением, чтобы не быть ему в высшей степени пристрастным, чтобы не быть жесточайшим врагом партии реформы и демократии. И в самом деле, он так хорошо доказывает это, между прочим, сличая Фукидида с Плутархом и Диодором, что видишь, как Фукидид выставляет везде одну мрачную стооону переворота, совершившегося в это время в Афинах и во всей Греции.

На-днях вышел третий том "Римских древностей" Беккера, лучшего сочинения в своем роде.

Я не знаю, должно ли мне говорить, что если бы мог что-нибудь сделать для Вас, Гордей Семенович, то это доставило бы мне величайшее утешение. Сделайте милость, если Вам нужны справки или что-нибудь подобное, если Вам нужно справиться о цене книг или выписать какие-нибудь, то поручайте это мне: если я сам не буду в состоянии исполнить то, что нужно для Вас, то всякий из наших профессоров с удовольствием доставит мне нужные сведения.

Покорнейше прошу засвидетельствовать мое глубочайшее почтение Пелагее Исидоровне.

Честь имею остаться ученик Ваш студент С.-Петербургского университета Николай Чернышевский.

СПБ. 1846 года, октября 25.

P. S. Александр Федорович Раев свидетельствует Вам и всем Вашим свое почтение. По делу о чинах он слышал вот что: Синод ничего не сделал пока, да и не может сделать, потому что Сенат откажет, но Синод хочет попробовать хлопотать после Нового года в гражданском департаменте, который с Нового года образуется при 1 отделении канцелярии его величества, и в который поступят дела о производстве в чины: там надеется Синод успеха.

37
РОДНЫМ

[2 ноября 1846 г.]

Милые мои папенька и маменька! Я, слава богу, здоров. Почта приходит все еще во-время. Ваше письмо от 21 октября получил я в 5 1/2 часов вечера. Здесь теперь в 4 часа уже темно. Когда идешь из универс. в 3 часа, солнце уже закатилось почти.

Дополнительные предметы читаются не в первом, а в следующих курсах. Фрейтаг читает Квинтилиана и Виргилия Буколики; Варранд и читает английский язык, и должен читать его. Им времени достает, но у Фрейтага студентам первого курса не должно бывать, а Варранд читает первому курсу только одну лекцию.

Когда инспектор тотчас по принятии в студенты объявил, чтобы поскорее вносили деньги и доставляли акты, кто не доставил, я спросил у него, ему или другому кому должно подать свидетельство? Он сказал, что казначею, бухгалтеру или синдику, теперь уже не помню; я отнес, отдал, спросил, когда синдик (кажется, что синдик) прочитал, по форме ли оно написано, он сказал, что по форме и годится, только и всего. Я пошел и взял квитанцию от бухгалтера.

Филиппов идет по филологическому фак., теперь он во 2 курсе. Между прочими титулами его должно упомянуть, что он сотрудник "Музыкальной пчелы". Мать его (отец умер) начальницею Института глухонемых девиц.

Малов идет по юридическому или камеральному ф., не знаю хорошенько.

В понедельник мы были у Ив. Григ. Виноградова. Он и брат его вам кланяются.

Мундир куплю или закажу на-днях.

В университете, между прочим, по воскресеньям музыкальные вечера. За вход в продолжение всей зимы, кажется, 3 р. сер., а танцовальные вечера уже не знаю и в какой день. Уморительно, я думаю. И за кавалера и за даму все студенты. Танцовали прошлый раз в 20 пар.

Скоро надеемся начатия невских каникул.

Александр Феодорович вам кланяется.

Свидетельствую свое глубочайшее почтение Феодору Степановичу, крестному своему папеньке, Алексею Тимофеевичу, Анне Ивановне, Матвею Ивановичу и Александре Павловне, Василию Дмитриевичу и Марье Феодоровне.

Сделайте милость, милый папенька, напишите, оставлен или нет план отдать Сашу на казенное?

Целую у бабеньки ручку и желаю им здоровья.

Целую Вашу, милая маменька, и Вашу, милый папенька, ручку.

Прощайте до следующей почты. Сын Ваш Николай.

2 ноября 1846 г.

P. S. О распоряжении министра на счет филологов постараюсь разузнать покороче. Что сам Уваров отличный филолог, это известно: сочинения его издал Саси. Это одно уже говорит о их достоинстве.

Милые мои папенька и маменька! С нынешнею почтою посылаю письмо к его преосвященству. Вот оно:

Преосвященнейший владыко!

Милостивейший архипастырь и отец.

Родитель мой передал мне архипастырское благословение Вашего преосв.: с благоговением принимаю его, убежденный и верою, и самым уже опытом в его высокой силе: я верю и знаю, что с ним пройду я все трудности, мне предстоящие, преодолею все препятствия и избегну всех опасностей, лежащих на пути моем, и с радостью пользуюсь этим случаем, чтобы принести мою живейшую благодарность В. пр-у за те милости, которыми В. пр-во благоволили осыпать меня.

Этот новый знак Вашего архипастырского внимания ко мне, В. п-во, еще более усилит во мне ревность сделаться достойным этого, столь лестного и ободрительного для меня внимания.

Прося молитв В. п-а, имею счастье быть В. п-а

мил. арх и отца

Нижайший сын Н. Ч.

С.-Петербург, 2 ноября 1846 г.

38
РОДНЫМ

8 ноября [1846 г.], пятница, 9 часов вечера.

Милые мои папенька и маменька! Я, слава богу, жив и здоров.

Письма вашего еще нет.

Ныне был я у Александра Петровича Железнова. Кажется, что это знакомство будет для меня приятно и даже полезно. В следующее воскресенье он хотел представить меня своему дядюшке. Только живет он довольно далеко.

Новость, кажется, только одна: во вторник пошел было сильный лед, мосты развели, поэтому лекции прекратились было. Но потом погода стала теплее, лед растаял, и мосты ныне после обеда навели опять. Прогулявши четыре дня, завтра опять отправляемся в университет.

Ныне же был у Прасковьи Алексеевны и Василия Степановича, Вас. Ст. был еще дома. Ничего, хороши и ласковы. Кланяются вам.

Теперь о материальностях. Завтра думаем заказать мундир.

У того, который хотели купить, воротник бальный, т. е. вышит не просто гладким золотом, а с блестками. Конечно, можно являться в таких и в унив. и везде, а не на одних балах, но это будет все уже как-то против формы, хоть это и дозволяют.

Вчера сапожник принес сапоги с калошами: все стоит 8 рубл. сер.

Едва ли не переменим квартиру, потому что соседняя, которая отделяется только переборкою, теперь осталась пуста на всю зиму, и поэтому очень должно опасаться, что у нас будет холодно, тем более, что Аллезы слишком скупятся на дрова. Пока жила кухмистерша, у которой всегда было страшно жарко, то и у нас было чудесно, но теперь она сошла, и квартира ее осталась пуста.

Кланяюсь Феодору Степановичу, Алексею Тимофеевичу, Матвею Ивановичу и Александре Павловне и Анне Ивановне.

Целую ручку у бабеньки и желаю им здоровья.

Прощайте пока, милые папенька и маменька.

Целую Ваши ручки. Сын Ваш Николай.

P. S. Оставляю пустое место, потому что, может быть, получу до 10 часов завтрашнего утра Ваше письмо.

Я со вчерашнего дня удивительно весел.

Александр Феодорович Вам кланяется.

Я кланяюсь Петру Феодоровичу.

9 н[оября], 10 час. утра.

Милый папенька и милая маменька.

Сейчас получено Ваше письмо от 29 окт[ября].

Милый папенька! Что же Вы не написали о постах: ведь я не шутя наизуст не знаю, а справиться в университете, по обилию богословских книг, негде, кажется.

Прощайте, милый папенька и маменька.

Целую ручки Ваши и бабенькину. Сын Ваш Николай.

P. S. Во вторник еще справлюсь об Алекс. Ильинишне.

Эх, Саша, -- aut cadat aether значит: или пусть падет небо, горние страны, жилище богов, а не воздух.

Впрочем, остальное ты перевел прекрасно. Благодарю тебя. Занимайся, пожалуйста, новыми языками и катанием на салазках или, если можно, то еще лучше на дровнях.

Прощай. Целую тебя. Брат твой Николай Ч.

39
РОДНЫМ

16 ноября 1846 г., 8 час. утра.

Милый папенька! Дожидался все Вашего письма, но пока еще не принесли. В таком случае у меня такая метода: в 1074 отправляюсь в университет с незапечатанным письмом, сижу там вторую лекцию, по окончании осведомляюсь, нет ли мне письма или повестки; если есть, то сейчас получаю, дописываю что нужно и запечатываю в университете письмо. Отношу в почтамт и возвращаюсь на 4 лекцию. А если я получу письмо до 10 часов утра субботы, то отношу письмо на почту" идя на 2 лекцию.

В Вашем письме от 29 октября Вы спрашиваете, милый папенька, как следит за житьем студентов начальство?

Кажется, что оно только наблюдает, чтобы не ходили не в форме -- без трехугольной шляпы и, если не в шинели -- то и без шпаги и не застегнувшись на все пуговицы. В шинели не видно, при шпаге или без шпаги, застегнувшись на нижние пуговицы, поэтому все равно.

Что касается до жизни домашней, то не заметно и не слышно, чтобы в это вмешивались. Адрес лежит у швейцара и только, кажется. Едва ли даже осведомляются об этом даже и не формально. Впрочем, не знаю.

У нас в квартире не слишком много курится. Поэтому ничего.

О книгах и лексиконах решительно не думайте. Если что меня утешает здесь, так это, что свободно пользоваться университетскою библиотекою.

Нева все еще льстит так называемыми "невскими" каникулами: со вторника до воскресенья прошлой недели не было лекций, не было и в субботу, хоть я и думал, потому что на ночь мост разводили и к 2 часам он не был наведен. Теперь всю неделю опять наведен.

Квартира пока тепла и суха. Если чуть будет холодно или сыро, сойдем; об этом не беспокойтесь.

Александр Феодорович Вам кланяется, милый папенька.

Я свидетельствую свое глубочайшее почтение крестному своему папеньке, Анне Ивановне и Алексею Тимофеевичу.

Прощайте, милый папенька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш

Николай.

Милая маменька! Вот как я провожу свой день. Встаю в 7 или 7 1/2 часов. До 8 3/4 часов пью чай и прочее, что бывало делал дома, когда ходил в семинарию, до того времени, как пора итти туда. Но в субботу первой лекции нет, поэтому я, оставаясь дома до 10 часов, пишу вам письма.

До 3 часов всегда в университете, в 3 часа 20 или 25 минут прихожу домой.

В 3 1/2 обедаем. За столом проходит время до 4 часов.

Если бывают гости или я в гостях (это обыкновенно, если бывает, то от 5 1/2 или 6 часов до 9 1/2 или 10 или даже 10 1/2), то, разумеется, как проходит вечер.

Если же я дома и у нас нет никого -- читаю, говорим с Ал. Феод. о вас и Вязовских, о своих (особенно его) планах, о Левине, о прежнем своем (особенно опять его) житье, иногда об университете, знакомых и литературе, довольно часто о его диссертации, которую он пишет на кандидата, довольно часто о чем-нибудь, знаете нельзя же, ученые люди, ученом этаком.

Чай пьем вечером как вздумается. Разговариваем обыкновенно за чаем и обедом.

Ложуся спать в 11, 11 1/2 часов. Раньше или позже этого редко. Остальное время вечером -- часа 4, 5 обыкновенно, иногда меньше, иногда больше, читаю. Пишу очень мало дома. Кроме писем, почти ничего.

Воскресенья, если бываю у ранней обедни, то от 9 до 12 всегда дома. Читаю или разговариваем. Если у поздней, то от 10 1/2 до 12 в церкви. В 12 часов по большей части отправляюсь с визитом, в 1 1/2 прихожу домой, в 2 1/2 обедаем. Вечер как обыкновенно.

В четверг вечером были мы у Павла Осиповича Орлова, сына одного пензенского протоиерея. Он был старшим учителем в пензенской гимназии, а теперь года полтора назад приехал сюда и служит по таможенному департаменту. Это один из лучших департаментов относительно службы, особенно жалованья. Брат Павла Осип, служит в Саратове.

О деле Ал. Ильинишны не справлялся, между прочим, потому, что дурная погода. В следующем письме напишу, что узнаю.

Целую ручку у бабеньки и желаю им здоровья.

Прощайте, милая маменька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш

Николай.

Ал. Фед. Вам кланяется, милая маменька.

16 н[оября 1846 г.], час пополудни.

Милые папенька и маменька!

Умоляю Вас отсоветовать дядиньке и тетиньке отдавать Сашу на казенное содержание.

Вы, папенька, может быть, отчасти знаете, какие вещи делаются в гимназических пансионах? Я не знаю, как писать Вам это. Помните, Вы мне говорили в предостережение как-то, отчего умер сын Арнольди? Такой молодой, красавец, офицер, только что вышедши из корпуса? Я не знаю, как и писать Вам, и некогда уже совершенно.

Но все-таки я пишу.

Я знаю, что для Вас обременительно содержать... и меня, дурака дуреня. Но я надеюсь, твердо надеюсь, что много, если год я буду требовать от Вас содержания.

Вам, папенька, я помню, не хотелось этого, чтобы я сам доставал деньги. Пока, к моему сожалению, и не было еще случая. Но я надеюсь. О, как дорого здесь жить!

Это я к тому говорю, что Вы должны располагать так, что от этого отяготительного для Вас без сомнения содержания меня в этом Петербурге не ныне, завтра, повторяю Вам через год непременно, Вы будете освобождены. Может быть, я пишу не так, как должно. Вы простите меня, обдумывать некогда, да и нельзя обдумывать, когда должно говорить откровенно, потому что дело идет об участи Саши.

Папенька! Вы отчасти видели по опыту, каков казенный хлеб? Чего стоит для нравственности жить на казенном? Но поверьте, что бурса и грязные ее комнаты и дурная провонялая пища -- рай в сравнении с светскими казенноучебными заведениями!

Но не говоря уже об этом, сколько будет для Саши потеряно в будущем, если он поступит на казенное! Папенька, Вы это знаете.

Сделайте милость, не советуйте отдавать Сашу: чрез это можно погубить всю его будущность, и карьеру и сердце его.

Сделайте милость.

Я не хотел говорить Вам, что я не поехал бы сюда, если б не уверен был, что скоро буду в состоянии не обременять Вас ужасными расходами, которые нужны здесь. Вы хотели же содержать меня здесь 4 года; рассчитывайте теперь, что Вы будете содержать только год, если не меньше, а остальное употребите на Сашиньку! Сделайте милость. Много ли ему надобно, всего в 27г года 500, 600 рублей, которые мне нужны на 8 месяцев. Сделайте милость! Милый папенька, милая маменька! Сделайте милость. Сын Ваш Николай.

40
Н. Д. и А. Е. ПЫПИНЫМ

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

...(не) отдавайте Сашинь