Письма 1838-1876 годов
но стоит вместе с брюками 48 р. 50 к. сер Ужас! Впрочем, и гадкий все дешевле 125 р. ассиг. не обошелся бы вместе с брюками.
Поздравляю Вас с новым преосвященным.
Да, у Терещенки я, вероятно, буду бывать довольно часто. Может быть, это знакомство будет и полезно.
Прощайте. Целую у Вас и бабеньки ручки. Сын Ваш Николай.
Милая Любинька и милый Сашинька! Подивитесь изобретательности людей с пустыми головами, в пример которых можете взять меня. Известно, что новизна, необыкновенность, оригинальность придает больше всего интереса и заманчивости вещам. Вот, матушка и батюшка (я здесь получил похвальную привычку звать всех своих знакомых "батюшка мой") (Гоголя* нахватался), нечего мне сказать вам новенького или оригинального в письме, так я, чтобы придать занимательность ему, пишу хоть его оригинально, вдоль, вместо того, чтобы писать, как все, поперек: знаете ли, мне кажется писать поперек даже пошло. От этого нового манера письмо мое чрезвычайно интересно и любопытно? С каковым поздравляя вас, купно же и себя, остаюсь брат и нижайший послушник ваш Николай Чернышевский.
NB. или P. S., как хочешь. Посылаю тебе два листочка, нет, листок, а то потянет два лота: то после -- стихов из Лермонтова, которые выписал (т. е. списал из книги) для тебя, милая сестрица.
Милый папенька и милая маменька! Вчера вечером получил мундир от портного, ныне утром отправился в нем прежде всего в Казанский собор; простояв там с четверть часа, потому что дольше некогда было, к Стобеусу.
Рассказываю ему, зачем я.
"О Сахарове, кроме хорошего, -- отвечал Ал. Яковл., -- я ничего не могу сказать. Он лучший из всех топографов, которые есть в Саратове.
"Конечно, -- прибавил он, не слишком налегая на слова, -- везде есть свои неудобства. Трудно женатому человеку жить без своего состояния. А у Сахарова нет состояния. Кроме того, род службы его заставляет вести походную, скитальческую жизнь. Ныне тут, завтра там. В Саратовской губернии занятия топографов скоро придут к концу, и их переведут в другое место. И жене нужно будет переезжать то туда, то сюда, вслед за ним".
Впрочем, милые мои папенька и маменька, эти его мысли Вам уже самим представлялись.
"А меня бог наказывает, сказал он: жена отчаянно больна. Напишите об этом батюшке и попросите его помолиться за нее".
Как переменился Ал. Яковл.! Похудел, пожелтел. Смерть Авд. Евг. убьет, кажется, его.
Он сказал мне, что Авд. Евг. больна так вследствие родов; Терещенко говорил, что она прежде уже была очень больна и что роды были так счастливы, как нельзя было надеяться. Но они, вероятно, ускорили и усилили развитие болезни, хотя сами и были благополучны.
Дай бог, чтобы Авдотья Евгеньевна выздоровела! Мне ужасно жаль их.
На-днях наведаюсь о ее положении и напишу вам.
В субботу письмо пошлю, как обыкновенно.
Это, что я был Ал Яковл., и отзыв его о Сахарове я написал отдельно и не упомянул ни слова об этом в другом листке потому, что Вам, верно, не захочется, чтобы Любинька знала об этом.
Прощайте.
Дай бог счастья моей милой Любиньке. Что же вы так коротко пишете об этом деле? Сделайте милость, напишите хорошенько, как это идет, и как началось, и чем, вероятно, кончится. Сын Ваш
Милый папенька и милая маменька! Я, слава богу, жив и здоров. Вечером в четверг был у Олимпа Яковлевича. Он вам кланяется.
Что был у Терещенки, я вам писал уже. Пока еще ни от кого, кроме вас, не получал писем.
Пишите, что у нас теперь делается.
Странно, что-то не пишется. Решительно ничего не припомню, что бы стоило того, чтобы написать.
Да, разве то, что я вчера был очень утешен одним известием или открытием.
По поводу предисловия к второму изданию "Мертвых душ", в котором Гоголь просит каждого читателя сообщать ему свои замечания на его книгу, было высказано столько пошлых острот или плоскостей в "Современнике", что можно предвидеть, что за Письма к друзьям Гоголя не постыдятся назвать и в печати сумасшедшим Никитенко, Некрасов и Белинский с товарищами, как давно провозгласили его эти господа на словах. Тем приятнее было прочитать благородную и умную статейку в 3 No "Иллюстрации", в которой прямо и без страха высказывается истинный взгляд на это благородное самопризнание, "Исповедь" Гоголя, в которой признается, что не помешан еще человек, если доступно его сердце чувству смирения, хотя он вместе чувствует и достоинство свое, и если он не стыдится высказать свое сердце и думает найти людей, понимающих его. Утешила меня эта статья. И вдруг вчера я узнаю, что она писана моим товарищем по факультету и близким знакомцем, который ничего еще не печатал, не хотел и этого печатать, но не смог не написать и не послать в "Иллюстрацию" в порыве чувства. Очень, очень мне было приятно это.
Прощайте до субботы следующей.
Кланяюсь своему крестному папеньке, Анне Ивановне и Николаю Ивановичу.
Целую ручки у Вас и бабеньки. Сын Ваш Николай.
Извини, милая Любинька: так пуста голова и дурны чернила (завтра будут хорошие, но уже некогда будет писать), что я, вместо письма, посылаю тебе еще два листочка из Лермонтова. Целую тебя.
Милый Саша! Я теперь ничего не читаю, не пишу, не говорю, я только пою старинные, древние римские песни. Одну вот тебе для обращика (или обрасчика или образчика, как хочешь):
Ennos, Lares juvate
Neve lue rue, Marmar, sins incurrere in pleoris!
Satur furere, Mars, limen salis sta berber!
Semunis alternei advocapit conctos!
Ennos, Marmor, juvato!
Triumpe, tnumpe!
Вот переложение на позднейшую латынь:
Age nos, Lares juvate!
Neve luem, Mars, sivis * incurrere in plures!
Satur furere, Mavors, lumen sol is sta ** fervere!
Semones alterni, advocate cuiutosl
Age, nos, Mavors, juvato!
Triumphe, triumphe!
* Siveris, sin as. -- Прим. H. Г. Чернышевского.
** Siste -- останови, удержи, сделай, чтобы перестал... -- Прим. Н. Г. Чернышевского.
Переведи и пришли мне. Напиши, как тебе нравится. Вперед целую тебя за прекрасный перевод, какого ожидаю от тебя.
Милые мои папенька и маменька! В прошлом письме писал я Вам, что один из моих товарищей порадовал меня: теперь совсем противное: смерть одного из них, товарища мне по факультету и курсу, огорчила нас.
Фамилия умершего была Глазков; он из архангельской гимназии; отца нет уже, мать еще жива; другой (старший) брат его здесь приказчиком в одном магазине шелковых изделий. Глазков был моложе почти всех нас, по лицу моложе всех без исключения. Голубые, ясные, привлекательные глаза, русые волоса, белое, свеженькое, когда он приехал сюда, лицо. Когда я его узнал, на щеках прежний здоровый румянец обращался уже в чахоточный. Петербургский климат помог быстро развиться в нем чахотке. Сначала свой кашель считал он и все пустым, который не ныне -- завтра пройдет. Через месяц согласился и он, что нужно поступить в университетскую больницу. Доктор сейчас же увидел, что нет уже надежды. А он, бедный, до самой смерти был уверен, что это простой, простудный кашель, не думал и воображать, что у него чахотка. "Странно, -- говорил он, -- какой плохой у нас доктор: как долго возится с пустою болезнью". Б последние недели он говорил, что чувствует себя все лучше и лучше, что кашель его, как он чувствует, должен скоро прекратиться, что он совершенно здоров, кроме этого кашля, только что-то слаб, но к маслянице непременно выйдет. Воскресенья 26, в 3/4 одиннадцатого он умер. Когда ему говорили, что болезнь его опасна, он не хотел верить.
Ныне мы его похоронили.
Узнавши вчера, что похороны ныне, наш курс (филологи) просил позволения провожать его. Инспектор передал нашу просьбу попечителю: тот сказал нам, что он доволен нашим желанием, что это наша обязанность.
В десять часов собрались мы в университетской церкви, человек 9; потом присоединилось еще немного, четыре или пять человек, других. Кроме наших студентов, было еще двое студентов Медицинской академии, его знакомцев, брат его, еще человека три-четыре. Он лежал такой хорошенький, молоденький. Простой голубой гроб. Отпели, стали прощаться. Все мы плакали. Но если бы вы видели, с какою нежною любовью прощался, целовал его, глядел на него в последний раз один студент, Татаринов! Он прежде не знал его. Но в больнице просидел у его кровати безотходно две последние недели, простоял у его гроба все эти ночи. Я не знаю, кажется, никакие рыдания не могли бы так тронуть, как та тихая, грустная, грустная нежность, с какою он последний поцеловал его, потом еще, еще, смотрел на него: посмотрит на него, нежно, нежно и поцелует его тихо. Наконец посмотрел он на него в последний раз, поцеловал и заботливо закрыл его.
Я также до сих пор не знал Татаринова: теперь постараюсь познакомиться с ним. Он очень хорош собою, но как хорош был, прощаясь!
Мы вынесли гроб, поставили на катафалку; при конце службы или здесь присоединился к нам Александр Иванович и вместе с нами провожал его пешком до кладбища. Я благодарен ему за это. Всего человек 20 шло нас за гробом.
Мне хотелось бы, чтобы нам нести его. Но так устроили. Время было прекрасное, ясное, тихое.
Когда зарыли могилу, некоторые из нас поцеловали землю, покрывшую бедного нашего товарища.
Потом иные отправились домой, иные, в том числе Татаринов и я, зашли еще на несколько минут в церковь на кладбище.
Я в первый раз еще был на Смоленском кладбище. Постарался заметить могилу, чтобы навещать ее
Все это было просто, без всякой церемонии.
Милый папенька! Сделайте милость, отслужите панихиду за душу усопшего раба божия Алексия.
Завтра, может быть, напишу что-нибудь еще об этом.
Такое спокойное, светлое лицо было у него по смерти. Мне верится, что ему хорошо. Погорюет только бедная мать.
Пятница, 8 час. утра.
Мне до сих пор еще грустно. А в первый день, в среду, я. к счастью, весь день был один и без развлечения и помехи, порядком-таки погрустил.
Вчера весь день был развлечен: до трех часов в университете, потом вечером пошел к родственнику Николая Ивановича, Василию Никифоровичу Дьяконову. Ничего, разумеется, особенного. Он Вам кланяется.
Ныне и завтра лекций нет.
Михайлова, моего знакомого, отец был управляющим соляными копями в Илецкой Защите, Оренб. губернии. Он умер в январе 1845 года. Звали его, кажется, Илларион Михайлович. Мать его была урожденная княжна Уракова. У них есть небольшая деревня в Оренбургской губернии, купленная, должно быть, отцом.
Ивану Фотиевичу пошлите мой поклон. Что-то сделает для него новый ваш преосвященный. Он, кажется, уже выехал отсюда.
Эх, грустно, подумаешь о Глазкове. Да и погрустить нет почти времени и свободы, все с людьми беспрестанно.
Милая маменька! Напишите мне, как бишь зовут супругу Ивана Николаевича. Наталья, это я помню, а как по батюшке, не могу уже вспомнить.
Он (Иван Ник.) прислал мне записочку в письме к Вас. Никиф. Дьяконову: надобно отвечать и написать поклон Ив. Ник. жене, а я не знаю, как ее зовут.
Авдотья Евгеньевна также скончалась.
Сейчас я оттуда, от Стобеуса. Выходит лакей отворить дверь; я спрашиваю, что Авд. Евг. Он отвечает, что уже похоронили. Я не пошел к Ал. Яковлевичу. Посетители в такое время, когда человек в отчаянии, кажется, неуместны и тягостны, кроме искренних друзей.
Такое уже видно, должно быть, это письмо.
Больше уже ничего и не буду писать.
Дай бог мне поменьше писать Вам этаких писем или вовсе не писать, если можно.
Прощайте, целую ручки у Вас и бабеньки. Сын Ваш Николай.
Милый папенька и милая маменька! Я, слава богу, жив и здоров. Отвечаю вам на письмо от 21 января. Оно меня как-то очень обрадовало. Долго после его получения я все еще был весел. Я не знаю, мне, когда я жил дома, вовсе не думалось, чтобы переписка стала доставлять такое удовольствие.
Задолго еще до рождества, в ноябре или даже, может быть, в октябре, Славинский (студент, родственник Лавровского) говорил мне, что Лавровский пишет к ним, что он хочет сватать кого-то в Саратове. Кого? спросил я. Он не пишет фамилии, отвечал мне Слав. (кажется, что так, или он сказал мне, что не помнит фамилии той девицы, которую Лавр, хочет сватать, но, верно, Лавр, тогда не писал фамилии, потому что если бы стал писать, то, конечно, написал бы, что она живет у Вас, а что я здесь, и Славинский не забыл бы этого; или он тогда хотел сватать кого-нибудь другого?) Я подумал, что это сестра Ал. Васильевны Левашевой, тем больше, что знал, что ей хочется женить Лавровского на своей сестре. Вы пишете о том, что перепадают слухи, что Лавровский хочет просить ее руки: если вы знаете, что он не хотел в сентябре или октябре сватать сестру Ал. Васил., значит он писал о Любиньке.
Мне приятно было, милый папенька, прочитать то, что Вы пишете о Михайлове. Отец его был не вельможа, а просто занимал значительное довольно место, которое дали ему за статью, как говорил на-днях сын его, об Илецких соляных копях (часть ее напечатана в "Горном журнале").
Я не знаю, как Вам хорошенько написать о моих отношениях с ним. Мы очень часто бываем друг у друга. Когда бываем, то очень не церемонимся или, как это сказать, когда говорится, говорим, когда нет, и не стараемся говорить, он со мною откровенен, очень откровенен, но у него уже такой характер, не то, что у меня. Впрочем, и я с ним гораздо более откровенен, нежели с другими. Не любить его нельзя, потому что у него слишком доброе сердце. Но все я еще не столько знаю его, чтобы совершенно сказать, что считаю себя его другом. Сблизились мы очень скоро. Разумеется, чем больше я стал узнавать его, тем более стал любить, хоть и не скажу, чтобы все в нем мне нравилось. Но все же я его более всех других люблю.
У Куткина я еще не был. Да что-то и не хочется быть. Вы пишете о П. Ив. Промптове? Что маменька говорят, это правда. Я вовсе и прежде не хотел много сближаться с ним. Но чтобы Вам, маменька, было тут из-за чего беспокоиться, я решительно не вижу. Ведь его жизнь или поведение совсем не таковы, чтобы молодой, хоть в 25 лет даже, человек мог сколько-нибудь заразиться от них. Он так стал жить оттого, что неудачи, заслуженные или не заслуженные, это все равно, охладили его ко всему. Он так живет уже с горя. А уже если в мои лета и можно чего-нибудь опасаться, то, верно, не того, чтобы охолодеть ко всему, и хорошему, и дурному. Когда молодые люди делаются негодяями, так это оттого, что им, вместо хорошего, нравится дурное и они в восторге от дурного. А чтобы они были сколько-нибудь склонны жить так, как П. Ив., и чтобы такой пример мог повредить им, я не думаю. Впрочем, я всего два раза был у П. Ив., а теперь буду бывать еще гораздо реже.
В письмах пишите все, потому что их никто не читает. Они тотчас же запираются у меня.
Лавровский пока еще, должно быть, обо мне ничего не писал в Петербург своим родным.
Гадости в Петербурге, может быть, больше, чем Вы, милая маменька, думаете. Особенно слишком много здесь того, что опаснее всего обыкновенно молодым людям с незанятыми ничем головами. И вообще это здесь как-то не считается ни за что. Каждый говорит об этом так же свободно (особенно о том, что он сам сделал), как о самых пустых вещах, вроде того, что он был на гулянье или в театре. Но поэтому-то самому для других и нет никакой опасности увлечься этим. Очень хорошо видишь, что все эти господа пусты или им нечего делать, и вот ныне он идет туда, завтра за карты, послезавтра просто прогуливается. Я не знаю, об этом ли писали, милая маменька?
Это все пустяки, которые опасны для пустых людей. Мне, конечно, не хотелось бы об этом писать. Не видеть и не слышать нельзя, поэтому и не знать нельзя, хоть и довольно противно.
Ваше письмо от 28 янв. также получил. Чтобы узнать об отъезде Афанасия, иду сейчас к Олимпу Яковлевичу.
Ходил, но его нет дома.
Из того, что Вы пишете о Левитском, видно, что он сам виноват, если дело было так, как рассказали П. Феодоровичу. От его характера, такого, какой обыкновенно называют взбалмошным, можно этого ожидать или, лучше сказать, даже должно. Но все-таки мне очень жаль его, если это повредит ему при окончании курса.
Покорно благодарю Вас, милый папенька, что Вы потрудились узнать об этом.
Завтра у нас акт. Начало в час. Я хочу быть там, хоть и скучно, вероятно, будет. До того времени успею зайти к Василию Степановичу и узнать о поездке нового преосвященного саратовского.
Благословение прежнего принимаю с верою в его силу.
Я не знаю, что сказать о Любинькиных женихах. Я не знаю вовсе Сахарова и того, чего он может надеяться по службе. А кажется, он может надеяться не слишком многого. Беляеву должно чрезвычайно много помешать то, что он не окончил нигде курса. Будет ли он со временем секретарем или окружным или чем-нибудь подобным? Права неокончивших курс поминутно стесняют. Но по крайней мере он всегда будет мочь оставаться в Саратове,
Но мне кажется, что здесь главное дело то, кто из них сам лучше. Жить им обоим верно придется не нуждаясь, даже с небольшим избытком лет через 7--8; а пока также дом очень много поможет им и не допустит до нужды.
Но, может быть, еще важнее то, который из них (ведь в настоящем случае оба они люди хорошие) больше нравится самой Любиньке, и чей характер больше может сойтись с ее характером. Про то нечего и говорить, что первое условие счастья -- внешнее довольство, такое, чтобы не терпеть нужды. Но, вероятно, нужды не увидит, или если и увидит, то такую, какую очень легко перенести, заставляющую отказывать себе только в прихотях к платьях, будучи как за тем, так и за другим. Но это дело такое, что без него нет счастья, жизнь мучение, особенно для замужней женщины и матери семейства, но что оно одно еще нисколько ке доставляет счастья: довольство доставляет только возможности чувствовать счастье, если оно есть, а счастье вовсе не происходит от него. Это все равно, что здоровье дает возможность трудиться, а самой работы не дает. Конечно, сколько угодно будь работы, но больной не может работать; но и то также правда, что если и здоров, да нет работы и негде ее взять, то все-таки останешься сложа руки и, пожалуй, при всем здоровье, умрешь с голоду. Это все равно, что без глаз нельзя читать, но с самыми хорошими глазами ничего не прочитаешь, если нечего. Довольство, безнуждная жизнь необходимое условие, чтобы жизнь была приятна, но приятности оно не дает жизни: приятность должна происходить от других вещей. В жизни замужней кажется самая, самая главнейшая из этих вещей, которые делают жизнь приятною и счастливою, взаимная любовь супругов. Кажется, если этого нет, то все остальное не избавит от горя и самого тягостного и самого неотвратимого; внешние обстоятельства, довольство или недовольство, бедность или богатство, могут легко измениться или по крайней мере все льстит надежда, что дела могут поправиться; а уж если бог наказал или своя неосторожность и превратные понятия наказали дурным мужем или дурною женою, то ведь одна только смерть и есть надежда.
Поэтому мне кажется, что выходить замуж за человека, союз с которым угрожает бедностью, не должно. Но что должно также и отдавать за человека не иначе, как узнав хорошо его характер, и что более всего это дело относится до той, которой должно выйти за него. Она сама должна хорошенько узнать своего жениха, его образ мыслей, правила, ум, характер, сама должна рассмотреть, составит ли он ее счастье, будет ли он ее и она его уважать, любить, дорожить друг другом.
Если человек нравится, но бедности в союзе с ним нельзя избежать, это дело кажется решенное: выходить за него, значит губить себя.
Но после того, как увидишь, что можно прожить с ним безбедно, дело только начинается; состояние все равно, что лета: оно может служить только препятствием: нет лет, и венчать не будут, а есть лета, так этим еще ничуть не сказано, что надобно венчаться и делу конец.
Теперь десять часов. Иду к Василию Степановичу, чтобы поспеть на акт к часу.
Сейчас- от Василия Степановича. Афанасий выехал в первые дни великого поста. На Москву он не поедет, а чрез Кострому на Нижний. В Костроме он пробудет до воскресенья или понедельника второй недели (9 или 10 числа), больше нигде не хочет останавливаться. В Нижнем хотел он видеться с Иаковом. В Саратове, говорит Вас. Степ., надобно ждать его в конце 2-й или начале, не позже начала 3 недели велик, поста. Поэтому это письмо едва ли Вы получите в пору уже. А если он еще не приехал, то должно поспешить сейчас же навстречу ему. Он, говорят, езуит, ложное смирение, скажет, к чему эта встреча, но сам будет этим чрезвычайно доволен, он самолюбив, честолюбив, человек бесхарактерный, вспыльчивый, не то уже, впрочем, что Ириней, гордый, в академии и профессора и студенты не чаяли сбыть его с рук. Но взяток никогда не возьмет никак, даже подарков ни от кого из посторонних лиц, чтобы не быть связану, и за взяточниками будет строго смотреть, не то, что Иаков. Он человек грозный, говорит В. Степ. Он создание Протасова. Пока очень хорош на его счету, но что-то будет, каков окажется, как епархиальный архиерей. Легко можно ему и потерять хорошее мнение о себе. В. Степ., будучи по Пензе знаком с ним хорошо, говорил с ним о Вас много и говорил, что дело, может быть, примет другой вид и пятна будут смыты.
Я писал уже Вам ответ Стобеуса. В настоящем его положении я долго не решусь его беспокоить: разве Вы напишете, что нужно еще быть у него.
Свидетельствую свое почтение своему крестному папеньке, Алексею Тимофеевичу, Анне Ивановне, Матвею Ивановичу и Александре Павловне, Василию Димитриевичу и Марье Феодоровне, Кондратию Герасимовичу, Авдотье Петровне.
Целую ручки у вас и бабеньки. Сын Ваш Николай.
8 [февраля] 1847 г.
Милый папенька и милая маменька! Я, слава богу, здоров.
Хотел быть на акте 8 числа, но не удалось, по пустым обстоятельствам каким-то, теперь я уже вполовину и позабыл, каким именно.
Золотые медали получили четверо; случай очень редкий; еще более замечательно, что по юридическому факультету дали две золотые медали, этого, кажется, не бывало еще здесь: одну Миткелю (Плетнев на акте сказал ему, что таких диссертаций, как его, не было еще и, вероятно, долго не будет); другую дали Губе (оба они студенты 4 курса). Тема была: Exponatur irigo et vera indoles dotum nuptialium, или antenuptialium, не помню, ante Iustinianum, изложить начало и истинное свойство предбрачных или брачных дарений у римлян до Юстиниана по римскому праву.
По филологическому отделению получил золотую медаль Шульц, серебряную Стасулевич, поляк. О Гомере: доказать, что это лицо собирательное, и доказать из устройства речи, что первоначально рапсодии его были петы, а не писаны. Оба студенты 4 курса. Стасулевич студент лучше Шульца.
По математ. отделению -- о химическом действии света -- получил зол. медаль Лось. Все четверо, получившие золот. медали, немцы. Большая честь русским.
О темах для диссертаций на нынешний год напишу после, когда сам прочитаю их.
Время так расположилось, что я не успел написать ни вам ничего хорошенько, ни отвечать своему крестному папеньке и поблагодарить его за подарок его.
Ныне в два часа буду у Евгения Алексеича Куткина, который через Благосветлова звал меня к себе.
Отправляюсь на почту за Вашим письмом.
Кланяюсь своему крестному папеньке, Алексею Тимофеевичу, Анне Ивановне, Николаю Ивановичу, Василию Димитриевичу и Марье Феодоровне.
Целую ручку у вас и бабеньки. Сын Ваш Николай.
Сейчас получил ваше письмо. Благодарю вас за деньги. Теперь у меня, по отдаче за квартиру вперед, остается около 17 р. сер.
В будущем письме напишу поаккуратнее о своем финансовом положении, в котором, впрочем, нет ничего особенного и которое вы можете знать по прежним моим письмам. Каждое письмо я собирался писать, да все позабуду да позабуду.
Может быть, позабуду и в следующем.
Милая сестрица и, милый братец. Просто как-то не удалось писать.
Чтобы письму не отправляться слишком легким, посылаю тебе два листочка из Лермонтова.
Теперь почти все порядочное из него переслал я тебе, кроме песни про Калашникова; да та слишком длинна, не хочется списывать.
Прощай. Целую тебя. Брат твой Николай.
Милый папенька и милая маменька! В субботу я был у Куткиных; Евгения Алексеевича не было дома; я посидел час или полтора с Марьей Васильевной; она приняла очень хорошо; разговор можете сами наперед знать, о чем всегда бывает с нею. Не хочется что-то смеяться, а она рассказывала, что преосвященного Иакова перевели в епархию много выше саратовской, между прочим и потому, что она беспрестанно умоляла графа (в доме их она в самом деле бывает) о награде Иакова: "Граф, пожалуйста, не позабудьте об Иакове". Графу было внушено невыгодное мнение об Иакове, но она успела рассеять его.
В четверг был в департаменте у Петра Ивановича Промптова. Он с такою радостью справляется о деле Алекс. Ильинишны, что приятно видеть это. Даже он следит за ходом его и тотчас же, не справляясь, сказал мне, что нужно. В понедельник (17 февр.) вместе со всеми прочими делами этого рода оно представлено в Комитет министров. Там пробудет оно недели две, потом сойдет к ним в министерство. Как эти дела по высочайшему повелению, то исполнение по ним делается очень скоро, дня в два. Поэтому в последних числах февраля или первых марта будет послано в Саратов предписание о выдавании пенсии.
Тогда я напишу опять Вам.
Да, с этою же почтою пишу к своему крестному папеньке.
Хоть в прошлом письме и обещался я писать о том, сколько надобно мне денег, но пока не успел еще сообразиться. Напишу уже в следующем письме.
Вместо этого теперь спрошу Вас: нужно или нет шить к лету холодную шинель? Старая моя, перевороченная, еще ничего, годится.
И, самое главное, как Вы располагаете, милые мои папенька и маменька: ехать мне на эти каникулы к Вам или нет? Я, само собою разумеется, очень бы непрочь. Но дорого стоит. Впрочем, и здесь прожить 27г месяца будет стоить (не говоря об одежде, которая, конечно, здесь больше будет потерта) около 45-- 50 р. сер.
А может быть, времени пройдет и более 2 1/2 месяцев, около 1 июня экзамены кончатся, а лекции опять начнутся не ранее уже 15 августа; обыкновенно они начинаются позднее, с 1 сентября.
Может быть, удастся устроить, если ехать, так, что позволят экзамены последние сдать раньше назначенного времени, так что можно будет выехать по 2-й половине мая.
По этому-то последнему я и хотел бы узнать поскорее, поеду я или нет в Саратов, чтобы заранее приготовиться держать так экзамены.
Да, вот что еще: представляются две выгодных квартиры, одна в Малой Морской, другая на Вознесенском проспекте у Мойки. Но нам с этой квартиры сойти нельзя прежде 8 марта или вообще не иначе, как 8 числа какого-нибудь месяца (потому что отдаем деньги вперед за месяц). Поэтому не знаю, удастся ли перейти на которую-нибудь из них или нет. На всякий случай адресуйте письма в университет, пока около 8 марта я не напишу, перешли мы и куда или остаемся на этой же квартире.
Впрочем, и эта квартира очень спокойна и удобна.
А самое главное едва было не забыл.
Петр Иванович в департаменте сказывал мне, что Кузьма Григорьевич хотел быть у Афанасия перед отъездом его, но не застал его дома. Потому оставил ему письмо, в котором представляет ему в настоящем виде дело Ивана Фотиевича и тех, кого оно касается.
Прежде Афанасий не знал этого дела, как должно, а теперь, по словам Кузьмы Григорьевича, нельзя сомневаться, что он будет смотреть на это с надлежащей точки зрения. Что, впрочем, Кузьма Григорьевич знал, что Афанасий от кого-то незадолго перед отъездом узнал хорошенько об этом и [о] Вас, милый папенька, так что смотрит не так, как граф.
Не помню, писал я или нет, что Василий Степанович говорил мне, что он, бывши у Афанасия, передал ему настоящие сведения о Вас, так что он будет смотреть не предубежденными глазами, и что, вероятно, теперь дело примет другой вид. Но он говорил, что не хотел бы, чтобы я писал, что это он раскрыл глаза Афанасию.
Прощайте пока, милый папенька и милая маменька. Целую ваши и бабенькину ручки.
Сын ваш Николай.
Милые мои папенька и маменька! Посвящаю, наконец, это письмо своим денежным обстоятельствам.
Если я так долго не писал хорошенько об этом, так это потому, что мои денежные обстоятельства тесно соединены с Александр Феодоровичевыми, так что, говоря об одних, нельзя не говорить о других. А Александр Феодорович вовсе не хотел бы, чтобы кому не следует, особенно в Саратове, знали о том, нуждается он в деньгах или нет.
Если я пишу, то пишу единственно только потому, что знаю, что то, что я напишу, вы не передадите никому (я не знаю, мне странно писать эти слова, но если писать, то писать), все останется так, как вы ничего и не знаете, вы не расскажете об этом письме ни Петру Феодоровичу, ни бабеньке моей, никому в Саратове, да и Александру Феодоровичу, если случится после увидеться с ним, не покажете вида, будто знаете что-нибудь.
У Александра Феодоровича первое правило: "кому не нужно, тот ничего пусть и не знает, особенно о том, что я не богат". И надобно сознаться, что это чрезвычайно благоразумно. Особенно то, если вы человек недостаточный, так чем меньше знают это, тем лучше. Потому он без нужды никому не скажет никогда: "у меня мало или нет денег". Сделайте милость, не передавайте же никому, что я пишу.
Мне в месяц нужно от 16 до 18 или 19 р. сер., кроме одежды.
Поэтому у меня теперь около 17 р. сер. остается денег неистраченных мною. Если бы они были налицо, этого было бы на месяц вперед.
Но Александр Феодорович из дому денег не получал, кажется, с июня или мая; из Иркутска (этого, что он прежде получал оттуда деньги, тоже не нужно говорить) от дядюшки Петра Иван, также с ноября или октября, потому что П. Ив. пишет, что он теперь сам в нехороших обстоятельствах; потому источник доходов остался у него один -- Герольдия.
Этих денег, естественно, недостаточно ему, потому что и ему нужно не 8--9, сколько получается из Герольдии, а 16--18 р. сер. в месяц.
Таким образом, он должен был взять у меня денег; потом, когда у меня не достало, у Ивана Григор. Виноградова.
Денег из дому ему пришлют или нет, не знаю; верно пришлют, потому что он писал об этом к Феодору Ивановичу; ответа надобно ждать около 8 марта; Петр Ив. (из Иркутска) хотел прислать денег (верно 30 или 35 р. с.) не раньше мая. До начала июня Ал. Феод. проживет сверх тех денег, которые получает из Герольдии, 70--75 р. с. (около 40 уже прожито, понадобится на 3 месяца еще 30--35 р. с). Сколько он до тех пор получит из дома и Иркутска, неизвестно.
Эти деньги недостающие он должен остаться должен кому-нибудь. Он мог бы взять сколько угодно у Левина, но никогда не согласится (и за это нельзя не похвалить его благоразумия) сказать ему, что он нуждается в деньгах: это тотчас переменит их отношения; теперь Ал. Ф. нужен Левину, тогда Ал. Ф--у нужен будет Левин, и вообще это вещь с людьми богатыми самая щекотливая. А Левиново знакомство ему и вперед понадобится.
Потому, сколько будет недоставать денег до окончания курса (а сколько? не больше во всяком случае 75 р. с, вероятно, меньше, но сколько, нельзя сказать, потому что неизвестно, сколько он получит из дома и Ирк.) (я думаю 30--35 р. с, потому что дядюшка из Ирк. пришлет не меньше 25 р. с, может быть, 35--40, и он получит из дому), он останется должен мне, если у меня будут деньги, или Ив. Григ. Виноградову, если не будет у меня. Живучи вместе, как родственники, мы, естественно, поставлены в такое положение, что если у одного из нас не будет денег, то их должен дать ему взаймы, сколько может, другой.
Про то нечего и говорить, что деньги эти будут отданы, когда он получит место (а место получит он тотчас по получении диплома -- если нельзя будет лучше, то от Ив. Григ. Виногр. помощника столоначальника с 500 р. сер. в год), но к чему же, если все равно он может взять у Ив. Гр., заставлять брать эти деньги у себя, чтобы ждать их полгода или 9 месяцев.
Естественно, что ему хочется брать у Ив. Гр. как можно меньше; потому нельзя сказать, чтобы у нас денег когда-нибудь не было, но всегда их в обрез. Это имеет свою хорошую сторону. Я даже рад этому отчасти.
Поэтому я думаю, что Вам лишних денег присылать мне не нужно. Пока я не напишу о том, что обстоятельства переменились, я попрошу вас посылать мне чрез 2 недели (2 раза в месяц) по 10 р. сер. (т. е. в два раза по 20 руб. серебром в месяц), в первый же раз выслать их в том письме, которое Вы будете отправлять по получении этого (то есть в письме 11 марта), потом в письме 25 марта и так далее.
Доволен ли, впрочем, я тем, что живу с Ал. Фед--ем? Причин к неудовольствию никаких нет решительно. Характер его вы знаете. Он человек прекрасный. Держит себя как нельзя лучше. У нас всегда спокойно и тихо. Конечно, иногда досадно бывает, что он ходит по комнате и мешает, но из этого вы можете заключить, как велики поводы к неудовольствию с его стороны, если это самый важный, хоть и не слишком частый. Живем мы совершенно дружно. Говорим очень мало, потому что как-то не говорится.
Прощайте пока, милая маменька и милый папенька! Не пересказывайте этого.
Целую ваши и бабенькину ручки. Сын Ваш Николай.
P. S. Славинский (племянник или брат Лавровского) ничего не говорит.
P. S. В понедельник был у Терещенки. Туда на несколько минут заезжал и Стобеус. На будущей неделе я у него буду. Замечательного ничего не говорили.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
Кланяюсь Алексею Тимофеевичу, Якову Феодоровичу, Анне Ивановне, Василию Димитриевичу и Марье Феодоровне.
Милый папенька и милая маменька! Получил ваше письмо от 24 февр.
Благодарю вас за деньги, милые мои папенька и маменька.
Теперь я жалею, что написал вам прошлое письмо. Теперь обстоятельства так переменились, что не нужно было бы посылать его. Конечно, и теперь другие не узнают того, что там написано, а все лучше было бы не писать.
Алек. Феодорович получил из дома 33 рубля сер. и ныне же получит здесь 25 р. сер. Таким образом, он не будет должен оставаться в долгу по окончании курса.
Потому все, что я писал, излишне и не нужно.
В следующем письме я получу от Вас ответ, ехать ли мне или нет в Саратов на вакацию; тогда напишу и о деньгах.
Покорно благодарю Вас, милый папенька, что Вы исполнили мою просьбу.
О Каткове до сих пор я ничего не слышал. Может быть, что-нибудь узнаю, тогда напишу.
О Ключареве я также знаю очень мало. Он теперь в 3 курсе юридич. факультета. Жив и здоров. Живет, кажется, без нужды. Я с ним виделся всего три или четыре раза в университете в коридоре и то мельком.
На-днях мы переменяем квартиру; но куда переходим, этого не могу еще написать, потому что до того самого времени, как совершенно перейдешь куда-нибудь, не знаешь, на эту ли квартиру перейдешь или на другую.
О том, что я был у Терещенки, я, кажется, писал в прошлом письме. Был у Олимпа Яковлевича. Кроме того, что был, что говорили о том, о другом, что тогда было и занимательно, а того, чтобы писать, не стоит, нечего сказать.
Афанасия все решительно не хвалят. Что-то будет он делать в Саратове. Это, говорят, порядочная язва. Он величайший езуит. С помощью его, главным образом, Протасов удалил Филарета московского. Он приискивал придирки в словах и мнениях Филарета, находил несообразности его мнений с гражданскими и церковными законами и растолковывал это Протасову, который после орал в Синоде. Впрочем, Вы это, я думаю, знаете. Говорят, что здесь и в Пензе ректором он вел жизнь не слишком воздержную. Распространяться об этом я не буду, потому что такие распространения Вам неприятны и, главное, потому, что в Саратове есть люди, которые знают это хорошо, и от которых Вы, вероятно, уже услышали; но написать на всякий случай должен, потому что могут легко быть такие случаи, что необходимо знать и остеречься.
На 6 неделе вел. поста лекции у нас кончаются; я буду, вероятно, на страстной неделе говеть.
Писать о том, что к нам приехал новый профессор, по кафедре славянских наречий, Срезневский, из Харькова, я откладывал с письма до письма, так что теперь нельзя этого назвать и новостью. Он хорош, конечно.
Диссертации на медали пишут (т. е. могут писать) студенты всех курсов, но обыкновенно пишут студенты 4-го, часто и 3-го.
Что еще написать, решительно не могу вспомнить.
Прощайте пока, милый папенька и милая маменька. Целую у бабеньки и у вас ручки.
Свидетельствую свое почтение своему крестному папеньке, Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу, Кондратию Герасимовичу, Николаю Ивановичу, Якову Феодоровичу, Василию Димитриевичу и Марье Феодоровне, Авдотье Петровне и Прасковье Ивановне.
Милая сестрица! Вот если когда нечего было писать, так это, верно, уже теперь. Ровно ничего не могу придумать. Начну, впрочем, с погоды. Там, вероятно, разговор и завяжется и пойдет.
Погода в Петербурге хороша. В первых числах марта было все 10--15 градусов, и вдруг в ночь переменилось, и теперь дня три в смертную голову тает. Теперь холодов уже не должно быть, а будут дожди (о туманах я не говорю: они и зимой, и летом стоят в Петербурге, зимою, кажется, еще больше).
Нынешняя зима была здесь очень хороша. Всего не больше 12 дней можно было набрать, в которые было больше 10 градусов холода. Как 15--20 градусов, так и стоит туман. Снегу было довольно много. Ветров не было или не было слышно в Петербурге за четырехэтажными домами.
Вот кончил историю о погоде. А дальше что-то опять не клеится. Так, верно, и будет этот полулистик исписан тем одним, что не пишется.
Напишу от нечего писать хоть о том, что нечего писать и о Федоре Ивановиче Гейнцене, потому что он у меня до сих пор не был, хоть и обещался; верно, все было некогда, хлопотал по своим делам.
Ну, вот теперь уже ровно ничего не могу написать, кроме жалобы на тебя за то, что в последнем письме ни ты, ни Саша ничего не писали.
В желании и ожидании, что ты в другой раз не пропустишь ни одного письма, остаюсь, чем и прежде был.
Прощай, целую тебя, милая сестрица.
Милый Сашенька! Не пишешь ты мне, не хотел бы и я тебе писать, но не могу: я должен сообщить тебе, что здесь начали или начинают люди высшего тона и тонкой политики писать так, как вот я пишу тебе это письмо. Начинают с углов, дописывают по порядку до того, что края строк встречаются и образуется в средине страницы род шестиугольника. Потом начинают писать в этом шестиугольнике. Советую тебе употреблять этот способ письма. Прекрасно, тем более, что он избавляет от необходимости читать все письмо. Дело пишут в одной только средине. А углы бывают обыкновенно исписаны тем вздором, без которого не может обойтись письмо, хоть его никто и не читает, как то: поздравлениями с Новым годом и тому подобными торжественными событиями, поклонами, уверениями в своей искренней готовности всегда услужить, чем только возможно, и проч. Средина (8 угольн.) записывается различно, смотря по содержанию письма. Если, напр., письмо твое довольно неприятного содержания, ты отказываешься сделать то, о чем тебя просят, то пишут так: строка вдоль, строка поперек посредине, так что образуют крест
так вот; потом пишут постепенно в каждой из 4 трапеций, которые остаются между строками. Я всех этих тонкостей не знаю еще, узнаю, напишу тебе. Так, как я тебе пишу, пишут письма к близким родственникам. Желая тебе успехов во всем, кроме глупостей, подобных той, какую я тебе пишу, целую тебя. Брат твой Николай. NB Треугольники читай так: 1-й слева сверху, 2-й справа, 3-й справа снизу, 4-й слева. Этот порядок всегда. В средине прежде всего строка снизу вверх
потом строка поперек в правой половине
наконец в левой вдоль
.
Милый папенька и милая маменька! Я, слава богу, попрежнему здоров. На этой неделе в среду был у протоиерея Славинского. Он мне понравился. Там был родственник Лавровского, который говорил, чтобы я был с ним у Лавровских. Я сказал, что с большим удовольствием. Был у меня, наконец, Федор Иванович Гейнцен. Я не знаю, сказывал ли он вам, зачем, главным образом, он едет в Петербург? У него был сын в Медицинской академии, который год или два назад, тотчас по окончании курса, женился, ничего не сообщивши об этом отцу, и потом поехал в полк, куда был назначен, и писал оттуда ему, ничего не упоминая о том, что он женат.
Федор Иван, случайно узнал, что он женат, конечно, ужасно встревожился этим, думая, что он взял жену, бог знает, откуда,, если уже не смел написать, и решился ехать сюда отыскивать и разузнать, что и кто она. Долго он ничего не мог найти, наконец, нашел людей, которые сказали ему адрес тестя его сына. Он отправился к нему и нашел, что это семейство хорошее; отец отставной чиновник, получающий 1 750 пенсии, имеющий небольшой домик на Петербургской стороне. Теперь он успокоился. Сын не писал ему, потому что боялся, что Фед. Иван, скажет, что прямо по окончании курса спешить не к чему, должно подождать года два-три, осмотреться. Семейство понравилось Фед. Ивановичу.
На квартире мы пока прежней. Но на-днях переменяем; адреса новой еще не напишу, потому что хорошенько не умею и потому еще, главное, что неизвестно, перейдем мы на нее или другую.
Переменяем для того, что эта квартира удобнее для занятий.
Здесь (на настоящей квартире) одна комната темная. Зимою, когда смеркалось в 3 1/2 и 4 часа, это было все равно, потому что вечер все равно весь должно сидеть при свечах. Но теперь смеркается все позднее и позднее, вечера делаются меньше и меньше, а поэтому и то, что комната темная, делается более и более заметным и неудобным; нам нужно необходимо, особенно теперь, когда приближаются экзамены, и мы оба будем все вечера дома, две комнаты, а нашу вторую нельзя назвать удобною для занятий днем.
Если б не эта темная комната, то мы, кажется, всегда остались бы здесь; даже на следующую зиму, если бы можно было нанять ее, мы наняли бы с удовольствием. Но для лета она двоим неудобна.
Прощайте, милый папенька и милая маменька. Целую ручки у вас и бабеньки. Сын ваш Николай.
Кланяюсь своему крестному папеньке, Николаю Ивановичу, Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу, Кондратию Герасимовичу, Якову Феодоровичу, Василию Димитриевичу и Марье Феодоровне и всем.
На страстной неделе лекций не будет; я, должно быть, буду говеть.
Целую вас, милые мои сестрицы и братцы; дела довольно много, потому пустяков писать некогда.
Милый папенька и милая маменька! Довольно много грусти принесло мне известие о смерти бабеньки. Что писать об этом, я не знаю даже. Как смерть старших в доме удаляет еще более друг от друга родственников, которые связывались чрез них: умерла бабушка Мавра Перфильевна, и семейство Николая Ивановича стало для нас как бы чужим.
Страстную неделю я говел. Ныне у поздней обедни причащаюсь св. тайн. Исповедаюсь пред обеднею, должно быть, у отца моего товарища по университету, протоиерея Славинского. У них в церкви (Пантелеймона) я бывал большею частью; только вместо заутрени я ходил ко всенощной в 3-ю гимназию или Мариинскую больницу. Заутрени бывали здесь до пятницы и в пятницу в 6 часов, ныне только в 4 часа; но я просыпал всегда их, привыкши вставать в 7--7 1/2 часов.
Чрез 17--16 часов светлое воскресенье. Не знаю, где я его встречу. Должно быть, также у Пантелеймона.
Был в среду у Стобеуса. Он все спрашивает о Любиньке, говорит, что он думал бы, что за Сахарова можно и должно отдать. Человек он прекрасный, жалованья получает 1 200 рублей: в Саратове можно жить. Что близорук он, как вы пишете, это не беда; человека, отдать за которого не представляло бы никаких неудобств, [найти] нельзя.
Лавровский, как смеются у Славинских, в каждом письме пишет о новой невесте и просит у матери в каждом письме благословения на новую свадьбу.
Почта начинает запаздывать. Прошлая, должно быть, запоздала 12--18 часов, письма были доставлены в университет после обеда в субботу. Нынешняя должна запоздать еще больше, потому не дожидаюсь для отправки этого письма получить ваше от 11 марта; а мне его хотелось бы получить поскорее, чтобы узнать, как располагать собою и своим временем.
На пасху в среду напишу Феодору Степановичу. Больше, кажется, не к кому. Потом, должно быть, еще в Аткарск.
Что Кир. Мих. Колумбов переведен в Москву прокурором, это вы, я думаю, давно уже знаете.
В письме от 4 марта вы пишете, что перемены квартиры беспокоют вас. Много беспокоиться, мне кажется, не должно об этом. Конечно, неприятно перевозиться, но что же делать! Эта квартира была удобна для зимы, когда, главное, нужна квартира теплая; что одна комната у нас была светлая, это было не слишком неудобно, во-первых потому, что до 3 1/2 часов нас не бывало дома, а в 4--5 было уже темно, потому все равно нужно было сидеть при огне; второе -- Алекс. Феодор. тогда в две недели 8--10 вечеров не бывал дома, из остальных 2--3 также не бывал я; потому дома вечером почти всегда был один кто-нибудь из нас; а теперь подходят экзамены, нужно приготовляться; Ал. Ф. всегда будет дома, про меня нечего и говорить; лекций нет больше, мы целый день дома; вечера начинаются в 7 1/2 часов, чрез месяц будут начинаться в 8--8 1/2, и квартира, удобная зимою во время лекций, теперь неудобна. Найденные нами квартиры (на которую перейдем, напишу) все хороши тем, что две комнаты наши не имеют между собою, непосредственного сообщения; потому мы друг другу (особенно А. Ф., который имеет привычку, приготовляясь, читать вслух мне) не будем мешать.
Поверьте, что вам беспокоиться нечего: да и об чем? Слава богу, кажется, у меня не такой характер, чтобы мне опасно было то, что обыкновенно бывает опасно молодым людям в Петерб[урге]. Да вспомните, что ведь если и бывает опасно, то не в таком положении, как я.
Не знаю, это ли заставляет вас опасаться за перемену квартиры? Если это, то сделайте милость и не думайте об этом, потому что такие опасения ни к характеру, ни к положению моему нисколько не идут.
Если вы так мало на меня надеялись, то зачем же было оставлять в Петербурге и одного? Отвезли бы в Казань, где гораздо хуже во всех отношениях, но, может быть, тогда вас успокаивало бы то, что там были Колумбовы.
Нет, я думаю и жалею не об этом, а о том, что так у нас все устроено, что мало средств и времени заниматься серьезно, пока (да и то не знаю, можно ли и тогда) не будешь самостоятельным, ни от кого не зависящим человеком, как по отношению к деньгам, так и по отношению к распоряжению своим временем. В университете, кроме вершков, ничего не нахватаешься. Столько предметов и так мало времени.
Не знаю, не лучше ли б я сделал, если [б] оторвал последний полулистик?
Прощайте, милый папенька и милая маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую вас, милые сестрицы и братцы. Кланяюсь всем.
О своей поездке в Саратов я напишу настоящим образом в следующем письме, когда переговорю хорошенько об этом с инспектором и кем еще будет нужно.
А теперь я думаю вот что.
Экзамены начнутся у нас со 2 мая и будут продолжаться до 8 июня; я попрошу, чтобы мне позволили сдать их, не дожидаясь дней, в которые будут экзаменоваться мои товарищи, а раньше, пользуясь всяким присутствием профессора в университете. Таким образом я надеюсь сдать их к 15 мая. Это, кажется, позволят без хлопот, но если будет нужно, то Ал. Яковл. Стобеус попросит Мусина-Пушкина.
Попутчики найдутся, об этом беспокоиться нечего.
Теперь напишу о том, как я провел эту неделю.
В субботу исповедался и причастился св. тайн; исповедался у протоиерея Пантелеймоновской церкви Славинского. После обедни обедал у них.
Пасху встретил у Ив. Григ. Виноградова, так весело, как и не думал. Здесь ранняя обедня отошла в 3 часа; в четвертом мы разговелись, потом легли уснуть; в 9 пили чай. Мне было очень приятно, что встречал пасху в кругу добрых и радушных людей. Это начало сделало меня веселым на всю светлую неделю.
Был у Колеровых. Прасковья Алексеевна была немного нездорова -- простудилась. Но теперь, я думаю, уже и выздоровела.
Был два раза у Ал. Яковлев. Стобеуса. Он едет в Саратов, но сам еще не знает, когда именно, может быть в начале мая.
Был у Петра Ивановича Промптова, но не застал его. На-днях побываю опять.
Был у Ал. Петр. Железнова. На-днях (ныне или завтра, должно быть) он зайдет за мною, чтобы вместе отправиться к Ив. Григ. Железнову.
Нет, не говорите, здесь люди все такие же добрые и прекрасные по большей части, стоит только узнать их, -- с первого взгляда, это правда, все они кажутся медведями или лисами.
54
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
21 января 1847 г. 10 час. веч.
Николай.
55
РОДНЫМ
24 января [1847 г.] 11 час. веч.
56
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
29 января [1847 г.], среда, 7 час. веч.
2 часа вечера. Пятница 31 янв. 1847 г.
57
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
7 [февраля] 1847 г.
58
РОДНЫМ
15 февраля 1847 г.
59
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
21 февраля 1847 г.
60
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
28 февраля 1847 г.
61
РОДНЫМ
8 марта 1847 г.
Сын Ваш Николай.
так вот; потом пишут постепенно в каждой из 4 трапеций, которые остаются между строками. Я всех этих тонкостей не знаю еще, узнаю, напишу тебе. Так, как я тебе пишу, пишут письма к близким родственникам. Желая тебе успехов во всем, кроме глупостей, подобных той, какую я тебе пишу, целую тебя. Брат твой Николай.
потом строка поперек в правой половине
наконец в левой вдоль
.
62
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
16 марта 1847 г.
63
РОДНЫМ
22 марта 1847 г.
Суббота страстной недели, 9 часов утра.
64
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
СПБ. Суббота, 29 [марта] 1847 г.
Христос воскресе, милые мои папенька и маменька!