>Четвертая лекция (1 1/2-3)
Понедельник
Вторник
Среда
Четверг
Пятница
Суббота
88
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! В субботу получили мы ваше письмо от 23 августа. Покорно благодарю вас, милые мои папенька и маменька, за деньги, присланные с ним.
Баллы, полученные Сашенькою, таковы, по крайней мере те, которые вы сообщили нам, что в здешнем университете и тогда, когда бывают большие приемы, не всякий раз, я думаю, бывают получающие такие баллы на приемном экзамене. По нашему счету у него вышло бы 5 пятерок и 3 четверки, или в общем балле 4 5/8; в наш прием (т. е. когда поступал я) самый высший общий балл был 4 7/11 -- почти такой же, как у Сашеньки (4 55/88 у Сашеньки и 4 56/88 этот балл); слава богу, что он так хорошо держал экзамен. Я думаю, что и в Казани относительное достоинство баллов то же, что и здесь. Мы от него еще ничего не получали. Любопытно теперь еще знать, по какому факультету пойдет он.
В университете нашем нового то, что казеннокоштные студенты к 3 сентября должны были все перейти на частные квартиры; им, вместо прежнего содержания от казны, стали выдавать деньги, по 200 р. сер. в год; для тех, у кого есть родственники здесь, это очень хорошо, они даже будут служить маленькою помощью для родственников; но у кого нет родственников здесь, 200 р. сер. маловато. Их выселили из университета потому, что понадобились занимаемые ими комнаты. Некоторые говорят, что в них хочет устроить себе квартиру попечитель -- этого было бы нельзя никак похвалить, да и квартира была бы не слишком удобна -- комнаты все проходные, так что ряд их походит больше на коридор с маленькими перехватами, нежели на ряд комнат. Но, кажется, этот слух несправедлив, -- если так, то все они, а если он даже и справедлив, то, по крайней мере, часть комнат будет обращена под библиотеку -- этого намерения нельзя не похвалить. До сих пор библиотека помещалась в большой галлерее, идущей вдоль всего здания и имеющей около 150 сажен длины; она, если угодно, великолепна, но плохо натапливается зимою -- а это, конечно, нехорошо для книг. Университетская библиотека гораздо лучше, нежели я думал -- я судил по каталогам, но каталоги слишком давно составлены, и новых книг в них почти не вносили. Теперь составлен новый каталог, но он должен быть еще рассмотрен Советом и тогда только будет отдан в употребление.
Мы живем без особенных приключений, если не считать приключением того, что иногда помочит дождь.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне, Кондратию Герасимовичу.
Целую своих милых сестрицу и братца. Ведь я думаю, Варенька уже воротилась в Саратов.
Да, Александр Федорович, он всегда просит свидетельствовать вам свое глубочайшее почтение, перешел с субботы жить к тем самым французам, у которых остались мы с ним на квартире после Вашего отъезда отсюда, милая маменька. У него не будет почти особенной комнаты (только маленькая для того, чтобы спать только), а будет он жить вместе с ними, чтобы как можно больше иметь сношений с ними и 3 раза в неделю будет он брать у своего хозяина урок во французском языке. За все это платит он по 15 р. сер. в месяц (обедает он не дома). Я надеюсь вместе с ним, что он успеет выучиться говорить по-французски.
89
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы все теперь, слава богу, здоровы. Письмо ваше от 30 августа получили мы в пятницу, 9-го сентября. Я не умею объяснить себе, как случилось то, что вы получили от нас письмо не во-время -- не знаю, кто тут и виноват: вероятнее всего виноват я. Будем стараться, чтобы вперед этого не случалось.
От Сашеньки все еще не получали мы ничего. Но все ждем, что он будет писать и нам. Слава богу, что он хорошо кончил экзамен; впрочем, противного невозможно было и предполагать. По какому-то пойдет он факультету? Что значит дух корпорации или, как это сказать -- дух сословия, что ли: я сам много раз жалел сначала (особенно во 2 курсе), что не пошел по естественному или камеральному факультету; а теперь, признаюсь, я с большим удовольствием услышал бы, что Сашенька пошел по филологическому.
Иван Иванович Попов, живущий здесь, получил от Пластова отца письмо, которым он просит его распорядиться вещами, оставшимися после сына: одни продать, другие переслать к нему, вырученными деньгами заплатить долги. Он поручает и мне принять в этом участие, если у меня будет желание; разумеется, я не вступился в это дело, уже по одному тому, что не имею охоты хлопотать без необходимости. Но может быть, что Пластов обратится к Вам, милый папенька, чтобы узнать, как именно тут все сделано Поповым, какие вещи остались и т. д. Если не считать одежду, которую отец велит всю переслать к себе, то вещей у Пластова не осталось никаких почти: всего только простой диван и простой столик, которые вместе можно продать, может быть, рубля за три серебром -- кроме этого, решительно ничего. Деньги, оставшиеся после Пластова, все истрачены на похороны, по словам Попова. А Пластов был должен не знаю кому-то 16 рублей серебром (и в залоге были часы его) да хозяину за квартиру 6--75 коп. или около этого серебром. Всего около 23 р. сер. -- а у Попова выручится за проданные вещи всего 3, может быть 4 р. сер. -- он, когда я виделся с ним, был потому в затруднении, что ему делать. Скрипка Пластова в починке, и нужно, чтобы взять ее, заплатить за починку столько денег (кажется, 25 р. сер.), сколько нельзя будет получить за нее, продав ее. Потому, вероятно, лучше было бы (не знаю, как сделает Попов) оставить ее у мастера, который ее поправляет.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую мое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне.
90
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Простите нас за нашу неисправность в посылке двух предыдущих писем: мы были в таких хлопотах с переездом в город. Очень долго искали квартиру; наконец нашли такую, которая, мне кажется, гораздо удобнее прошлогодней. Мне нравится также и то, что она очень недалеко от университета, т. е. недалеко, судя по-петербургски: всего четверть часа ходьбы. Зимою, когда можно будет ходить через Неву, мне кажется, это время сократится еще четырьмя или пятью минутами.
Покорно благодарю вас, милая маменька и милый папенька, за белье и платок, присланные на прошлой неделе. Белья у меня и прежде было достаточно и теперь, милая маменька, я думаю, года два можно будет не беспокоиться о нем. Платок такой великолепный, что прелесть: им можно будет похвалиться перед кем угодно. Теперь у меня и платков также достаточно, я думаю, года на два.
Вы приказываете написать о платье, милый папенька. Если что понадобится сшить до окончания курса, так одни брюки; остального не должно ничего шить.
Правда, что сюртук, который еще не совсем истерт, уже очень поношен (ему ведь уже два года с небольшим), но и он еще может достать на несколько времени, а с нынешнего же дня в университет начинаю я надевать мундир, который всего почти только во время экзаменов и был надеваем мною, 10--12 раз в год. Его можно было носить еще целый год каждый день До окончания курса остается всего (если, даст бог, все пойдет, как прежде, без особенного чего-нибудь) мне только 8 месяцев; лекции кончаются с первого апреля, след., всего остается только полгода ходить в университет -- с апреля начинаются экзамены, и некогда будет выходить куда бы то ни было, кроме как на экзамены, всего 9--10 раз; стоит ли для полугода шить новый сюртук, когда есть что носить? Шинель зимняя, я думаю, проносится мною еще не одну зиму: летняя, правда, очень дурна, но она уже не понадобится почти: разве пять, шесть раз до окончания курса придется надеть ее, и уже холодной шинели никак поэтому не годится делать. Надевши статское платье, вероятно, я не захочу шить холодной шинели, а сделаю вместо ее пальто, которое гораздо удобнее. А брюки посмотрю, может быть, и закажу недели через две; это можно потому, что они не пропадут; все равно ведь буду носить их, и надев статское платье. Не знаю только, не нужно ли1 уже будет переждать грязь, отложить до рождества.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Александр Федорович свидетельствует вам свое глубочайшее почтение. О нем напишу в следующий раз, если впрочем, нечего будет писать, кроме того.
91
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы, слава богу, живы и здоровы. Получили письмо Ваше, милая маменька, от 17 сентября; но более еще не получали; не знаем, отчего это: зачитаете ли Вы письмо от 17 сент. за следующее, или уже так медленно стала ходить почта?
Нового у нас, кажется, ничего нет; ждут только возвращения гвардии, которой, кажется, готовится торжественный прием.
С Александром Федоровичем теперь мы видимся часто. Он живет, как я, кажется, уже писал вам, у тех французов, у которых жил, когда Вы, милая маменька, приезжали сюда, и учится говорить по-французски; за стол, комнату (впрочем дурную) и 12 уроков по 17г часа в месяц платит он 25 р. сер Служит он попрежнему.
От Сашеньки до сих пор еще ничего не получали.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
92
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы здесь поживаем, как нельзя лучше -- по крайней мере я (не знаю, могу ли я уверять Вас и за других, как за себя). Та квартира, которую мы теперь занимаем, для меня очень удобна и хороша, а по местоположению своему -- ко всему близко, как только может быть близко по-здешнему, и сама по себе для меня удобна.
Сейчас мы выменяли для меня халат у татарина на старые вещи. До сих пор я носил все старый свой сюртук или пальто, которое мне сшили на дорогу в Петербург. Наконец, оно истерлось до последней невозможности и нужно было, вместо его, купить что-нибудь другое. Я сначала думал было взять в магазине пальто, но когда пораздумал, то увидел, что лучше халат. Одно из побуждений было то, что за него можно сбыть старые, изношенные вещи, которых без того некуда девать.
Мы виноваты перед вами, что пропустили две почты, не пославши, или пославши не во-время уже письма; это наделали хлопоты с исканием квартиры, а потом с переездом.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
93
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы все, слава богу, пока здоровы, и больше нам нечего, кажется, сказать о себе. Правда, мне нужно отвечать Вам, милая маменька, на Ваши вопросы обо мне; но позвольте мне отложить это до одного из следующих писем, чтобы отвечать полнее и обдуманнее. Я тоже должен буду вас спросить, милые мои папенька и маменька, как вы располагаете, чтобы я поступил по окончании курса. Но оставим пока это. А недолго уже и до окончания курса, когда нужно будет выбирать себе дорогу -- всего только 7 1/2--8 месяцев: быстро бежит время!
Покорно благодарю Вас, милая маменька, за деньги, присланные Вами с Вашим последним письмом.
Вы пишете, чтобы мы ждали в Петербурге молодого Ступина с женою: вовсе уже вероятно он едет сюда? Ведь, кажется, 6 лет, которые обязываются прослужить за границею кончающие курс в Восточном институте, уже прошли. Если Дмитрий Емельянович в Москве, то и его нужно ждать в Петербург.
У меня как-то накопилось довольно много дела: только я ленив и трачу много времени по-пустому, тогда как должен был бы как нельзя больше дорожить им, и теперь и несколько времени по окончании курса, ведь время очень важное. Бывать я нигде не бываю, но бог знает на что трачу пропасть, я думаю, половину, если не больше, времени.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую вас, милые сестрица и братец. Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее уважение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне.
94
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Покорно благодарю Вас за присланные с последним письмом Вашим деньги. Часть их в самом деле употреблю на сапоги и брюки. Не беспокойтесь о моей одежде: она неплоха и не в лохмотьях. В одеяле мне пока слишком скоро нет большой надобности, милая маменька: старое хотя и старо, но греет пока хорошо. Я, кажется, благодарил Вас, милые папенька и маменька мои, за прекрасный чай, который получили мы от Вас в тот самый день, в который приехали с дачи в город. Он очень хорош. Впрочем, и здесь чай в хороших магазинах бывает хорош.
У нас большие перемены в правительственных лицах. Министр наш, граф Уваров, подал в отставку. Это предвидели уже давно, и с неделю тому назад разнеслись решительные слухи, что на-днях он подает в отставку. Наконец вчера действительно подал.
Все говорят, что на место его будет министром народного просвещения граф Протасов. Кажется, это несомненно. Пять дней тому назад говорили, что на место Протасова обер-прокурором в синоде будет князь Ширинский-Шихматов, который теперь товарищ министра народного просвещения, и тогда говорили за верное, что место его (товарища мин. нар. просв.) займет наш попечитель, Мусин-Пушкин, а попечителем сделают теперешнего помощника попечителя Кочубея. Теперь перестали говорить о Ширинском и, следовательно, о этих дальнейших переменах от его перемещения. Напротив, третьего дня я слышал, что обер-прокурором в Синоде будет Адлерберг, молодой человек, очень близкий через своего отца к государю, который его очень любит, почти домашний человек в императорском семействе. Он русский и чрезвычайно набожный человек, как я слышал. Вчера, наконец, я слышал, что обер-прокурором будет или он, или Ростовцев, или, наконец, Протасов останется и обер-прокурором попрежнему, сделавшись министром народного просвещения?
Скоро узнаем это вернее.
Прощайте, милые мои папенька и маменька, целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую своих милых сестрицу и братцев. От Сашеньки мы еще ничего не получали. Целую ручку у своего крестного папеньки. Честь имею поздравить его с именинником, а Михаила Ивановича с наступающим днем его ангела.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне.
95
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы, славу богу, пока живы и здоровы -- но только и всего, больше, кажется, ничего не можем о себе сказать.
В последний понедельник напечатан рескрипт, которым Уваров, по его просьбе, основанной на расстроенном состоянии его здоровья, увольняется в отставку, с сохранением звания члена Государственного совета. Нового министра еще не назначено, как кажется, потому, что Протасову предлагают, но он все еще отказывается. Однако думают, что будет все-таки министром он. Другие, впрочем, говорят, что сделают Суворова, а Корфа, вместо" Бутурлина, управляющим Публичной библиотекой.
Мне как-то приятно, милый папенька, что Сашенька пошел по филологическому факультету. Странно, что я скорее сказал бы, если бы привелось рассуждать об этом, что лучше всего итти по камеральному, потому что дорога шире и прямее, а предметы между тем также занимательны; а между тем приятно, что он пошел по филологическому. Странно, а между тем так: почти всегда человек любит свое состояние, хоть может находить другие и выгоднее. Мы, наконец, получили от Сашеньки письмо, которое он очень оригинально начинает: "Странно, что я до сих пор не получаю от вас писем, хоть вы и не знаете моего адреса, потому и не могли писать ко мне".
Так в Казани лекции по часу -- у нас по полутора часа, по-старому. У них тоже много лекций.
Покорно благодарю Вас, милый папенька, за расписание лекций, которое Вы сообщили нам в последнем письме. Это хорошо, что Сашенька учится по-английски.
Мы будем писать ему, может быть, завтра же.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую вас, милая Варенька и Сереженька. Целую ручку у своего крестного папеньки. Честь имею поздравить его с именинником, а Михаила Ивановича со днем его ангела.
96
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! У нас все еще не назначено министра, и теперь уже, кажется, совершенно и не знают, кто будет назначен. Вероятно, оставили назначение до 6 декабря или, может быть, до Нового года. Кажется, больше других вероятности быть назначенным имеет Протасов.
Вы, я думаю прочитали в газетах довольно важную для университетов новость: ректор будет вперед не выбираться профессорами, а назначаться правительством, и будет, как все лица от правительства, назначаться на неопределенное время, а не на 4 года. Он не будет занимать кафедры, чтобы ничем не развлекаться в своей должности, а обязанности и права этой должности будут определены инструкциею, которую велено составить. Он будет назначаться из лиц, имеющих ученую степень. Таким образом, наш ректор займет к университету и особенно к профессорам, которых до сих пор был он товарищ, а теперь будет начальник, такое же положение, какое занимают директоры гимназий, директор Педагогического института и т. д. Перемена важная, особенно для профессоров. У нас, вероятно, будет ректором Плетнев, теперешний ректор по выбору. Это превосходнейший человек, деликатный, добрый, но вместе и умный человек.
Вот еще новость: Олимп Яковлевич женился (кажется, в воскресенье или в субботу). Женился он на сестре одного своего товарища по университету, Булбенковой. Больше я пока ничего не знаю.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца.
97
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Вашего последнего письма мы еще не получали, потому что пошел лед по Неве, и я думал, что перебраться на ту сторону в университет нельзя. Но теперь открывается, что можно, -- есть ход через Новый мост, на который набросали мостки. Таким образом ныне же отправлюсь за вашим письмом.
Мы все, слава богу, здоровы, и кроме этого опять-таки нечего сказать нам о себе. Я все собираюсь посоветоваться с вами серьезно о том, что мне делать по окончании курса, но все жду, пока лучше определятся мои отношения в Петербурге к разным лицам, чего я жду с недели на неделю и которые все еще не определяются. Но во всяком случае возможность остаться в Петербурге, я думаю, будет; возможность получить место в гимназии, может быть, и не представится, но, вероятно, можно было бы достать место где-нибудь в другом учебном заведении, напр., в кадетском корпусе, каком-нибудь Аудиторском или Строительном училище и т. д. Но для этого нужно прежде всего знать ваше решение, милые мои папенька и маменька. Не знаю я, как вы думаете: стараться ли мне оставаться, если возможно будет (а вероятно, будет можно) здесь в Петербурге, или ехать к вам в Саратов? Что скажу я на это, я и сам не знаю. Правду говорят, что Петербург как-то не выпускает, кого раз захватил, будто водоворот какой; и не видишь ничего хорошего в нем для тебя покуда, и знаешь, что на родине с родителями жить лучше, и приятнее, и покойнее, а все думаешь: "Здесь зато средоточие всего". А чего это всего? Бог знает. По крайней мере мне на долю из этого "всего" не доставалось еще ничего, кроме ходьбы верст за 5 в иные годы каждый день.
Решайте, милые мои папенька и маменька: оставаться ли мне здесь, если можно, стараться ли об этом или ехать по окончании курса служить к- вам в саратовскую гимназию, если будет можно, или в гражданскую службу. Не принимайте в соображение ничего, кроме того, что собственно вам будет приятнее. Я прошу вас думать об этом вопросе: его решение совершенно зависит от одних вас. Я не скажу ни "да", ни "нет", если вы захотите, чтобы я сам отвечал на то, оставаться ли мне здесь. Я сам ничего не знаю. Теперь я думаю об этом. Думают, что если остаться здесь, карьера прямее -- я не знаю, и мне так казалось бы, но бог знает. Под карьерою понимаю я, если оставаться здесь, держать на магистра, потом, если будут силы и возможность (да и польза, которая, впрочем, верно будет) на доктора. По какому предмету держать? Я не знаю еще. По близким отношениям к Срезневскому, который так и затягивает в возделыватели того поприща, которое сам он избрал, может быть, придется держать по славянским наречиям, хоть этот предмет сам по себе меньше следующих привлекателен для меня. По расположению Никитенки и по вероятности выгоды от того (выгод, впрочем, слав, наречия доставят, может быть, и больше) может быть по словесности. Самому мне хотелось бы всего больше по истории, но Куторга меня вовсе не знает, у него есть другие люди, которым он прочит места, и поэтому здесь меньше всего кажется и выгод, и легкости. Наконец, я с удовольствием, с большим удовольствием стал бы держать по философии. Но всего этого, мне кажется, можно достигнуть и уехавши в Саратов, может быть, даже лучше, нежели здесь: книг на 100 рубл. серебром -- и, кажется, довольно. Потом можно приехать сюда сдать экзамен. Но это кажется слишком неверно, слишком фантастически: бог знает, выберешься ли из Саратова, раз туда заехал?
О том, какие надежды у меня здесь, я надеюсь, буду в состоянии определительнее, нежели сейчас, написать вам недели через две или через три, тогда я буду и просить у вас ответа, если он не готов у вас и будет зависеть от того, какие именно места можно надеяться мне получить здесь на первый раз, каким образом устроить на первый раз свою жизнь здесь, а не оттого, как вам самим было бы угодно, как для вас самих было бы приятнее. А я вас просил бы больше всего, можно сказать, исключительно, думать об этом. Может быть, вам было слишком много приятнее видеть меня живущим с вами вместе; не колеблитесь в таком случае: остальное пустяки, главное ваше спокойствие и удовольствие. Если вам угодно, чтобы я ехал в Саратов по окончании курса, если вы решились на это, напишите мне в следующем письме. А если вы еще сами не знаете, на что решиться, думаете принимать при этом решении в соображение другие обстоятельства, кроме своего и моего (которое, я надеюсь, всегда будет состоять в том, чтобы сообразоваться с вашим желанием, и, если бы можно было, жить подле вас, а не врозь) удовольствия, то подождите для того, чтобы отвечать, одного из следующих моих писем, в котором я лучше и точнее опишу вам свои здешние отношения и виды.
Честь имею поздравить Вас, милая маменька, со днем Вашего рождения, желаю Вам быть здоровыми и благополучными, не видеть неприятностей, видеть исполнение своих желаний.
Целую ваши ручки, милые мои папенька и маменька. Сын ваш Николай.
Целую свою милую сестрицу и братца. Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее уважение бабушке Анне Ивановне.
98
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы получили ваше письмо от 1 ноября, а следующего еще я не получал, потому что в понедельник был праздник, а в субботу его еще не было.
Итак, вы позволяете мне оставаться здесь по окончании курса, милые мои папенька и маменька. Я не решался просить вас об этом прямо, но, верно, не мог скрыть того, что мне и самому хотелось бы оставаться здесь. Странно может показаться, что всякий живет в Петербурге гораздо хуже, нежели мог бы жить в провинции, тем больше на родине, а между тем все стремится в Петербург, и раз попавши в Петербург, всякому уже так и не хочется расставаться с ним. Мое желание, впрочем, оставаться, если можно, по крайней мере на первое время в Петербурге слишком легко объяснить, потому что причины его очень просты и ясны: мне хотелось бы служить по ученой части; следовательно, нужно будет, сколько возможно, стараться о приобретении ученых степеней, -- а для этого, конечно, почти необходимо оставаться в Петербурге: сюда и из других университетов уезжают очень многие для этого, а тому, кто окончит курс здесь, слишком странно было [бы] уезжать жить для приготовления к магистерскому экзамену, например, в Казань. Эта же самая причина, вероятно, заставила и вас, милые мои папенька и маменька, решить, чтобы я оставался здесь. Покорно благодарю вас за это решение: оно очень, очень обрадовало меня. Дай только бог, чтоб я смог воспользоваться им так, чтобы вам не нужно было раскаиваться в нем, так, чтобы и вам, и мне были от него выгода и удовольствие. Я очень, очень благодарен вам, милые мои папенька и маменька, за это позволение. Я и ожидал его и надеялся; но я думал и о том, что и вам точно так же, как мне, очень хотелось бы, чтобы нам жить вместе; во мне это желание было так сильно, что совершенно перевешивало желание оставаться здесь; и если бы спросить меня самого, то, может быть, я отвечал бы, что лучше уже поеду я к вам, нежели жить врозь опять бог знает сколько времени. А между тем мне чрезвычайно хотелось, если можно будет, остаться здесь, а между тем, когда вы позволили остаться мне здесь, я чрезвычайно доволен: странно, какая во мне нерешительность или, лучше сказать, какое противоречие с самим собою. Впрочем, я думаю, не я один такой, а большая часть людей.
О своих мыслях и надеждах на тот случай, если оставаться здесь, вообще я писал вам уже в прошлом письме. Для того, чтобы написать совершенно определенно, я все жду с недели на неделю того, что сам буду в состоянии знать получше о своих здешних отношениях. Говоря опять вообще, я могу теперь надеяться на Никитенку и на Срезневского, что они постараются доставить мне, что могут. Они оба говорили со мною об этом. Никитенко может доставить учительское место, если не в гимназии, то в одном из подобных гимназиям заведений. Срезневский тоже, может быть, будет в состоянии что-нибудь сделать. Если бы открылось место в 4 гимназии, директором которой Фишер, я думаю, и он не отказал бы мне. Я надеюсь (если только будет случай -- это зависит от всего нашего курса) еще сблизиться и с Плетневым. Кроме того, теперь я думаю так, что если месяца через три не получу никаких определенных видов на какое-нибудь место или что-нибудь такое, что могло бы заменить учительское место, то я напишу диссертацию для кандидатской степени по предмету Куторги или Устрялова (всеобщей или русской истории), чтобы сделаться и им известным с хорошей стороны.
Но все это еще только надежды, и с этими надеждами можно полгода пробыть без места. Но зато полгода я полагаю теперь самым долгим сроком; вероятно, место сыщется гораздо прежде, может быть (и я надеюсь несколько), можно будет иметь уверение, что дадут такое-то место еще до окончания курса.
Разумеется, очень много зависит от экзаменов, но я о них не беспокоюсь: если не будет со мною ничего особенного или не случится какого-нибудь такого, каких нельзя предвидеть и ожидать, происшествия, то экзамены, конечно, сойдут хорошо. О них я не беспокоюсь, хоть думаю с большою скукою, потому что целых два месяца этих будут самые хлопотливые; но уж нельзя же избежать этого; нужно будет читать и перечитывать несколько раз кипы записок.
Николай Дмитриевич Ступин приехал сюда. Я, может быть, побываю у них.
О сюртуке я подумаю, милый папенька. Не знаю еще, шить ли его, или деньги, которые вам угодно прислать на него, оставить для того, чтобы взнести в университет. Позвольте мне подумать. В следующем письме я напишу, что я сделаю.
Это очень хорошо, что Сашенька учится по-английски. Что у них прибавили политическую экономию, это чудесно, потому что теперь она и история (то есть и то и другое, как приложение философии, и вместе главные опоры, источники для философии) стоят теперь во главе всех наук. Без политической экономии теперь нельзя шагу ступить в научном мире. И это не то, что мода, как говорят иные, нет, вопросы политико-экономические действительно теперь стоят на первом плане и в теории, и на практике, то есть и в науке, и в жизни государственной.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Я не позабыл, сколько могу помнить, в предыдущем письме поздравить Вас, милая маменька, со днем Вашего рождения. Но, если бы позабыл, то теперь еще не поздно: поздравляю Вас снова и желаю Вам всего радостного.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушку Анне Ивановне и всем.
Целую своих милых сестрицу и братца.
99
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Обдумавши хорошенько, я решился не шить пока сюртука: его решительно не нужно или, лучше сказать, он решительно пропадет задаром. Лекции у нас будут только до 1 апреля, всего поэтому остается 3 месяца учебного времени (с 19 или 18 дек. до 12 янв., как вам известно, лекций не бывает); что же он останется так, совершенно не ношенный? Поэтому я 25 р. сер. решился оставить и просить у вас позволения употребить эти деньги не на сюртук, которого вовсе шить нет, как мне кажется, надобности, а на то, чтобы заплатить в университет за последнее полугодие деньги, которые обязан я взносить: всего остается месяц до нового года. Я жду вашего позволения на это, милые мои папенька и маменька. Я думаю, что это будет лучше, нежели употребить их на сюртук, который пропадает задаром. Таким образом, я берегу эти 25 р. сер. до получения вашего ответа на это письмо. На прежде присланные деньги я успел сделать жилет; из этих употребил 3 р. 50 коп. сер. на то, чтобы переменить воротник у шинели, который был уже слишком плох. За 2 р. 50 коп. сер. купил енотовый воротник, не слишком-то, но все-таки довольно порядочный, а рубль сер. взяли за то, чтобы пришить его.
О том, кто будет министром, перестали уже и говорить -- верного никто не знает. Не знают и того, будет ли Плетнев ректором или кто другой.
Да, я позабыл было написать: Александр Федорович (он свидетельствует вам свое глубочайшее почтение) сказывал мне вчера за верное, что Иакова нижегородского, бывшего саратовского, вызывают присутствовать в Синод. Не может ли это иметь хороших последствий для тех дел, которые теперь там так странно производятся? т. е. для Ивана Фотиевича?
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца.
100
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы не получали от вас на этой неделе письма, как вы и предуведомили нас.
Вот ныне остается полгода ровно (с двумя днями) до окончания наших экзаменов, до того времени, когда мы выйдем из университета, и меньше четырех месяцев до начала экзаменов.
О том, кто будет министром, ничего не говорят.
Работа моя над Ипатьевскою летописью, о которой я вам писал уже, идет гораздо медленнее, нежели я предполагал; главным образом от того, что я беспрестанно отвлекаюсь от нее то тем, то другим. Нынешний день начинаю приводить слова в алфавитный порядок. Думаю, что успею кончить эту часть работы раньше нового года, но едва ли мои думы оправдаются, -- верно она займет больше времени.
Когда я кончу это, составлю словарь в алфавитном порядке, я примусь приводить его в порядок по корням и [займусь] составлением грамматики по этой летописи; потом (это уж едва ли начать даже успею до окончания курса) определением значения слов.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай,
Вот уже в четвертый раз провожу я день своих именин в Петербурге.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Целую ручку своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Екатерине Григорьевне, Якову Федоровичу, Кондратию Герасимовичу.
101
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька н маменька! Покорно благодарю вас за деньги, присланные мне в подарок ко дню моего ангела. Покорно благодарю вас также за прекрасный платок, который вы прислали мне: он так хорош, что мне жаль будет носить его; я и тот, который вы прислали прежде, еще ни разу не брал: оба они так хороши, что жаль их носить. Покорно благодарю вас, милая маменька, и за чудесное одеяло, которое вы прислали мне; старое еще очень могло служить эту зиму, даже, может быть, продержалось бы еще и следующую, хоть правду сказать, я его изорвал в одном или двух местах со своею привычкою закутываться и завертываться, как никто кроме меня и не умеет -- я все попрежнему строго сохраняю эту привычку и даже усовершенствовался в этом искусстве. Старое одеяло я отдал Марье.
Только позвольте просить вас, милые мои папенька и маменька, не присылать мне столько денег: они для меня почти лишние или, лучше сказать, вовсе лишние, и я даже трачу их на пустяки иногда; позвольте же просить вас не присылать их так много.
Позвольте вместо этого просить вас о том (впрочем, может быть, вы и без просьбы моей уже решились на это) не соглашаться на то, если бы аткарские тетенька и дяденька вздумали отдать Сашеньку на казенное; сделайте милость, не отдавайте. Я в последнее время стал было думать, что это ничего, и в самом деле, если можно сказать, что в каком-нибудь университете можно итти на казенное, то в здешнем университете, и именно по нашему факультету; благодаря главным образом, кажется, Куторге, профессору истории, у нас по нашему факультету учреждена лет пять или года четыре назад стипендия в пользу одного из казенных студентов, окончивших курс по нашему факультету, каждый год: ему дается 1 500 или 1 800 рублей ассигн. (по 1 000 или 1 200 р. в год, не знаю, в продолжение 1 1/2 года) с обязательством держать экзамен на магистра по одной из факультетских кафедр; кажется, чего лучше после этого? Получить ее легко казенному студенту, потому что их всего в каждом курсе 2--3 человека (в нашем 2). А между тем, все профессора, как скоро заговаривают с вами об окончании курса или тому подобном, спрашивают вас: "Ведь вы, кажется, не казенный?" -- "Нет". -- "Ну и слава богу". Значит, есть большая разница. Мне самому говорили это двое, с которыми одними и случалось мне говорить об этом. Верно, и все скажут то же.
У нас ныне подано в Совет примерное расписание экзаменов, которое, конечно, Совет и утвердит без изменений. Очень хорошо сделали, что выхлопотали, чтобы экзамены в 4 курсе начались с апреля. У нас по нашему распределению, которое, верно, утвердит Совет, первый экзамен 8 апреля, Фишеров, последний 7 июня, Неволина. До пасхи 3 экзамена, после пасхи 5. С концом этой недели оканчиваются и лекции в этом году, а в 1850 будет у нас всего 11 недель лекций, потому что согласились на нашу просьбу кончить лекции у нас с концом марта.
Александр Федорович вам просит каждый раз свидетельствовать его почтение, но я все позабываю.
Да, ныне мы получили второе письмо от Сашеньки.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее уважение бабушке Анне Ивановне. Целую своих милых сестрицу и братца.
13 декабря 1849 г. 9 часов утра.
Честь имею поздравить Вас, милая маменька, с днем Вашего ангела. Дай бог, чтобы следующий год прошел для Вас совершенно благополучно и счастливо, и чтобы я мог приехать к Вам на следующий год на день Вашего ангела -- желание, бог знает, исполнимое ли; но почему же не быть ему и исполнимым? Если бы устроилось хоть наполовину так, как я думал бы, что нужно устроиться делам моим к окончанию курса, то можно было бы и привести в исполнение это желание.
Честь имею поздравить Вас, милый папенька, с именинницею.
Поздравляю и вас, милая Варенька и милый Сереженька.
102
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Честь имею поздравить вас с Новым годом и пожелать вам, чтобы он не принес вам ничего, кроме радости и здоровья, ни одного огорчения, ни одной неприятности. В продолжение его, я думаю, мы увидимся с вами, я, может быть, мне можно будет долго прожить в Саратове. Ваше письмо от 6 декабря мы получили.
Нынешний день у нас уже нет лекций -- вчера кончились, и до 12 января мы свободны. Никитенко сказывал, что П. А. Плетнев, теперешний ректор, представлен в ректоры, вследствие нового распоряжения, по которому ректора университета назначаются государем, по представлению министра, и остаются ректорами не определенный срок, а пока не подадут в отставку или не будут сменены. Нет сомнения, что его и утвердят ректором. Тогда Никитенко сделается ординарным профессором, чем уже давно следовало бы его сделать.
О том, кто будет у нас министром, и говорить перестали. Если сосчитать всех, кого можно считать кандидатами на это место, наберется, я думаю, их больше 10 человек: Протасов, Корф, Ростовцев, Ширинский-Шихматов, Суворов, Строганов, и бог знает сколько еще, которых не припомнишь. А другие слухи говорят, что не будет министра народного просвещения, а будет, вместо его, Совет, в котором будет председатель и 5--6 членов.
Я слышал также, но это вещи подлежащие сомнению, что Нессельрод (по старости) выходит в отставку и вместо его министром иностранных дел будет Синявин, недавно сделанный товарищем министра из директоров Азиатского департамента.
Еще большему сомнению подлежит, что выйдет в отставку или уедет за границу надолго министр юстиции, граф Панин, и его место займет статс-секретарь при Комиссии прошений Голицын (я не уверен, впрочем, верно ли я написал фамилию). Панин будто бы смягчил самовластно наказание, определенное Государственным советом за жестокое обращение с крестьянами Трубецким -- верно, все это пустые выдумки.
В иностранных газетах говорят, что должно опасаться на следующее лето опять войны: Россия в союзе с Австриею будет воевать против Пруссии, чтоб заставить ее отказаться от образования в Германии более тесного союза, главою которого Пруссия и в который вошли теперь все германские мелкие государства, кроме Баварии, Саксонии, Виртемберга и, кажется, Ганновера. Но и эти государства, кроме разве Баварии, будут принуждены вступить в прусский союз, потому общественное мнение необыкновенно сильно требует соединения Германии в одно политическое целое. И Бавария, вероятно, не устоит против всеобщего желания своего народа. Австрия очень опасается этого союза и ясно уже грозила Пруссии вооруженным вмешательством. Пруссия не может отступить назад, потому что слишком совестно было бы уже, потому что правительство и король и народ не хотят отступать и, наконец, потому, что ей грозят внутренние волнения, если она отступится. Она и отвечала Австрии, что будет продолжать итти. прежнею дорогою, и доказывает законность своих поступков. Теперь неизвестно, решится ли Австрия исполнить свою угрозу -- вероятнее, замечают иностранные газеты, что нет. Но, однако, довольно давно уже на северных границах Австрия собирает войска. Теперь разнеслись слухи о том, что австрийские войска вступят в Саксонию, чтобы дать ей возможность удержаться от союза в Пруссиею. Но саксонское правительство, вероятно, принуждено будет в таком случае народным голосом обратиться с жалобою и с просьбою о помощи к новой центральной власти, устроенной Пруссиею, т. е. к Пруссии, и Пруссия предварительно уже объявила Саксонии, что она готова помогать ей всеми силами. Кроме этой войны, опасаются еще иностранные газеты войны России с Турциею за придунайские княжества (Валахию и Молдавию). Наконец, демократы говорят еще, что Россия намерена в союзе с Австриею объявить войну Франции. Это всего меньше вероятно уже и по тому одному, что во Франции открыто приготовляется теперь восстановление монархии: из-за чего же воевать захотим мы, когда сами французы хотят делать то, к чему будто бы мы хотим принудить их.
Впрочем, может быть, вам будет так же скучно читать эти политические новости, как мне писать их; но кроме их нечего писать.
Александр Федорович свидетельствует вам свое глубочайшее почтение. Он часто бывает у здешних Ступиных. Николай Дмитриевич вовсе не показался ему таким светским, таким ловким, таким блестящим молодым человеком, как кажется он своей маменьке и сестрицам. Напротив, он называет его неряхою, говорит, что платье на нем дурно сшито и сделано без вкуса. А маменька все думает, что Николинька (или Николай, ведь так она его зовет) самый блестящий Молодой человек, лев одним словом. Вот что значит материнское или отцовское сердце -- и на свете нет лучше наших детей.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую вашу ручку. Сын ваш Николай.
Целую своих милых сестриц и братца и поздравляю их с Новым годом.
Целую ручку у своего крестного папеньки и поздравляю его с Новым годом, так же как и бабушку Анну Ивановну, Алексея Тимофеевича и Катерину Григорьевну, Якова Федоровича, Кондратия Герасимовича, Дарью Семеновну и Устинью Васильевну.
103
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Честь имею поздравить Вас с наступившим и наступающим праздником.
Что же такое с Вами, милый папенька? Вы, может быть, простудили свои глаза, или уже слишком Вы утомляете их тем, что беспрестанно пишете?
Покорно благодарю Вас за деньги, присланные Вами при Вашем последнем письме. Позвольте повторить Вам относительно этого просьбу, с которою я уже обращался к Вам в одном из предыдущих писем.
Сюртука я себе делать не стану.
С самого начала при университете остаться будет нельзя, я думаю; хорошо очень было бы, если б захотели причислить к нему, и тогда, когда выдержишь или будешь держать экзамен на магистра. Во 2-е отделение канцелярии почти нельзя и думать поступить: так трудно; искателей всегда бездна, и все с большими протекциями. Да там и нет таких мест, которые бы, по крайней мере в других департаментах, имели привычку давать только что окончившим курс: самые младшие чиновники равняются столоначальникам департаментским.
Лучше всего из того, чего можно надеяться получить, хотелось бы мне получить учительское место в Петербурге. Да и это, кто знает, получишь ли.
Странно, какую любовь внушает к себе своим обитателям Петербург, между тем, как ничем ее не заслуживает, повидимому; и не только происходит эта любовь от того, что здесь средоточие всех надежд для всякого, особенно служащего, а отчасти и совершенно бескорыстная. Не помню, когда на-днях шел я с Вознесенского мимо Сената на Васильевский, и так мне милы вдруг стали и эти дома, и памятник Петру, и площадь -- просто смешно было самому.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
Покорно благодарю Кондрата Герасимовича за его любовь ко мне и прошу его благословения для будущей новой эпохи своей жизни.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне и всем нашим знакомым.
Целую своих милых сестрицу и братцев.
104
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Не знаю, что написать вам, кроме того, что мы, слава богу, здоровы. Новый год не принес нам ничего нового. Да я, впрочем, и не виделся ни с кем еще, потому не мог ничего слышать, если бы что и было нового.
Написать разве то, что Иван Григорьевич купил диван? Но это он сам, я думаю, напишет вам. Диван хорош.
Слышал я, что Плетнев утвержден в звании ректора, в которое теперь назначаются государем, а не выбираются Советом. Никитенко делается или сделан уже ординарным профессором, чему давно уже пора было бы быть.
Я на-днях начал заниматься опять Ипатьевскою летописью. Теперь отделываю букву Д (только что начал).
Зима нынешняя не холодна пока, хотя и теплою нельзя ее назвать.
От Сашеньки мы ждем письма, потому что ему пора уже отвечать нам.
У Иакова я не знаю, когда именно мы будем. В эти дни ему, конечно, не до нас, нужно несколько погодить.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне и всем.
Целую своих милых сестрицу и братца.
105
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы с Иваном Григорьевичем теперь собираемся быть у преосвященного Иакова; теперь, я думаю, он скорее может принять нас, нежели на праздники. Только не знаю еще, когда соберемся: теперь некогда Ивану Григорьевичу, а то будет некогда мне, потому послезавтра у нас опять начинаются лекции. Плетнев утвержден ректором здешнего университета и уже отказался от кафедры; на его место сделан уже или будет сделан ординарным профессором Никитенко; кто будет на месте Никитенки, я еще не знаю. Мы не знаем, будет ли у нас читать Никитенко вместо Плетнева, или те лекции, которые читал Плетнев, останутся свободными. Никитенке не хотелось читать, потому что, говорит он, принимаешься доканчивать то, что начал другой, скучно, да и неудобно. Кроме того, что за приятность иметь две лишние лекции в неделю?
Кроме этого, нового нет ничего.
Сильнее прежнего начинают говорить, что комиссия, преобразовывающая учебные заведения и особенно университеты, хочет сделать так, что кончающие курс в университетах не будут получать никаких преимуществ в чинах, а только 4 года, которые пробыли они в университете, будут зачитаться в службу тем, которые имели право служить, а купцам и мещанам будет даваться почетное гражданство или что-то в этом роде. Это самое верное средство отбить у всех охоту итти в университет. Другие говорят, что не обер-офицерские дети и не будут допускаемы в университет, а некоторые говорят, что и обер-офицерские дети не будут допускаемы, а одни только дворяне.
Мы, я думаю, еще успеем уйти от всех этих перемен.
Здесь есть католическая Духовная академия; в ней читали некоторые русские (напр., Никитенко словесность, Куторга русскую историю); папа выхлопотал, чтобы русским не позволяли читать там лекции, чтобы читали одни католики, и православные профессора были удалены (это было в ноябре или конце октября). Но ведь в нашей академии читает же Фишер, да еще философию, которая несравненно ближе связана с религиею, нежели русская история или словесность.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне.
Александр Федорович всегда просит и теперь просил засвидетельствовать вам его глубочайшее уважение.
106
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! Мы получили ваше письмо от 4 января, вместе с ним получили письмо от аткарских.
Точного адреса своей квартиры мы не написали вот каким образом: я думал, что напишет Любинька или Иван Григорьевич, а они думали, что напишу я. Мы живем в Большой Конюшенной в доме Кошанского, против Финской церкви, в квартире No 8.
Покорно благодарю вас за посылку, которую вы послали нам с Поляковым. Вчера еще не спрашивал он меня в университете: или не успел еще приехать, или еще занят делами.
У нас вот уже дней пять стоит также довольно большой мороз градусов 20 или 17. Особенно вчера было холодно. Каково ныне, я еще не знаю.
О своих занятиях, я не знаю, что Вам написать, милая маменька: больше всего это мелкие занятия по университету. Иногда нужно бывает несколько приготовиться к лекции, иногда поправить или переписать записанное на лекции.
Если я не писал Вам ничего о своих знакомствах, милая маменька, то это потому, что новых ни одного нет, а о старых писал я Вам тогда, когда начинались они, когда я был в первом или во втором курсе. Чаще всех видаюсь я с В. П. Лободовским и А. Ф. Раевым. Александр Федорович заходит к нам раз, иногда два раза в неделю. Я тоже у него бываю. Чаще всего мы видимся с ним потому, что он так добр, что берет для меня старые (то есть полученные с месяц тому назад) нумера французского журнала, который называется "Journal des Débats" -- журнал прений. Берет он его у Оржевских. Так или он приносит мне их, или я отношу их к нему. Мы с ним большие приятели, т. е. в роде того, как были еще в Саратове, до отъезда его в Петербург. Приятельство наше поддерживается более всего вот почему: он охотник толковать о своих делах -- о своем положении по службе, о своих надеждах, о своих отношениях, о своих намерениях и т. п. -- ему и нужно поэтому человека, которому он мог бы толковать обо всем этом, не опасаясь, что это обратится как-нибудь ему во вред или сделается известным, кому не нужно бы. Меня, кажется, считает он человеком молчаливым (не знаю, справедливо ли), думает, что я и сам не стану смеяться над тем, что ему случится сказать, и что не стану рассказывать об этом другим, кому он сам не считает нужным сказать что-нибудь. Я имею еще и ту выгоду в этом отношении, что незнаком или, по крайней мере, никогда почти не вижусь ни с кем из остальных его знакомых. Вот он и толкует со мною обо всем почти, о чем думает. Впрочем, и кроме этого, кажется мне, нельзя сказать, чтоб у него не было некоторого расположения ко мне. Я, нельзя сказать, чтобы чувствовал к нему особенное расположение, потому что считаю его человеком ума не бог знает какого, в отношении к наукам или чему-нибудь подобному, потому самому мне толковать с ним о том, что занимает меня из того, что относится к отвлеченным вопросам, большой приятности нет, а толковать о своих делах, надеждах и намерениях я как-то не привык, главным образом потому, что по опыту знаю, как незанимательно слушать, когда другой толкует о себе, между тем как тот, кому толкуют, не принимает в мелочных подробностях его жизни большого участия, а потому остерегаюсь, сколько могу, от наскучиванья другим разговором о том, что их не будет интересовать. Но, однако, нельзя сказать, чтобы я вовсе не питал никакого расположения к Александру Федоровичу: иногда бываешь доволен, если видишь его дела в хорошем положении. Больше, впрочем, это расположение с моей стороны к нему род благодарности за доброе расположение его ко мне. Он, вообще говоря, человек хороший и даже добрый.
Кроме его, так же часто, как с ним, вижусь я с Лободовским и потом еще с двумя или тремя товарищами по курсу изредка. О них я напишу Вам в следующем письме, милая маменька, а фамилии их, если угодно, напишу теперь же. Это Славинский, Корелкин -- хочется прибрать кого-нибудь еще, но, кажется, уже нельзя прибрать никого. Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца.
107
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька! В субботу я был в университете на второй лекции и, когда сошел вниз посмотреть письма от вас, швейцар мне сказал, что от преосвященного Иакова приходил человек сказать, чтобы я зашел к нему, когда кончатся лекции.
Я хотел сам быть у него, но одному мне казалось быть не так ловко, как вместе с Иваном Григорьевичем, и мы хотели итти вместе. Но Ивану Григорьевичу было все недосуг, и мы все откладывали.
Теперь мне было очень приятно, что он присылал за мною, но вместе и очень стыдно, что я дождался до этого; мне давно бы уже следовало быть у него.
Я пошел к нему, как кончились лекции. Он живет на Ярославском подворье.
Он встретил меня очень ласково; спросил о Вас, милый папенька: "Я очень, очень помню: он много послужил церкви, много послужил и мне". -- Я сказал ему, что Вы теперь, слава богу, здоровы, что я, как услышал, что он приехал, хотел явиться к нему и принять его благословение, но не знал, должен ли осмелиться беспокоить его высокопреосвященство. Он спросил о Вас, милая маменька, здоровы ли Вы, спросил, думаю ли я, что Вы скучились обо мне. Потом стал спрашивать об университете, о том, каково мне тут жить, и каково идут мои дела по университету. Я сказал, что жить мне, слава богу, хорошо; что что вперед бог даст, а теперь пока в университете у меня нет ничего дурного; что Петербург мне нравится. "Напиши своему папеньке, что и мне он понравился; не только своим великолепием и богатством, не только тем, что здесь средоточие всего в России: и правительства, и наук, и торговли, -- но и благочестием своих жителей, и это более всего. Не только в простом народе находишь тут веру, но и между знатными и вельможами видишь очень многих, отличающихся истинным благочестием, это очень утешительно. Церкви здесь всегда наполнены народом (о том, каковы по своему благочестию знатные, я, разумеется, ничего сам от себя не могу сказать, потому что не знаю лично никого из них, но что в церквах здесь и по будням очень немало народу, почти столько -- поменьше, разумеется, как у нас в праздник, а по воскресеньям всегда тесно в большей части церквей, несмотря на их огромность, -- это и я скажу, и Вы, милая маменька, верно, это помните); все, сколько видишь, усердны к вере: и простые люди, и знатные, и богатые, и бедные: это было для меня очень утешительно видеть".
Потом он опять стал спрашивать о нашем семействе; спрашивал о том, благочинным ли Вы попрежнему, милый папенька. Я сказал, что попрежнему. "Ну, слава богу, значит, он пользуется доверенностью нового преосвященного своего. Верно, он нашел в нем такого же верного и дорогого помощника себе, каким имел и я в нем", и он долго говорил о том, как он ценил и ценит Вас, милый папенька; позвольте мне не писать его выражений, потому что мне неприлично может быть писать Вам похвалы Вам.
"Успокоился ли он после того неприятного случая, которому так незаслуженно подвергся он?" Я сказал, что Вы мне ничего об этом не пишете, что, конечно, надобно думать, что время заставило несколько хладнокровнее покоряться обстоятельствам, но что забывать вовсе не в наших силах. "Ну, напиши же ему, что никто не может убежать скорбей; что если мы захотим послушать св. писания, то оно говорит нам, что скорби, в которые попускает впасть нас бог, знак его любви к нам; "если, говорит оно, подвергаетесь вы скорбям, то радуйтесь, потому что значит, что вы дети божий; потому что кого не испытует бог скорбями, того не любит он". "Без скорбей невозможно спастись", опять мы читаем в нем, то есть, как я понимаю, без скорбей нельзя стать ничем высоким, хорошим, нельзя стать настоящим человеком. Я сам подвергался скорбям; тяжело было переносить; но, слава богу, бог помог мне перенести их, и я благодарю теперь за них бога. Подвергшись испытанию, он выйдет из него тем чище, тем достойнее и перед богом и в глазах человеческих. Пусть мужается".
Опять стал спрашивать о Вас, милая маменька, о Вас он тоже много говорил. Спрашивал о Любиньке (которую он знает больше всего потому, что она прежде жила с нами вместе), о Иване Григорьевиче (который раз из Сената заходил к нему, но не застал его дома), о тетеньке, как они теперь живут; я сказал, что теперь, слава богу, не так, как прежде.
"Ну, пиши же своему папеньке, что я очень, очень помню его; дай бог ему быть здоровым; а я вот, приехавши сюда, все не могу еще поправиться; я и там у себя чувствовал некоторое расстройство, а здесь с дороги и после перемены климата чувствую еще больше что-то нехорошо себя".
Он дал мне в благословение книжку "Окружное послание Восточной церкви". Велел заходить к себе. Мне так теперь совестно, что я так медлил сам явиться к нему за благословением, думая, что, может быть, что мне не следует беспокоить его. Теперь нужно бывать у него. Напишите ему, милый папенька: это ему будет приятно, я думаю: он так помнит Вас, высказывает такую любовь к Вам.
Вчера, 23 числа, мне сказал Ал. Фед., что сюда приехала утром Анна Дмитриевна и остановилась у Ник. Дм. Ступина. Я и у Ник. Дм. хотел уже быть, да все собирался уже. А вчера, шедши мимо их квартиры, решился зайти. Анна Дмитриевна была еще у Переверзевых на обеде, когда я пришел, потом скоро воротилась. Ник. Дмитр. сам нездоров теперь, застудил флюс или что-то подобное на руке и теперь должен сидеть. Александры Антоновны я не видел, потому что она занималась все детьми, из которых один тоже болен. Они вам кланяются.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца.
108
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Милые мои папенька и маменька.
О том, как исполнено ваше поручение о покупке ножичка, Вам написала Любинька, милый папенька. Не знаю, так ли это сделано, как Вам было угодно.
Ив. Егор. Поляков не догадался спросить моего адреса у швейцара, поэтому просто оставил мне письмо в университете с своим адресом. Я был у него, взял у него посылку вашу и просил его к нам. Он был на другой день, но меня не было дома; он несколько времени посидел у нас с Любинькою и Ив. Григорьевичем. Покорно благодарим вас, милые папенька и маменька, за икру: она так хороша, что такой здесь едва ли можно найти.
Я виноват перед Вами, милый папенька, что до сих пор не отвечал на Ваш вопрос о старшем Благосветлове: у субинспектора мне не хотелось бы об этом спрашивать, потому что этим высказываешь какое-то сомнение в том о ком спрашиваешь; я все дожидался, пока увижусь с его братом. Но, получивши Ваше последнее письмо, я справился в университете, и мне сказали, что он не выходил и, тем более, не был исключаем из университета, а и теперь остается студентом его. Верно, в Саратове говорят, что он исключен. Я не знаю, отчего этот слух произошел. Может быть, не оттого ли, что его фамилию смешали с фамилиею покойного Лебедевского, который выходил было из здешнего университета, думая перейти в московский, но перед смертью опять, кажется, поступил в студенты здешнего. Вам, может быть, покажется странно, что я сам не знал того, продолжает ли Благосветлов быть студентом, или нет; если продолжает, то я бы видел его, если не вижу его в университете, значи