Письма 1838-1876 годов
т, он уже не студент. Но, во-первых, многие студенты никогда не бывают в университете или почти никогда, особенно юристы и камералисты; во-вторых, если бы Благосветлов и бывал каждый день, я мог бы его не видеть, потому что обыкновенно не выхожу из аудитории в коридор, в котором прохаживаются студенты между лекциями и в котором только и видятся студенты разных факультетов; может быть, и Благосветлов имеет ту же привычку, и кажется, что имеет -- тем легче нам не видаться с ним по два, по три месяца. Теперь он болен, как говорил мне швейцар. Простите мою медленность, милый папенька.
Я виноват также, что еще не отвечал Вам, милый папенька, на вопрос Ваш о Филиппове, студенте здешнего университета, замешанном в деле Петрашевского. Лично я его не знал; кто знал, говорят, что он много занимался естественными науками и некоторые (напр., геогнозию и минералогию) знал чрезвычайно хорошо (он шел по естеств. факультету). Говорят тоже, не знаю только, интересно ли Вам будет знать это, что замешался он в это дело потому, что был в коротком знакомстве с другими обвиняемыми, что его выпустили бы, как совершенно ни в чем невиновного, если бы у него не был такой горячий характер; он, раздраженный тем, что без вины сидел несколько месяцев в крепости, слишком дерзко отвечал судьям, т. е. не отвечал, а укорял или слишком горячо упрекал их в неосмотрительности, и поэтому был сочтен очень опасным человеком. Не знаю, правда ли это, или он в самом деле участвовал в чем-нибудь. Да никто почти не знает и того, было ли действительно что-нибудь, в чем бы можно было участвовать -- большая часть думает, что кроме того, что собирались молодые люди, неосторожные на язык и напитанные чтением французских книг, и толковали о политике, едва ли что было. А впрочем, бог знает. Только что-то мало вероятия, чтобы что-нибудь было подобное декабрьскому замыслу. Вообще здесь об этом деле очень мало говорили, т. е. кроме тех, у кого были тут замешаны знакомые, никто и не говорил и не думал, потому что считали это все слишком пустым шумом. В провинциях, должно быть, думали, что тут есть что-нибудь серьезное, потому что приезжие обыкновенно спрашивали: "Ну что тут было у вас?"
Иной просто отвечает: "А что такое? Я ничего не слыхал" и в самом деле он или не слыхал, или уже успел позабыть.
Вообще было это дело, не заслуживающее внимания. Кажется, жалели, что и подняли шум из-за него; но раз поднявши шум, разумеется, уже нельзя же было кончить ничем.
Действительно, милый папенька, для получения степени кандидата нужно представить диссертацию. Я ее еще не начинал писать, потому что все было некогда -- жаль только, что хлопотал я часто по пустякам. И едва ли будет время приняться за нее прежде конца или последних чисел февраля -- много еще нужно сделать другого дела. Если останется довольно времени, я напишу Куторге по кафедре истории, скорее всего взявши что-нибудь из XV -- XVI века; если не будет на это достаточно времени (что и случится, вероятно), напишу Никитенке, из истории русской литературы -- на это понадобится разве недели две, чтобы уже написать предлиннейшую и даже прекраснейшую, потому что тут не нужно много приготовительных работ. Проща те, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Да позабыл было: в пятницу дали нам министра -- государь утвердил Ширинского-Шихмагова, прежнего товарища министра. Это, кажется, самое лучшее, чего можно было ждать. Он, говорят, добрый и прекрасный человек; правда, что человек слабый и потому могущий подвергаться дурным влияниям, но что же делать? Все он лучше всех, которые надеялись быть министрами.
Милые мои папенька и маменька! Покорно благодарю вас за деньги, присланные в последнем вашем письме. Ножичек Ив. Григорьевич купил, не знаю только, такой ли, какого вам хотелось, милый папенька. Если не такой, то вы сделайте милость напишите: я поищу получше.
Вы спрашиваете о том, могу я кончить с правом служить прямо в министерствах -- я не знаю, могу ли сказать, что кончу. Право служить в министерствах получают трое каждый год, по одному из каждого факультета; в каждом факультете по два отделения; в нашем -- наше и восточное. Право получает, конечно, тот, у кого лучше баллы на окончательном экзамене. Если на нем баллы у двоих или более равны, -- тот, у кого они лучше на предыдущих экзаменах. Теперь пока, кажется мне, у меня были баллы лучше других на двух экзаменах; на одном (во втором курсе) удалось еще одному получить такие же баллы. Впрочем, не ручаюсь за совершенную верность своих слов, потому что, может быть, и за 2 курс баллы у меня лучше, но едва ли. Но это только в нашем отделении; какие баллы у студентов нашего курса восточного отделения, я не знаю; кажется, у одного из них тоже очень хорошие баллы. А о том, какие баллы получу я и получат другие на этом экзамене, трудно сказать что-нибудь положительное. Если даст бог получить такие же и мне и другим студентам нашего отделения, какие получали мы в прошлые года, то кажется, что я буду иметь право служить в министерстве прямо. Если вам угодно, чтобы я служил по гражданской службе, то вы скажите мне это, милые мои папенька и маменька, -- для меня лучше то, что кажется лучше вам.
Относительно тех лиц, которых вы можете просить обо мне, милый папенька, мне известно вот что:
Служить у Оржевского, кажется, хуже, нежели где бы то ни было, потому что он человек слишком нещедрый; у него так туго даются места, как нельзя более. Можно наверное сказать, что он заставит более полгода прождать штатного места. Переверзева он, не знаю я, и послушается ли, потому что не любит его, хотя по наружности они очень хороши; да и Переверзев его тоже не любит. Поэтому ни Федора Лукича, ни преосвященного Иакова, кажется мне, нельзя утруждать просьбами обо мне.
Софронов, я теперь не знаю, чем здесь. Постараюсь узнать и напишу в следующем письме, может ли что-нибудь сделать, если бы и захотел.
По министерству иностранных дел определиться очень трудно, потому что туда теснится знатная молодежь. Нужно иметь для этого человека, который был бы большой приятель кому-нибудь из тамошних.
Не знаю также и о том, имеет ли какую-нибудь силу здесь и Железнов. Т. е. сила эта состоит не в том, чтобы быть важным чиновником: часто самый важный сановник не может располагать ни одним местом у других и не имеет у себя ни одного места, на которое определял бы, -- например, статс-секретарь Никитин должен же был просить у Оржевского места одному из товарищей Алекс. Федор., потому что ни сам не имел для него места, ни другого никого не имел, кроме Оржевского, кого мог бы просить. Оржевский принял, конечно, но не давал несколько более года штатного места. Поэтому, если человек не имеет возможности дать места, -- прося его, только стеснишь и его, [и] себя.
Вот Козьма Григорьевич имеет у себя иногда в распоряжении места и для Вас, конечно, дал бы, если бы мог; но трудно ему, очень трудно располагать этими местами, потому что они считаются едва ли не лучшими из всех департаментских мест, и потому можно представить, что на каждое являются кандидаты с сильнейшими протекциями, так что по большой части Козьме Григорьевичу бывает совершенно ничего нельзя сделать человеку, хоть и хотел бы. Кроме того, у них, кажется, принято за правило давать места только тем, кто прослужил уже 2--3 года где-нибудь в другом месте. Отчасти и потому уже, что самые низшие места у них (те, из которых одно занимает Ол. Яков.) равняются месту столоначальника в департаментах; а места столоначальников даются не иначе теперь, как через 2--3 года службы.
Так как у меня остается времени свободного до экзаменов более, нежели я сначала думал, то я думаю писать диссертацию Фишеру, что-нибудь из истории философии, например хоть о Лейбнице. Недели через три я кончу свои занятия и тогда поговорю с ним.
В пятницу я видел Григ. Евл. Благосветлова в университете. Он говорил, что был месяца два болен; болезнь его, после многих вариаций, которые она всегда любит в Петербурге, кончилась грудною болью. Теперь он опять начал бывать в университете. Он говорил, что инспектор был у него во время болезни несколько раз, постоянно гонял к нему университетского доктора (который не отличается любовью посещать больных студентов) и т. д. -- значит, не только не был он исключен из университета, но на очень хорошем счету у инспектора, который также не слишком отличается заботливостью. Он просил засвидетельствовать Вам милый папенька, его глубочайшее почтение. Впрочем, он всегда говорит с большою признательностью о Вас.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька.
Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую своих милых сестрицу и братца.
P. S. Ныне приснилось мне, что я дома, у вас, будто бы уже июнь месяц, и я уехал к Вам.
Милые мои папенька и маменька! Едва я не позабыл, что ныне нужно отправить письмо к вам, и вспомнил уже тогда, когда стал одеваться итти в университет. Поэтому и не мог почти ничего написать.
Любинька, верно, вам напишет, что мы перешли на другую квартиру; это переселение совершилось в субботу.
В Петербурге новостей, кажется, нет никаких.
В среду на акте был у нас новый наш министр. Главным действующим лицом на акте был Иаков, потому что ни митрополита, ни Иннокентия не было.
Иакова, кажется, хотят перевести в Воронеж -- это, кажется, много выше нижегородской кафедры.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне.
Милые мои папенька и маменька! Мы, слава богу, теперь все здоровы.
У преосвященного Иакова буду я скорее всего в один из последних дней масляницы.
У нас по министерству опять новость: назначили товарищем министра Норова, того, который написал путешествие во Святую землю. Вчера он был у нас в университете; к нам зашел он, когда была лекция Фрейтага. Его лицо мне понравилось более, чем лица других наших высших сановников -- умное и благородное. Росту он среднего или несколько пониже среднего; одной ноги нет (он ведь прежде был военным). Приезжал он к нам в простом фраке.
Пробыл у нас в аудиторий минут пять, разговаривая с Фрейтагом по-французски (по-русски Фрейтаг может несколько говорить, но с трудом, поэтому никогда не говорит). Взошедши и подавая ему руку, он сказал: "Мне очень приятно познакомиться с вами, сколько по причине ваших глубоких познаний, столько и по причине вашего родства с нашим знаменитым кавказским героем" (Фрейтаг, генерал, бывший на Кавказе, кажется, брат нашему). Потом обменялись с ним несколькими словами о латинских поэтах, из которых видно, что он знаком с ними.
У нас все ждут и государя в университет, но, верно, ждут понапрасну.
Слухи о войне на следующую весну все усиливаются, и теперь, кажется, не подлежит сомнению, что мы готовимся к войне с Пруссиею. Будет ли в самом деле война, это другой вопрос. Мне кажется, что скорее кончат дело взаимными уступками и помирятся, потому что нет сомнения, что с обеих сторон, особенно с прусской, слишком много есть соображений, заставляющих бояться войны. Если бы хотели воевать с Турциею, это было бы вероятнее, но войска направляются к Неману; а двух войн в одно время, вероятно, не начнут, надобно думать.
Прусский король, прогуливавшись, ушиб себе ногу о камень (каким образом? упал из коляски или с лошади?--об этом не успели еще известить, потому что это известие получено по телеграфу); впрочем, не сильно, потому что через два дня уже мог он принимать и заниматься, хотя из комнаты еще не может выходить.
На-днях привезли к нам из Англии 374 пуда золота (или 372, не знаю хорошенько), потому что мы заключили там заем на эту сумму (5 милл. фунтов стерлингов, 30 милл. с небольшим рублей серебром); официальное назначение этих денег -- окончание московской железной дороги. В самом деле на это ли заняли их. или, как говорили англичане, на покрытие издержек Венгерской войны (стоившей 150 милл. ассигнациями), разумеется, нельзя нам решить.
Еще новостей, кажется, нет. Не знаю, кажется, и эти для вас не слишком интересны. Но пишу на всякий случай.
Недолго остается уже до начала экзаменов. Всего 6 недель Пора начинать писать диссертацию для степени. Я теперь хочу писать Фишеру из философии и завтра поговорю с ним. Я хотел писать из истории философии, о Лейбнице; не знаю, одобрит ли он выбор предмета.
Так вот теперь всего 3 1/2 месяца осталось до окончания курса. Что-то даст бог после.
Икру мы едим с большим удовольствием, и почти всю уже, кажется, съели. Она очень хороша.
Покорно благодарю вас, милые мои папенька и маменька, за деньги, присланные при последнем вашем письме.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
Целую своих милых сестрицу и братца. Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Милые мои папенька и маменька! Мы все, слава богу, здоровы и кроме этого и лучше этого пока нечего сказать.
В пятницу я вздумал поговорить с Фишером о диссертации, которую хотел писать для него (я хотел писать о Лейбнице). Только я сказал ему: "Позвольте мне посоветоваться с вами, Адам Андреевич: я хотел писать по вашей кафедре диссертацию на кандидата", как он сказал с живостью: "Нет, не пишите, не советую; время неудобное". После этого, кажется, не нужно комментариев к тому, каково ныне время.
На другой день я поговорил с Никитенкою и начну на-днях писать о Фон-Визине. Впрочем, теперь жалею, что не поговорил прежде с Куторгою. Теперь уже неловко, сказавши другому профессору, что буду писать ему.
Если Вам это известно, милый папенька, то я попросил бы Вас написать мне, какие именно были в Саратове следствия того, что были разосланы к епархиальным архиереям проекты закона о том, чтобы причетницких детей не принимать в семинарии: некоторые опасаются, что архиереи, может быть, уже стали соображаться с ними, и опасаются за своих родственников. Я думаю, что при переходе в риторический класс в саратовской семинарии дети священнослужителей переводятся так же беспрепятственно, как и дети священников, потому что ведь эти указы разосланы только для того, чтобы архиереи подали о них свои мнения, а не для того, что они уже имеют силу закона -- может быть, они никогда и не получат ее.
Если Афанасий помнит еще о Неволине, то Вы, может быть, сообщите ему при случае, что Неволин женился. Это большей части знающих его казалось забавным, потому что он так небрежно держал себя относительно внешности, так плохо и беззаботно одевался, причесывался и т. д., что нельзя не посмеяться, вообразивши его женихом. Само собою, это говорится так; он человек, заслуживающий глубокого уважения своим трудолюбием, своею ученостью, своею деятельностью. Женился он на девушке, но молода ли она, много ли приданого, ничего я не слышал. Не знаю хорошенько и ее фамилии.
Не знаю, отчего это Григ. Благосветлова назвали в той бумаге, с которой Вы пишете, бывшим студентом -- правда, что чиновники нашего правления не отличаются умом, и можно скорее всего приписать это какому-нибудь глупому недосмотру с их стороны; но такой недосмотр был бы уже велик и странен; впрочем, и то нужно сказать, что они делают недосмотры еще больше этого, которые ежедневно читаешь на объявлениях, привешенных по стенам.
О Норове, товарище министра нашего, я писал Вам; пока еще ничего не слышно о них с министром.
Едва ли была болезнь преосвященного Иакова тяжела до такой степени, чтобы он был соборован: он говорил в довольно общих выражениях только, что был нездоров.
Во всем Петербурге только и слышно теперь, что гром барабанов, труб и т. д.: беспрестанно войска учатся.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу, Кондрату Герасимовичу.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! Чтобы сохранить себя от всякой возможности предаться на масляницу каким-нибудь излишествам, я догадался очень умно вспомнить о своей старинной зубной боли; как раз в пятницу же вечером заболели у меня слегка зубы; я вычистил их табаком, и они замолчали на сутки; в субботу опять занывали, воскресенье опять, ныне (в понедельник) опять -- день совершенно ничего, вечером нужно прибегать к табаку. Поэтому я и сидел все эти дни дома, опасаясь, чтоб не простудить их и чтоб не принялись они болеть серьезно. Поэтому и не взял я до сих пор вашего письма из университета. А может быть, его и не приносили еще и принесут только завтра, во вторник,, потому что на масляницу почти никогда не получал я писем во-время. Завтра мне нужно быть в университете, и я возьму его.
Впрочем, не беспокойтесь, зубы у меня болели или болят очень, очень не сильно, и если я не выходил, то только по осторожности, чтоб не заболели сильнее.
У нас очень хорошая новость, что лекции кончаются 15 числа -- следовательно, больше свободного времени для экзаменов. Итак, остается почти только неделя походить еще на лекции.
Поэтому мне вздумалось, что лучше говеть не на страстной неделе, а этак на 4, на 5. Не знаю еще, нужно сообразить это.
Новостей, кажется, нет никаких.
Разве то, что в Синод хотят вызывать Григория, архиепископа тверского (мне говорили, что он ученик и любимец московского Филарета и имеет с ним сходство в характере -- Вы, я думаю, больше знаете о нем, милый папенька). Это еще более усилит в Синоде митрополита и Баженова (Иннокентий, кажется, больше держит сторону обер-прокурора).
Слышал я еще вот какой анекдот о том, как был назначен министром Ширинский. Государь спросил кого-то из своих приближенных: "Что говорят -- кто будет назначен министром нар. прос?" -- "Все говорят, в[аше] в[еличество], что граф Протасов". Через два часа государь назначил Ширинского. Все это, конечно, вещи очень апокрифические.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне и всем. Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! Покорно благодарю вас за деньги, присланные с вашим письмом, которое получил я в прошлый вторник.
Так как на акте нашем не было ни митрополита, ни Иннокентия, то Иаков занимал первое место. До его приезда сидел на нем министр, как он вошел, встали и усадили его председателем. Он раздавал и медали. Ряса на нем была, кажется, темнокоричневого цвета, почти черная. Но утвердительно сказать не могу, потому что и теперь я все так же пропускаю все мимо глаз, как и прежде.
А. Ив. Жегин был у нас. Я думаю, вам напишет об этом Любинька.
Вам угодно знать новости здешние? Я не знаю, угождаю ли я вам, когда сообщаю что-нибудь о заграничных происшествиях или об отношениях наших с другими державами, -- мне кажется, что я ошибаюсь, если когда думаю, что должен писать вам что-нибудь об этом. Но теперь напишу на всякий случай.
Слухи о войне все продолжают ходить. Война если будет, то будет или с Пруссиею (эта может обратиться во всеобщую войну и потому-то невероятна -- западные державы неохотно при настоящем положении дел решатся на войну), или с Турциею (здесь почти без сомнения объявит нам войну и Англия -- и опять по этому самому война не слишком вероятна: ведь это и для нас, и для Англии страшный шаг).
У нас лекции кончаются послезавтра или, если профессор успеет кончить, даже завтра.
Мы начинаем довольно серьезно готовиться к экзамену.
Ныне была у нас (понедельник) последняя лекция Срезневского; он простился с нами в очень теплых выражениях.
Даже и Фрейтаг простился довольно мило, чего от него мы не ожидали. Это, что лекции кончаются 15 марта, вздумал попечитель, за что нельзя не благодарить его.
Чем ближе подходит время окончания курса, тем больше думаешь о том, какое получишь и скоро ли получишь место. У нас в курсе 12 человек, едва ли когда столько бывало в филологическом факультете. Из них человек 9 или 8 по крайней мере хотят остаться здесь; другие (не знаю даже, едва ли есть хоть один, который хотел бы) немногие согласятся принять место не в Петербурге, если уже так понадобится.
И теперь человека четыре из наших думают держать на магистра. Разумеется, некоторые только думают, а терпения недостанет. Есть и такие (и кроме меня), которые не ограничатся, пожалуй, и магистром, дай только волю. Один, впрочем, верно уже будет держать на магистра (Корелкин).
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне и всем.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! Вот у нас уже совсем кончились лекции; через две с половиной недели начнутся экзамены.
Мы нынешний великий пост постимся, хотя не совсем, потому что едим рыбу.
Я на-днях буду у преосвященного Иакова, попрошу у него благословения на экзамены.
Вы спрашиваете о моих знакомых, милая маменька? Кроме товарищей до университету, из которых с двумя или с тремя буду я поддерживать знакомство и по окончании курса, из своих ровесников по летам я не знаком порядочно ни с кем.
Самый хороший мой знакомый уже давно, года три, Вас. Петр. Лободовский, годами четырьмя или пятью постарше меня. Я с ним часто виделся, когда мы жили на прежней квартире, раза четыре в неделю иногда. Теперь, когда живем очень далеко друг от друга, в разных концах города, видимся, конечно, реже. Мне потому понравилось его знакомство, что он мне кажется умнее, да и по характеру лучше всех других молодых людей, с которыми я встречался: другие кажутся перед ним как-то слабоватыми по уму. Живет он очень небогато, похуже, нежели живем мы. Живет тем, что дает уроки. Он человек женатый.
В первое время по приезде сюда я был тоже очень хорошо знаком с Михайловым; но он скоро уехал в Нижний-Новгород служить к дяде. Теперь, кажется, опять хочет воротиться сюда, по крайней мере, на несколько времени.
Потом я большой приятель попрежнему с Александром Федоровичем.
Из товарищей по университету я буду продолжать знакомство со Славинским (если вы помните, я писал вам о нем, он сын протопопа у здешней Пантелеймоновской церкви у Летнего сада), и, вероятно, с Корелкиным -- впрочем, это еще как случится. Если будет продолжаться мое знакомство с другими товарищами, так это по каким-нибудь случайным обстоятельствам -- напр., если приведется часто где-нибудь встречаться, служить в одном месте или т. п.
Собственно настоящее хорошее расположение я имею к Лободовскому и к Славинскому. С другими знаком, потому что случилось познакомиться. И с Алекс. Федоровичем, напр., разве, если б не были у нас такие родственные отношения в Саратове, и если поэтому не пришлось бы жить два года вместе, я стал бы коротким приятелем? А теперь, разумеется, по привычке чувствуешь к нему, т. е. его делам, участие.
Да, я позабыл было Ивана Васильевича. Ныне мы с ним редко видимся, с тем пор, как воротились с дачи, раза четыре всего. Но в сущности он славный человек, и увидеться с ним иногда бывает приятно.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне и всем.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! Мы получили ваше письмо от 14 марта. Я пока понемногу готовлюсь к экзаменам. Кажется, я еще не посылал вам расписания их -- вот оно:
Апрель.....8 Фишер Май......26 Устрялов
" ......12 Никитенко "......31 Грефе
" ......14 Фрейтаг Июнь..... 5 Неволин
Май.......1 Срезневский " .....6 и 7 новые языки
" .......13 Куторга
Фрейтаг говорит на лекции по-латине, точно так же, как и Грефе, студенты тоже по мере сил своих говорят по-латине; экзамен также из латинского и греческого бывает на латинском.
В следующем письме, вероятно, напишу фамилию жены Неволина -- теперь еще не узнал хорошенько, но помнится, что -- Миллер; что немецкая фамилия, это верно.
Покорно благодарю Вас, милый папенька, что Вы потрудились написать о церковнослужительских детях.
Здесь уже началась теплая погода; вчера было очень тепло,, солнечная сторона широких улиц уже начинает просыхать, один из тротуаров на всех улицах уже совершенно сухой.
Губернатор саратовский здесь, кажется, успел поставить себя на хорошем счету в министерстве. А Бахметев вызван, кажется, потому, что под каким-то делом и, кажется, довольно нехорошим.
Новостей, кажется, никаких нет в Петербурге. Кажется, нет никаких новостей и за границей.
Прощайте до следующего письма, милые мои маменька и папенька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Кондратию Герасимовичу, Якову Федоровичу и всем.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! Любиньке заметно стало лучше -- скоро, я думаю, начнет она выходить; я думаю, как только просохнет.
А просохнет скоро; и теперь уже большая часть мостовой суха; вероятно, через неделю можно будет ходить без калош.
Нева уже готовится вскрыться; по льду уже не ходят. Дурно, очень дурно сделает она, если не продержится до субботы -- у нас в этот день (8 апреля) экзамен; если мост будет разведен, а перевоза еще не будет, придется откладывать экзамен до другого дня, а это всегда неприятно.
Я смешался, милый папенька, и теперь уже не могу припомнить хорошенько, кого, Гавриила или Григория вызывают в Синод, -- кажется, что Григория.
Когда я прочитал в вашем письме о смерти Волкова, я вздумал: не угодно ли будет, чтобы я по окончании курса попросился на это место, если оно еще не занято и не будет (что и вероятно) до тех пор занято?
За успех я отвечать не могу, но очень может быть, что и можно будет выпросить это место.
Что касается собственно до меня, я не умею сказать хорошенько, что я выбрал бы -- остаться здесь, или поехать в Саратов -- кажется, что поехал бы к вам. Если вам угодно, я стану просить об этом.
Что касается до будущей карьеры, так то, что я прослужу несколько лет в Саратове, ей помешает очень немного; вероятнее даже, что не помешает вовсе или еще пособит, если я буду жить там, все равно я буду заниматься тем же, чем стал бы заниматься и здесь, и через несколько времени поеду в Петербург держать на магистра; если не поеду, значит, и здесь не стал бы держать (но теперь я иначе и не думаю, как держать непременно), значит, все равно был бы я и здесь учителем, если еще успел бы достать учительское место, чего может и не случиться.
Сделайте милость, милые мои маменька и папенька, подумайте об этом, вероятно место выпросить можно, если оно не занято еще (место, я понимаю, старшего учителя словесности в саратовской гимназии. А может быть, там есть еще и другие места по нашему факультету?). А я скорее всего стал бы проситься туда. Но, сделайте милость, решите это вы и напишите, что вы решите, что в ы решите, а не так, чтоб я делал, как мне кажется лучше.
Сделайте милость, напишите так, чтоб не осталось сомнения. Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька.
Ваше письмо с ответом на это будет получено мною 28--29 числа апреля и 1 же мая у нас будет экзамен Срезневского, на котором представится, вероятно, случай попросить, если вы напишете, что нужно.
Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Кондратию Герасимовичу, Якову Федоровичу и всем.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! Вчера был у нас Фишеров экзамен; он прошел для всех нас хорошо. Собственно назначен был он в пятницу, но в пятницу было "открытие нового цензурного комитета" (какого это? уж я не знаю), и Фишера назначили присутствовать при этом.
Теперь и Никитенкин экзамен отложили поэтому до субботы, чтобы было время приготовиться.
Я заходил к Иакову; он нездоров и не принимает. Зайду на-днях спросить о его здоровье. Нездоров он от здешнего климата и по всегдашней слабости своего здоровья.
Покорно благодарю вас, милые мои папенька и маменька, за деньги, присланные вами с вашим последним письмом.
Ключарев служил здесь, кажется, довольно порядочно, но неужели можно кому бы то ни было поверить на слово, что он близким человеком к министру? Возможное ли это дело для Ключа-рева и подобных ему молодых людей незнатного происхождения? Блестящая, самая блестящая служба будет тогда, если через два-три года удастся такому человеку занять место столоначальника -- да и этого нынче никогда не бывает. Положение об экзаменах на магистра я знаю несколько; и через год держат редко, обыкновенно проходит 1 1/2--2 года в приготовлениях.
Новостей здесь нет никаких; да и за границей тоже.
Здесь почти все улицы совершенно сухи. Грязь есть только в отдаленных узеньких закоулках.
Нева еще не вскрылась.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Целую своих милых сестрицу и братца. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Кондратию Герасимовичу, Якову Федоровичу и всем.
Александр Федорович свидетельствует вам свое глубочайшее почтение.
Милые мои папенька и маменька! На этой неделе было у нас два экзамена -- Никитенкин и Фрейтагов. Оба они для меня прошли как следует. Теперь остается еще пять или, по-настоящему (нужно же считать и экзамен из какого-нибудь нового языка) шесть экзаменов, четыре факультетских и два (Неволина и из новых языков) нефакультетских.
Письма вашего от 4 апреля мы еще до сих пор не получали; конечно, потому, что дорога испортилась.
Я начал говеть. Причащаться хочу в субботу у ранней обедни. Если я огорчал вас, милые мои папенька и маменька, по своей нерассудительности, простите меня.
Любиньке довольно заметно становится лучше.
Нового в Петербурге едва ли есть что-нибудь. Разве то, что опять начались холода, как Нева вскрылась. Да, разве прибавить еще, что одну барку на Неве сорвало льдом с якоря и понесло вниз по течению на новый мост. А на нем во всю длину выстроены леса для того, чтоб можно было наложить арки (после, конечно, леса выберут из-под арок). Чтобы не разрушило мачтою леса, начали ее рубить. А между тем барку нанесло сильно на бык, и она разбилась. Видевшие, что на ней были люди, думали, что они погибли, и эта весть разнеслась по городу. Один мой знакомый пошел узнать подробности погибели и, нашедши у Нового моста мужика, спросил его, много ли потонуло людей? "Нету, барин, народу-то никого не потонуло, повыскакали на эти же самые леса, об которые разбилась барка -- я сам ведь был тоже на ней; а такое несчастие случилось -- топор потеряли; так и потонул, -- а совсем новый был".
Во Франции так не обошлось на-днях так благополучно. Шел батальон солдат через висячий мост. Одна цепь оборвалась; солдаты бросились к другой стороне моста -- и другая цепь не выдержала, и мост полетел в реку. Из четырех рот уцелела только одна, которая уже успела перейти; а три другие потонули, почти все до последнего человека. Всего погибло более двухсот человек, или лучше сказать, более трехсот, потому что из вытащенных ни один почти не остался в живых, несмотря на все пособия.
Честь имею поздравить вас с светлым праздником; он будет уже прошедшим, когда вы получите это письмо, но я по своей всегдашней забывчивости, кажется, пропустил поздравить вас прежде.
Вчера встретился с Андр. Ив. Жегиным. Он ездил в Москву; теперь опять воротился сюда и проживет здесь праздник.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Якову Федоровичу, Кондратию Герасимовичу.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Честь имею поздравить вас с светлым праздником. Желаю вам встречать его в следующие годы счастливо и в радости. Мы его встретили почти без всякого особенного приготовления или торжества, главное потому, что Любинька еще не совсем выздоровела, хотя и очень заметно поправляется. Я думаю, что она скоро станет выходить. Я тоже почти не праздновал, потому что совершенно некогда.
Поэтому же отчасти, а отчасти и по собственной вине, я и говел не совсем исправно; заутрени две пропустил. Причащался в субботу.
На пасху ни у кого почти не был; только был в университете за вашим письмом; но его до сих пор еще нет.
В понедельник у нас экзамен.
Вчера был у нас Андрей Ив[анович] Жегин. Он пробудет здесь и Фомину неделю.
Не знаю, есть ли какие-нибудь новости. Я, кажется, ни одной не слыхал.
На первый день пасхи погода была чудесная; теперь пасмурно, и вчера раза два начинал накрапывать дождик. Нева прошла уже давно; теперь, кажется, прошел весь или почти весь лед и из Ладожского озера.
Да, я слышал на-днях, что Куторгина книжка "История Афинской республики от изгнания Гиппарха до смерти Мильтиада" удостоена половинной Демидовской премии. Это небольшая книжка, страничек в 150. Конечно, она лучше всего, что выходило в России по древней истории, и лучше без всякого сравнения.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Кондратию Герасимовичу, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне, Якову Федоровичу и всем. Целую своих милых сестрицу и братца и поздравляю их с праздником.
Милые мои папенька и маменька! Заключая из вашего письма, что вам будет более приятно, если я получу место в Саратове, я стану проситься туда. Здесь попечитель Казанского округа Молоствов, его хотели попросить, если будет нужно, и теперь я попрошу исполнения этого обещания.
Только позвольте мне просить вас не огорчаться, если я не так, может быть, понял ваше желание, -- вы, как прежде, так и в этом последнем письме, выразили его так неопределенно или с такими оговорками, что я мог ошибиться, мог понять ваши слова не в том значении, какое вы придавали им. Это меня призодит в затруднение относительно того, на что решиться. Я и не знаю, если я решился не так, как по вашему желанию мне нужно было решиться, это значит только, что во мне не достало проницательности отгадать вашу волю, а не то, что не было желания исполнить ее.
Вы все отлагаете решительный ответ свой до того времени, когда я более объясню вам тот или другой пункт в моих мыслях относительно будущего. Но как будто выбор будущего мною зависит от воли человека -- главное, случай: представится случай, и сделаешься или принужден будешь сделаться не тем, чем думал; не представится случай -- и не сделаешься тем, чем хотел быть -- последнее бывает всего чаще с людьми, подобными мне, у которых планы отзываются каким-то, по их собственному мнению, не совсем практическим характером.
Неужели от меня зависел бы выбор рода службы, если бы я оставался здесь? Я хотел бы получить место учителя здесь в гимназии, а наверное можно сказать, что мне удалось бы получить его через год, через полтора, выдержавши на магистра, не иначе. А что же делать до тех пор? Не так же жить; и поступил бы куда-нибудь на службу. А куда поступить? Этого нельзя здесь разбирать, -- куда бы ни поступить, лишь бы поступить, потому что здесь не места ищут людей, а люди места. А поступивши на службу, разве можно предвидеть, как она пойдет и куда завлечет? Пойди она удачно, тогда, конечно, должно будет не упускать обстоятельств, все остальное на время бросить и заняться службою. А бросивши на время, можно бросить и навсегда. Ничего верного нельзя сказать вперед. Можно только иметь кое-какие планы, а за то, исполнятся ли они, нельзя ручаться; можно ручаться скорее за то, что они не исполнятся, а будет как-нибудь иначе, нежели предполагал. Что до моих планов, они были бы такие, чтобы держать на магистра, потом на доктора.
Но ведь этого мало сказать: "держать на магистра и доктора" -- до докторства пройдет четыре-пять лет, да и докторство, еще неизвестно, много или мало принесет пользы -- конечно, должно думать, что принесет много пользы, но очень может и не принести, как случится.
Таким образом, жизнь наша, т. е. жизнь людей, не имеющих независимости, -- а для независимости нужно слишком большое имение -- гораздо более зависит от обстоятельств, нежели от нашей воли. Выбираешь себе цель, это так, но пока достигнешь цели, нельзя же быть ничем, должен занять какое-нибудь место в обществе, а оно повлечет с собою столько условий, отношений и т. д., что немного останется на долю собственной воли.
Таким образом я буду просить о месте в Саратове. Если удастся получить его. я буду, живя там, готовиться на магистра; если от этих приготовлений не отвлекут обстоятельства, через год, много через два (на каникулы 1851 или 1352 года) я поеду в Петербург держать на магистра. Пока здесь некоторые из наших профессоров, я могу надеяться на радушный прием. Поеду я, взяв отпуск. Если выдержу, и ничего не будет предложено мне здесь -- что тогда делать? Этого нельзя сказать вперед. Может быть, ворочусь в Саратов опять, может быть, сделаю что-нибудь другое -- это опять зависит от вашей воли, от обстоятельств и менее всего от моей воли. А если будет предложено здесь место -- останется только благодарить и принять.
Если не получу места в Саратове, я останусь здесь, буду тоже готовиться на магистра -- какого рода, учительское или нет займу место, это будет зависеть не от меня -- какое будет лучше из тех, которые можно будет занять. Но прежде, вероятно, съезжу увидеться с вами, -- но и это ведь "если позволят обстоятельства" -- представься такой случай, упустивши который, будешь жалеть -- и нельзя будет ехать.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай,
Пишите мне решительный ответ ваш хоть в письме, которое пошлете по получении этого; может быть, он еще не опоздает, чтобы можно сообразоваться с ним. Или по крайней мере хотя буду знать. Писать более и определеннее того, нежели как пишу теперь, я не могу -- я и так написал, может, много слишком опрометчивого.
Если написал что-нибудь не так, простите моему неуменью.
Распечатываю письмо, чтобы приписать вам об экзаменах. Они идут пока, как должно. Дурно итти пока им не от чего, особенно хорошего -- тоже почти не было. Теперь было четыре (Фишера, Фрейтага, Никитенки и вчера Срезневского); осталось три факультетских и два (Неволина и из языков новых, из какого-нибудь) нефакультетских.
Милые мои папенька и маменька! В среду был я у нашего попечителя, Мусина-Пушкина, попросить его рекомендации к Молоствову, попечителю Казанского округа, который в то время был здесь. Он дал мне письмо к нему. С этим письмом пошел я к Молоствову, который сказал мне, что он еще ничего не получал о том, что место, мною просимое, свободно; что поэтому обещать мне ничего не может; но что все. что можно, для Мусина-Пушкина сделает. Он это говорит правду, но полагаться на эту правду много нельзя -- приехавши в Казань, он очень легко может забыть обо мне и отдать место, если кто-нибудь станет просить его. А едет он скоро, может быть, уже и уехал. Что же теперь будет?
Если Мусин-Пушкин ничего не скажет мне на следующем экзамене (Молоствов хотел видеться с ним прежде, нежели уедет) значит, дело не двинулось вперед. А если так, то что же делать мне? Ехать ли по окончании курса в Казань, подавать Молоствову просьбу -- он отдаст мне место, если не распорядится им до тех пор, -- или не делать этого? Конечно, если ехать в Саратов, необходимо следует заехать в Казань; но я спрашиваю не об этом, а о том, ехать ли нарочно собственно за тем, чтобы хлопотать о месте, если по обстоятельствам и не поехал бы без этого в Саратов нынешним летом для свидания с вами?
Это опять более всего зависит от вашего решения. Конечно, если Пушкин ничего мне не скажет о том, что Молоствов обещался ему исполнить его просьбу за меня, и если здесь найдешь место порядочное, нельзя будет верным жертвовать неверному. Но если, что гораздо вероятнее, места здесь никакого не будет мне обещано, а нужно будет искать его, то должен ли я ехать на каникулы в Саратов, оставляя пока искать здесь место, и ио дороге заехать в Казань, где очень вероятно найду место в сарат. гимназии еще не отданным? или лучше оставаться здесь, чтобы не терять времени, искать места и не упустить со своею поездкою какого-нибудь благоприятного случая? Я прошу вас написать мне, милые мои папенька и маменька, что должен я сделать в этом случае.
Слух о том, что кончающие курс в университете не будут получать никаких преимуществ, кроме только того, что 4 года, проведенные ими в университете, будут зачитаться им в службу (след., они будут получать 4 года старшинства или чин 12 класса, не знаю, что именно понимают под этим), действительно с год тому назад носился здесь; и теперь иногда слышишь два-три слова об этом; но или этот проект вовсе оставлен, или не скоро еще будет приведен в действие, потому что никто о нем не думает. Нас во всяком случае, вероятно, он не захватит.
Прощайте до следующего письма, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки. Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне, Якову Федоровичу, Кондрату Герасимовичу.
Целую своих милых сестрицу и братца.
Вот можете удостовериться, что ни время, ни расстояние не ослабляет дружбы (NB если она была так слаба, что перенесла трехгодовую "разлуку", не подавая никаких признаков своего существования ни в какой форме, -- ни в форме писем, ни в форме чего бы то ни было); доказательство вечности моей дружбы и других чувств к Вам у Вас в руках: читайте и удивляйтесь.
Может быть, теперь, когда я, кажется, надолго остаюсь здесь без выезда, Вы, как говорят, тоже не думаете ехать сюда скоро, мы и возобновим нашу переписку с Вами (возобновим -- эвфемизм, потому что она и прежде не начиналась, если исключить одно письмо в три целые года), -- ведь прежде я не писал Вам потому, что с месяца на месяц ждал Вас сюда. Пожалуйста, отвечайте на это письмо, -- что до меня, я готов исправно писать Вам хотя каждый месяц.
Приступаю к делу и, чтобы не сбиться с толку, веду дело это систематически по порядку лиц в местоимениях 1) Я, 2) Ты = Вы, 3) Он, она (abest, вакансия), оно, они.
1) Я по системе Гегеля начинаю с мира материального и кончаю духовным.
A) Мир материальный. Я толст и здоров, кроме желудка, который часто расстроен от излишества в гастрономических наслаждениях. Волоса рыжи попрежнему. Бороду подстригаю, а не брею, потому что считаю неприличным такому мальчишке, как я, прибегать к употреблению бритвы.
B) Материальное как орудие или условие духовного. Кончаю курс, остаюсь здесь служить или делать что попадется под руки, а что именно делать или где служить, знаю не я, а разве один чорт. Скорее всего достану где-нибудь учительское место. Если нет, принимаюсь писать или переводить -- что, не знаю; в каком духе -- знаю и Вы узнаете, если дочитаете письмо (в чем не сомневаюсь).
C) Духовный мир. С самого февраля 1848 года и до настоящей минуты все более и более вовлекаюсь в политику и все тверже и тверже делаюсь в ультра-социалистском образе мыслей. Главные предметы моего поклонения Луи-Блан (которого почти не читал), к последователям которого я принадлежу, Пру дон, Фейербах и т. д. Ледрю Роллена тоже люблю, но он кажется мне немного, т. е. очень и очень много отсталым человеком. Года полтора я только и дела делал, что читал газеты, и выдавалось часто по нескольку месяцев таких, что я каждый день бывал у Вольфа или где-нибудь в другой кондитерской. Теперь бываю обыкновенно у Иванова (подле Симеоновского моста), где пожираю Presse; Siècle глуп, a Débats мерзки; но читаю все от первой строки до последней.
2) Ты -- Вы. Надеюсь получать от Вас письма с подробным описанием этой субстанции, которую, поверьте мне, люблю от души (NB с условием, если вы не реакционер, не аристократ и не последователь Leon Faucher, Michel Chevalier и им подобных).
Он -- они. Из многоразличных существ, подходящих под этот разряд, я сделался убийцею одного существа (белого котенка) -- процесс смерти его неблагопристоен, поэтому увольняю Вас от описания, скажу только, что этот котенок погиб по моей неосторожности 13 мая 1850 года. Из тех, с кем я вижусь, я чаще всего вижусь с А. Ф. Раевым, с Лободовским и кроме их почти ни с кем.
Здесь свирепствует цензура в степени невероятной и непостижимой. Подробности если хотите напишу в следующем письме. Теперь некогда уже потому, [что] Ал. Федорович ждет окончания излияния моих чувств и мыслей.
Пишите пожалуйста.
Прощайте; целую Вас.
15 мая 1850 г.
Милые мои папенька и маменька! Ваше письмо от 2 мая, признаюсь теперь, очень, очень обрадовало меня, потому что мне самому казалось лучше остаться здесь. Если я просился в Саратов, то, надобно сказать, с некоторого рода сожалением о том, что придется уехать отсюда.
Я очень хорошо понимаю, как было вам тяжело решиться, чтобы я оставался здесь. Покорно благодарю вас, что вы, однако, решились на это -- чрезвычайно благодарю вас за это, милые мои папенька и маменька.
Если я и писал вам, и сам думал, что все равно для будущего, оставаться ли здесь, или ехать в Саратов, то это было самообольщение и неправда. Во всяком случае, те года, которые провел бы я в Саратове, были бы совершенно потеряны, потому что там не нашел бы я и не мог бы иметь никаких пособий.
Оставаясь здесь, я тотчас же по окончании курса начинаю заботиться о месте и заниматься для экзамена на магистра (хоть на это последнее сначала нельзя будет уделять много времени, потому что будет много других нужных дел).
Мне сказали, что есть место учителя русской словесности при одном кадетском корпусе и что можно получить его. Я ныне подаю просьбу в штаб военно-учебных заведений.
Если получу его, то буду этим обязан Ир. Ив. Введенскому.
Если не получу, то надеюсь, что сыщется какое-нибудь другое учительское место.
При университете, может быть, и можно будет получить место, но не теперь, а через полтора, два года, когда выдержишь экзамен, по крайней мере, на магистра.
Я чрезвычайно, позвольте мне еще раз сказать это, был обрадован тем, что вы, милые мои папенька и маменька, позволяете мне остаться в Петербурге. Не знаю, много ли я выиграю в самом деле, оставаясь здесь, не знаю, много ли удастся мне исполнить из того, что я думал бы сделать -- но, оставаясь здесь, все имеешь возможность и надежду быть чем-нибудь; а поехавши служить в Саратов, должно знать, пока будешь там, ничего не сделаешь полезного для себя и не встретишь ни одного случая, которым было бы можно воспользоваться. Что бог даст, а нужно же надеяться, что что-нибудь выгодное представится здесь, или успеешь сделать что-нибудь хорошее.
Покорно благодарю вас, милые мои папенька и маменька, за деньги, присланные при вашем последнем письме.
Экзаменов осталось уже немного; только два факультетских -- Устрялова и Грефе; нефакультетских нечего почти считать, их тоже два -- Неволина и из какого-нибудь нового языка. В субботу (13 мая) был у нас экзамен Куторги. Он шел вообще лучше всех предыдущих экзаменов, судя по результатам. Я, впрочем, сам не слышал, как отвечали, потому что, кончивши прежде всех свой экзамен, ушел из университета, некогда было слушать.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне, Кондрату Герасимовичу, Якову Федоровичу и всем
Целую своих милых сестрицу и братца.
Милые мои папенька и маменька! В предыдущем письме я писал вам, что подаю просьбу в штаб военно-учебных заведений о том, чтобы назначили мне держать пробную лекцию в одно из военно-учебных заведений (где есть места учителей); я и был там, но мне сказали, что просьбы принимают только с августа, и потому просьба моя осталась у меня в кармане. Но это все равно, сказали мне, и ничему не помешает: места до тех пор не будут заняты, потому что некому будет отдать их.
Что будет до августа, предвидеть нельзя; но если до тех пор не получу места выгоднее, то подам просьбу туда -- мне сказали, что на место учителя русской словесности в Дворянском полку я могу рассчитывать.
Нового в Петербурге, если не ошибаюсь, ничего нет.
Честь имею поздравить своего крестного папеньку с наступающим днем его ангела.
Окончив экзамены (а если представится случай, то и раньше), буду просить попечителя о позволении Сашеньке перейти сюда.
У нас погода чудесная, такая, что хоть бы в Одессе или где-нибудь в Италии быть ей такою: еще не было с начала весны ни одного дождя, не было почти ни одного пасмурного дня.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Я думаю, что это письмо застанет Сашеньку уже в Саратове, но ничего не пишу ему, потому что тороплюсь.
Целую его, Сереженьку, Вареньку.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение бабушке Анне Ивановне, Алексею Тимофеевичу и Катерине Григорьевне.
Милые мои папенька и маменька! В пятницу был у нас экзамен Устрялова; он шел очень хорошо, так что кроме полных баллов почти ни одного не было поставлено. Завтра экзамен Грефе и вместе Штейнмана. Это последний наш факультетский экзамен.
Иван Григорьевич, я думаю, написал вам, что наш преосвященный Иаков скончался -- от чего и как, мне не удалось слышать. Во вторник его хоронили.
Я до сих пор не знаю, как мне быть: ехать ли на каникулы к вам или нет? Ехать можно было бы месяца на полтора, потому что здесь нужно было бы быть в начале августа, чтобы искать места. Но я не знаю, может быть, уехавши отсюда, пропустишь какой-нибудь случай. Я сам не знаю, что делать. Как дурно я сделал в прошедшем году, что не съездил к вам, милые мои папенька и маменька, этого невозможно и сказать. Но если и теперь не поехать, может быть сделаешь то же: здесь проживешь без всякой пользы, а с вами опять не повидаешься.
А между тем, если ехать, то следовало бы на-днях взять место в почтовой карете.
Я отдал Никитенке "О Бригадире Фон-Визина", статью, которую написал на степень; на-днях он скажет мне, годится ли она, или нужно переделать ее; если и не годится, убыток невелик, потому что 10--11 числа я опять отдам ее переделанную, как нужно -- труда немного, только и важности, что переписать.
Сколько из наших студентов кончат кандидатами, еще нельзя сказать определенно; но во всяком случае больше, нежели я предполагал -- я думаю, из 12 человек 8 или, мало уже, 7. Это от того, что на окончательных экзаменах редко ставят тройки.
Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Целую ручку у своего крестного папеньки.
109
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[7 февраля 1850 г.]
110
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
14 февраля 1850 г.
111
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
21 февраля 1850 г.
112
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
27 февраля 1850 г.
113
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
6 марта 1850 г.
114
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
14 марта 1850 г.
115
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
21 марта 1850 г.
116
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
28 марта 1850. СПБ.
117
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
4 апреля 1850 г.
118
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
11 апреля 1850.
119
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
18 апреля 1850 г.
120
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
25 апреля 1850 г.
Милые мои папенька и маменька!
121
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
2 мая 1850 г.
122
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
9 мая 1850 г.
123
M. И. МИХАЙЛОВУ
Михаил Илларионович!
Ваш Николай Чернышевский.
124
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
16 мая 1850 года.
125
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
23 мая 1850 г.
126
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
30 мая 1850 г.