Письма 1838-1876 годов
грамматики листа 1 1/2 "Отеч[ественных] записок", из словесности, пожалуй, и два.
Увы, к чему было потеряно столько трудов!
Пробные лекции бывают по вечерам; на них присутствуют инспектора классов в[оенно]-уч[ебных] заведений и учителя того предмета, по которому вы держите лекцию. Большая часть инспекторов -- люди без познаний, безмолвно соглашающиеся с учителями; большая часть учителей -- люди или очень недалекие, или очень отсталые, так что и с теми, и с другими справиться можно; немногие порядочные люди вроде Введенского (имеющего теперь сильное влияние) будут рады видеть в своем кругу нового порядочного человека и в случае нужды (верно, впрочем, этого для Вас не понадобится) поддержат Вас.
Иногда собирается человек до 20; так было и в тот раз, когда я читал. Сначала я немного спутался и два раза повторил первую фразу, что учение о сочетании предложений ни в одном языке не обработано так хорошо, как другие части грамматики. Но на gauche-extrême {Крайней левой. -- Ред.}, на месте монтаньяров и яростной оппозиции, сидели Чистяков, автор разных глуповатых книжек по словесности, и Классовский, автор "Помпеи", сначала выступивший в литературе порядочным человеком, потом оказавшийся сотрудником Булгарина, человеком глуповатым и отсталым, теперь мой приятель и сослуживец.
Классовский не утерпел. "В немецком эта часть обработана очень хорошо". -- "А, вы говорите о Беккере". -- "Да". -- "Так именно у него эта часть слабее всего". -- "Как же это"? -- "Да так, что он слишком уже буквально следовал Гегелевой методе -- zwei Gegensätze, die sich zuletzt vereinigen" {Два противоречия, которые, наконец, объединяются. -- Ред.}.-- "Неужели?" -- "Могу вас уверить". -- Я продолжал и сказал, что р[усский] яз[ык] отличается тем, что более всех других любит обходиться без союзов. -- Классовский опять не утерпел -- "И другие языки тоже". -- "Нет". -- "Ajo". -- "Nego" {Утверждаю. -- Отрицаю. -- Ред.}. -- "Представьте пример". -- "Предоставляю вам -- возьмите какое угодно сочетание предложений, вы увидите, что по-русски мы обыкновенно выбрасываем союз, а по-французски, по-немецки часто этого нельзя сделать". -- "Скажите Вы пример". -- "Пожалуй -- ish sehe, dass Sie sitzen -- я вижу, вы сидите (конечно, с моей стороны был глупый парадокс, но я не захотел отказаться от него, когда уже он у меня вырвался) и т. д.; я продолжал; сказал еще несколько фраз; дошло до такой: "младенчествующие народы не оставляют предложений без союзов или употребляют везде, кстати и некстати по нашим понятиям, один, много два союза, например, и, потому что не в состоянии отличить ясно, в какой собственно связи одно с другим два предложения, которые говорят они одно за другим". -- Тут выступил на сцену Чистяков. -- "Народ никогда не мыслит бессвязно". -- "Да, но ясно понимать связь между своими мыслями и особенно ясно и определенно различать разные роды связи младенческие народы не в состоянии". -- "Укажите на примеры". -- Я из W. Humboldt'a о китайском, о арабском, о еврейском, даже об американских языках, все это перевирая без всякого милосердия. Чистяков видит, силен в языкознании. -- "Но народ никогда не мыслит бессвязно". -- "Успокойтесь, не мыслит, только связь-то между мыслями плохо понимается им". -- И потом беспрепятственно я продолжал пороть все, что душе угодно о разных периодах развития языка. В этом прошло с получаса, видите, я все еще говорил только вступление к моей статье. -- "Довольно, я думаю", -- говорит Плаксин. Все молчат, т. е. согласны. -- "Так извольте перейти к теме из словесности". Я пошел катать об Аристотеле, французском Assemblée Nationale {Национальном собрании. -- Ред.}, Кобдене и тому подобном. Не кончил я еще Аристотелевой реторики (а оставалась пиитика), меня попросили перейти к теории XVIII века в общих чертах -- я сказал несколько общих фраз о Буало (я вначале сказал, что буду говорить сперва о Аристотеле, потом о теории XVIII в., потом о теперешней), меня попросили прекратить поток моего красноречия. Эта сцена продолжалась час.
Но если б я читал один в этот вечер, то могла бы продолжаться часа два.
До моих сражений с греками, театром и т. д. дело и не доходило.
Все остались довольны.
Тут же я получил приглашение от Ржевского, инспектора классов 2 кад. корпуса, поступить к нему репетитором, пока откроется место учителя. Подумавши, я согласился, потому что удостоверился, что место у него скоро откроется, и на 3-ий день после подачи просьбы получил 15 часов из грамматики (один из учителей вышел); жалованья 100 р. асс., или 30 р. сер. за час; впрочем, поступивши в половине октября (я употребил на размышление целый месяц, потому что случились посторонние обстоятельства, домешавшие мне решиться раньше), я еще не получал жалованья; за 2 недели не стоило; но мне так сказывали, что за грамматику, если особенного условия не было, платят по 100 р. асс.. или 30 р. сер. за час.
Несчастье мое было, что я не мог прочитать пробной лекции к концу августа -- я получил бы место несравненно лучше; но к половине сентября все часы были везде уже розданы, и пришлось до следующего года довольствоваться тем местом, которое опросталось в течение года.
Я думаю, что, прочитавши пробную лекцию до каникул (и, конечно, Вы прочитаете ее так, что произведете фурор), Вы получите при начале года, т. е. после каникул, в конце августа, место гораздо лучше того, которое получил я.
Но прежде нужно будет Вам выдержать экзамен на домашнего учителя; это займет у Вас недели две; потом с месяц нужно будет Вам взять на приготовление пробной лекции; итого полтора-два, положим, месяца.
Пробные лекции читаются до конца апреля, стало быть сюда приехать Вам нужно в конце января или начале февраля.
Я знаю, что главное -- деньги. Но неужели вы не можете привезти сюда каких-нибудь ста целковых, чтобы прожить 6--7 месяцев? Ведь 100, 120 р. сер., если Вы захотите так жить, достанет на полгода. Кроме того, теперь Вы найдете себе здесь работу в журнале, в этом не сомневайтесь; так что прожить здесь Вы будете мочь до получения места.
Так сообразите-ка свои денежные средства и напишите мне. Если у Вас может набраться столько денег, что за проездом сюда останется 100 р. сер., то приезжайте смело. Если не наберется (чего я скорее ожидаю), то напишите мне, сколько именно будет у Вас денег, и мы подумаем, как это устроить -- а средство устроить найдется наверное.
Итак, знайге, что к концу февраля Вам должно быть непременно в Петербурге; иначе Вы потеряете еще год, потому что, не прочитавши пробной лекции к тому времени, когда распределяются часы в в[оенно]-уч[ебных] заведениях (конец августа), можно не получить места в течение целого года; а с мая до половины сентября пробных лекций не бывает.
Теперь перехожу к Вашим литературным трудам. "Тетушка" была прочитана на вечере у Введенского и очень понравилась; жаль только, что прочитана она была не совсем хорошо: если б я знал, что чтец будет так плох, я сам стал бы читать; но все-таки ее очень хвалили.
"Фауста" я носил к Краевскому; он сказал, что поместит с большим удовольствием, когда цензура будет не так свирепа, но что теперь нечего даже и хлопотать -- запретят целиком, это всего вернее, "а если и позволят печатать, то разве отдельные бессвязные, обезображенные куски". Я его спросил, от чистого ли сердца говорит он, что поместит с удовольствием, когда будет можно. -- "Да, да; и вот вам доказательство -- пусть у Вас рукопись будет процензурована, и тогда я сейчас помещу ее".
В самом деле, свирепость цензуры доходит до неимоверного. Елагин просто говорит: "Что я вычеркнул, за то я не боюсь, а что пропустил, то мне во сне снится; по мне хоть вся литература пропадай, лишь бы я остался на месте". -- И это я слышал не от какого-нибудь либерала или недовольного, нет, от благочестивого мужа, который каждое воскресенье бывает в церкви и чтит царя, как следует верноподданному, -- след., преувеличения нет в этих словах.
Да" тяжелое теперь время для литературы! Сделайте милость, простите меня, Михаил Илларионович -- я виноват пред Вами, что так долго не извещал Вас о том, что последовало с Вашими сочинениями и переводом, которые взял я с собою.
Так как нельзя теперь поместить "Фауста", так как "Тетушка" и в блаженные времена 46 и 45 годов не могла быть пропущена цензурою, как сказали мне у Введенского, то я не захотел отдавать в "Отеч. записки" "Дневник уездной барышни" и "Полково", потому что за эти маленькие статьи едва ли дадут деньги, когда они представляются от нового человека. Присылайте мне что-нибудь с почтою, если у вас есть [что]-нибудь такое, где бы не говорилось ни о боге, ни о чорте, ни о царе, ни мужиках (все эти вещи -- не цензурные вещи), где бы, наконец, не было никаких следов чего-нибудь ж[орж]-зандовского, вольтеровского (которым обилует Ваша "Тетушка"), григоровичевского, исканде-ровского и т. д. -- если у Вас есть что-нибудь цензурное, можно наверное обещать Вам, что будет помещено -- бедность крайняя в порядочных повестях. Но лучше вы сделаете, если соберете сто р. сер. и приедете сами.
На что Вы решитесь вследствие моего письма, напишите мне поскорее; это письмо будет получено Вами около 3 декабря. Я жду ответа от вас к 13 декабря; и, конечно, отвечу Вам на то Ваше письмо с первою же почтою.
Корелкин получил место во Пскове, уехал туда в половине сентября, писал ко мне, и я теперь собираюсь отвечать ему. (Старшим учителем словесности.)
Лыткин уехал в Петрозаводск учит[елем] истории.
Славинский кончил первым, получил место в министерстве юстиции и, я думаю, хорошо пойдет.
Воронин путешествовал с отцом по России; теперь воротился, что делает, не знаю.
Соколов получил место учителя слов[есности] в Динабурге; уехал ли, не знаю.
Попов (месяца с полтора назад) приготовлялся служить. -- Это самый порядочный человек изо всех, кого я знал в университете (конечно, Вы помните, что это сожитель Корелкина).
Александр Федорович написал в отчет за 5 лет, изданный департаментом] сельского хоз[яйства], где он служит, статью об артезианских колодцах -- писал с месяц; писал, писал, думая, что написалось у него тома 3 in 4о -- оказалось, что всего 4 разгонистых страницы -- он был очень удивлен. Приготовляется воскресить свои рыбные промыслы для "Фауны" г-на Симашко -- разумеется, это мечты юности. Он видел сон -- объясните его нам с ним: видит, будто стоит он в пальто; вдруг подбегает к нему собака и схватывает его зубами за ту часть тела, которая по-латыни называется podex, и держит очень крепко, а между тем ему совсем не больно, даже как-то приятно: думали, думали мы с ним, что это значит, не могли решить. (А. Ф. Вам кланяется.)
Залеман все еще возится со своею диссертациею; потолстел и более ничего; где Галлер, не знаю.
В. П. Лободовский живет попрежнему; я вижусь с ним не часто, потому что решительно некогда ни мне, ни ему. Единственный человек, на которого я смотрю с уважением. А то все бестолочь какая-то, все, все без исключения, а если не бестолочь, то тупоголовый народ, напр., хоть и... ну, да лучше не стану писать, кто, потому что привык отзываться о них с уважением.
Итак, жду от Вас письма к половине декабря и тотчас же буду на него отвечать Вам. Пишите, сколько у Вас денег и решаетесь ли Вы ехать сюда: повторяю Вам, служба при в[оенно]-уч[ебных] заведениях выгодна, если приобретешь хорошую репутацию (Вы ее, конечно приобретете). Пишите же, до конца января успеем еще раз списаться, если будет нужно. Целую вас, милый друг мой.
Порадовало меня Ваше письмо, милый друг мой, порадовало! Дай бог, чтобы Вам поскорее добраться до Петербурга: чем скорее, тем лучше. Если Вы приедете сюда и в конце даже февраля, это ничего; но помните, что пробные лекции в нынешнем учебном году кончаются с концом апреля; а для того, чтобы получить хорошее место, надобно к началу учебного года (т. е. следующего) прочитать пробную лекцию: иначе все часы отданы будут другим, и придется либо ждать год, либо довольствоваться оборышами.
Денежные обстоятельства Ваши устраиваются так, что с этой стороны Вы совершенно должны быть спокойны. А это главное, конечно. У Вас будет, говорите Вы, 150--200 р. сер. -- и чудесно, совершенно довольно.
Вы пишите, что Вам делать пока?
Один господин приготовлялся у меня на домашнего учителя. Мы с ним приготовились очень мало, потому что он человек без всяких способностей, совершенно неразвитой, читавший, правда, десятка три русских книг, но не видавший и в глаза журналов. Да, конечно, выдержал экзамен он хорошо. На домашнего-то учителя поэтому приготовляться Вам уж не понадобится, конечно. Но что не мешает Вам прочитать для того, чтоб Ваша пробная лекция была тем блистательней?
Во-первых, запастись хладнокровием, чтоб не смущаться вначале и не конфузиться при возражениях, а отрезывать с плеча.
Во-вторых -- запастись самоуверенностью, которая с Вашей стороны и будет совершенно законна, потому что едва ли найдется между Вашими слушателями-ценителями хоть один, который знал бы историю литературы так хорошо, как Вы.
В-третьих, -- разумеется, не для чего проводить время по-пустому, если есть под руками материалы для изучения того предмета, которому хотите Вы себя посвятить. Потому перечитывайте, что есть у Вас порядочного или считающегося у других порядочным по истории русской литературы. -- 4 часть Греча (История русской литературы) Вам, кажется, очень хорошо известна; перечитайте Белинского и В. Майкова; книжка Милюкова, если у Вас ее можно достать, тоже стоит быть прочитанною; примечания Галахова к хрестоматии тоже; очень не мешает просмотреть его историческую хрестоматию, если она у Вас есть, и т. д. -- тоже и негодяя Шевырева глупые лекции -- мерзейшую книгу, какая только есть на свете и т. д. -- разумеется, все это вздор, без всего этого, кроме статей Белинского, Вы можете обойтиться -- кроме этих ста гей, собственно говоря, ничего Вам не понадобится; а потому, что есть, читайте, чего нет, на то плюньте и забудьте думать -- ведь статьи Белинского, если не найдется в Нижнем иных томов "Отеч. зап.", просмотрите и здесь, а кроме их ничего не нужно.
Из теории словесности я не знаю по чему и приготовляться; разве прочитать лекции Никитенки по приезде сюда. (Давыдова я не читал, и воображаю, что мерзость.)
Не знаю, нужно ли Вам просмотреть грамматику Востокова -- я думаю, Вы и так знаете глупости, которые носят имена залогов, видов и т. п. -- само собою, понадобиться может только классификация и дефиниции, а не паражины (?) и исключенья.
Сюда приехал Корелкин на рождество; заходил ко мне. Не застал. Я к нему. Посидели с четверть часа. Говорили о Вас. (Подражание Погодину, если помните.) Фурсов и особенно Ли-завета Ивановна очень Вас помнят. Корелкин приехал ухудшенный во всех отношениях, хотя не очень много, потому что... о, о, держи язычек-то, больно он у тебя остер.
Александр Федорович ждет Вас с распростертыми объятиями -- не знаю только, до какой степени эти объятия привлекательны. Есть слухи, что в него влюблялись кое-кто -- следовательно, есть люди, которым нравятся эти объятия -- de gustibus non est disputandum {О вкусах не спорят. -- Ред.}.
Я -- что я? Я должен буду близко ли, далеко ли, долго ли, коротко ли, уехать в Саратов, учителем словесности в гимназию. -- Вы, может быть, помните, что я говорил Вам о том, как я начинал это дело и как оно рассохлось было, по моему мнению. Теперь вышло вдруг, что оно и не думало рассыхаться -- вдруг присылают из Казани попечителю бумагу, чтобы он вытребовал у меня мои документы для отсылки в Казань. Мне собственно уже не хотелось, потому что я, как капитан Копейкин, кое-чего в Петербурге уже и попробовал, т. е. кое-какие надеждишки возымел, кое-какие планишки построил; но махнул рукой, сказал: "куда кривая не вынесет",
Будь что будет, все равно --
На святое провиденье
Положился я давно, --
и отнес документы попечителю. Раньше конца февраля или начала марта едва ли я выеду из Петербурга. Но, если б и уехал я раньше совершенного окончания Ваших дел по пробной лекции, для Вас собственно мой отъезд ущербом не будет: Введенский принимает в Вас живое участие, и если я уеду, то он должен занять в отношении к Вам мое место, потому что у нас с ним свои счеты, и я в праве ожидать, чтоб он моих друзей считал своими друзьями. (Довольно вам сказать, что если б я оставался здесь, он уступил бы мне переводить "Давида Копперфильда" для "Отеч. записок" -- стало быть, мы с ним хороши.)
Прощайте, милый друг; присылайте Вашего "Адама Адамыча" -- только бы он был цензурный, а то дело пойдет на лад, можно думать. Не знаю, цензурна ли "Miss Sara Sampson" -- если цензурна, то ее поместят с охотою, надобно думать. Но цензура строга до нелепости -- этого не должно забывать при выборе для переводов и при писаньи повестей. Работу в "Отеч. зап." Вы, конечно, можете получить. Прощайте, приезжайте и завоевывайте административное и литературное положение, победа сама напрашивается. Если поедете не раньше конца января, то напишите еще раз по крайней мере. Я буду ждать Вашего письма к 12--13 января, если до тех пор не обниму Вас самих. Прощайте, милый, друг, целую Вас.
NB. NB. Заметьте, как замысловато написан постскриптум.
P. S. Адрес мой: В Большой Офицерской, против Малой Мастерской, дом Дубецкого. Когда Вы поедете от почтамта, т. е. с Вознесенского проспекта, Вы увидите против Мастерской мелочную лавочку, подле нее ворота, за этими воротами тотчас подъезд с улицы; так Вы по этому-то подъезду да вверх, да во второй этаж, да увидите во втором-то этаже дверь с надписью: "Архитектор Браун" -- так против этой-то двери через площадку другая дверь и есть моя. Вы и стучитесь, и выйдет баба, если не яга, то похожая на ягу -- она-то и есть сожительница Вашего нежного друга, который не писал Вам долго в старые года, а теперь стал таким аккуратным.
Не будут приятны те вести, которые должен я сообщить Вам, любезный друг Михаил Илларионович, -- тем неприятнее, что своими предыдущими письмами я сам же ввел Вас в заблуждение.
Для того, чтоб иметь право читать пробную лекцию в штабе военно-учебных заведений, нужно теперь иметь степень по крайней мере действительного студента, если не кандидата.
По прежним правилам этого не требовалось; но с полгода уже назад мне говорили, что вышел, только не напечатан и не обнародован еще, новый устав о порядке испытаний желающим поступить в преподаватели при военно-учебных заведениях; вместе с этим говорили мне, что с ним соображаются уже, но не всегда, и что, если захотят, могут не соображаться, и что решительно обязательным сделается он не раньше начала следующего учебного года. Теперь меня известили, что он стал решительно обязательным и недели через две будет и обнародован и что теперь уже решительно невозможно быть допущену к чтению пробной лекции, не представивши диплома на кандидата или по крайней мере аттестата на звание действительного студента.
Скверно! очень скверно! Лободовский также хотел было читать пробную лекцию и с неделю тому назад подавал просьбу; несколько дней прошло в сомнениях и колебаниях, обещаниях подумать и сделать, что можно; наконец, ныне ему решительно сказали, что нельзя читать пробной лекции из русской словесности, не имея и т. д.; что можно еще по новым языкам, да и то сами они не знают, можно ли; а по русской словесности, не имея и т. д.
Чрезвычайно жаль, что вышел и пришел в действие так не во-время этот проклятый устав: ведь придется же, чорт возьми, что тут-то именно и вздумают захлопнуть дверь, когда уже подходишь к ней!
Когда уезжаю я отсюда, еще точно я не определил; до сих пор я думал, что приведется мне прожить довольно долго, потому что я хотел дождаться того, как Лободовский прочтет пробную лекцию; но теперь он оставил это дело, и мне оставаться здесь дольше, нежели должен я оставаться, незачем. А чтобы поспеть в Саратов к сроку (18 февр.), я должен выехать отсюда не позже 7--8 февраля.
Итак, вероятно, мы не увидимся... на этот раз, потому что невозможно, чтобы нам, наконец, не жить вместе. Я не хочу этого думать.
Итак, Вы приедете в Петербург без меня. Нет нужды, зайдите к моему брату (адрес Вы знаете) -- он предан Вам от души и будет, если Вы захотите, Вашим... одним словом, Вашим чем угодно. Удалось мне, тайком от него, прочитать его дневник, именно ту часть, где он описывает путешествие наше (NB. Вы этого ему не сказывайте, он будет на меня сердиться) -- боже, в каких красках расписал он там Вас и Ваши, "интересные" и "поучительные" беседы! А из "Тетушки", он большую часть сцен (особенно, где являются гости к Сигаевой) знает наизусть, и чрезвычайно уважает Ваш талант; серьезно, сблизьтесь с ним, он славный малый и от души уважает Вас.
Но, это важнее, познакомьтесь (или лучше просто: бывайте -- они Вас уже хорошо знают) с Введенскими. Вот их адрес: на Петербургской стороне, близ Тучкова моста, по набережной (влево от моста) дом генеральши Бородиной, бывший Сидорова. В уверенности, что Вы воспользуетесь моими указаниями, описываю Вам подробно, как найти Введенских.
Немного влево от Тучкова моста на набережную выходит улица (кажется, Большой проспект); на одном углу этой улицы с набережной стоит деревянный дом, на другом каменный, белый или бледно-желтый, высокий, с мелочною лавочкою на самом углу. Подле него, по набережной все опять, другой, тоже белый, тоже высокий, тоже каменный -- это и есть дом Бородиной. С набережной в него ворота; Вы входите в эти ворота, проходите их и поворачиваете направо; тут направо сейчас маленькое крылечко; Вы входите, всходите по лестнице во второй этаж, и направо дверь Введенского; на ней прибита довольно большая медная доска с надписью И. И. (Иринарх Иванович) Веденский (небольшое самоуправство владетеля этой доски и этой фамилии, чтоб, вместо "Введения", являлось перед Вашим умом "Вѣдѣние" источником его прозвания). Вот, пожалуй, и план:
Если Вы зайдете к ним в первый раз не в пятницу вечером, могут сказать Вам, что Введенского нет дома, потому что с утра до ночи делает он дело; потому, если до пятницы (в этот вечер у него собираются) будет два-три дня, дождитесь ее; а если не захотите дожидаться, отправляйтесь так, чтоб притти в 12 часов, и скажите свою фамилию, если будут говорить, что нет дома, -- в это время он всегда дома -- в час они обедают. Он может доставить Вам, если угодно, журнальную работу -- я думаю, что всегда может.
Тонкое чувство деликатности говорит Вам, что нужно знать имя его жены -- извольте, Александра Ивановна.
Вот постоянные и главные члены их общества: доктор Гавриил Родионович Городков, молодой человек лет под 30, довольно плотный и румяный, живой, веселый, бойкий, душа общества, почти всегда с палкою, набалдашник которой -- голова в феске или чем-то подобном. Чудесный человек, который мне очень нравится. Неистовый обожатель Искандера и Прудона. Гоголя тоже почитает всеми силами души. Рюмин (Владимир Никол.) в военном сюртуке с голубым воротником -- теперь больной грудью; тоже чудесный "юноша", как называет его Введенская. У этого юноши есть жена, Олимпиада Григорьевна. Краузольд, подслеповатый белокурый немец, товарищ Введенского по унив[ерситету]; Милюков, Александр Петр., который обыкновенно пишет в "От[ечественных] зап[исках]" разборы, славный человек; Минаева увидите, может быть, -- оригинальное лицо, но преблагородный и, несмотря на странности, происходящие от отсутствия знакомства с Европою, очень умный человек. Городков, Рюмин, Милюков -- стоят того, чтоб с ними познакомиться.
Вы можете, если захотите, очаровать собою это общество, особенно саму Введенскую, в сущности славную дамочку. Неизвестно только, понравится ли Вам она собою, вероятно понравится.
Что до меня -- я не жалею пока, что еду в Саратов; еду я туда на год, на два много; там у меня будет больше, нежели здесь, свободного времени готовиться на магистра, и это-то собственно заставило меня решиться. Здесь по крайней мере четыре дня в неделю бывают совершенно пропадшими, а часто и все семь.
Я хотел бы продолжать переписываться с Вами, мой милый друг. Потому прошу Вас, если не застанете меня здесь, писать ко мне в Саратов. Мой адрес прост: имя и фамилию, и только всего.
Прощайте. Обнимаю вас и целую. Прощайте, друг мой.
P. S. Видьтесь с Васил. Петров. Лободовским; он живет в доме Сергиевской церкви (в Сергиевской улице, против самой церкви), против ворот, в нижнем этаже (маленькое деревянное крылечко) -- это человек, которого я люблю от души и уважаю, как никого почти; я его так уважаю, что в разговоре с ним конфужусь за свой ум, чего со мною не бывает в других случаях никогда. Теперь я люблю очень немногих, уважаю и еще того меньше, -- но его я уважаю потому, что редко встречаются, очень, очень редко люди с таким умом: удивительно умный человек! Я его ставлю на одну доску с Диккенсом, Ж. Зандом, своим приятелем Louis Blanc'ом, Лессингом, Фейербахом и другими немногими, которых я уважаю -- это, может быть, смешно, -- но, действительно, это гениальный человек. Он живет попрежнему довольно, т. е. чрезвычайно скудно. Особенно замечателен он тем, что в нем нет нисколько пошлости, которую я вижу в неизмеримом количестве, "куда свой взор ни обращаю". Вы помните, что он женат; жену его зовут Надежда Егоровна.
Прощайте, еще раз целую Вас.
Милые мои папенька и маменька! Выехавши из Петербурга 12 марта втроем, благополучно доехали мы 23 марта до Симбирска. До Казани дорога была чудесная, такая, какой невозможно было и надеяться, судя по времени. Но из Казани до Симбирска (200 верст) тянулись мы двое суток. Моему спутнику Дмитрию Ивановичу Минаеву нужно было пробыть по своим делам двое или трое суток, и в это время дорога испортилась, так что здешний почтмейстер присоветовал нам остаться до субботы или до воскресенья, чтобы переждать, пока сольют мелкие речки и овражки -- до субботы, по его мнению, они сольют так, что будет проезд через них довольно сносный. Мы, рассудивши, что лучше прожить трое суток в Симбирске, нежели простоять их над каким-нибудь затопленным оврагом, [согласились]. Таким образом, в Саратов приедем мы, может быть, 3, а скорее 4 или 5 апреля.
Бывши в Казани, представил я исправлявшему должность попечителя Лобачевскому свое свидетельство от 2-го корпуса о том, что я был задержан в Петербурге службою.
Я просил у вас, милые мои папенька и маменька, позволения пригласить жить у нас моего доброго спутника, Д. Ив. Минаева, на то время, которое проведет он в Саратове. Это будет недолго -- 5, много шесть дней, а по его словам даже 2, 3 дня. Мы с ним прямо и въедем в наш дом. Прощайте, милые мои папенька и маменька. Целую ваши ручки. Сын ваш Николай.
Извините меня, дорогой друг мой Михаил Илларионович, за мое полуторамесячное молчание -- "дрянь и тряпка стал всяк человек", а я больше и хуже всех. До сих пор не мог победить своей страшной, достойной Ив. Андреевича Крылова, незабвенного нашего баснописца, лени.
Ваши тетради остались в Петербурге, у брата. Напишите ему, чтоб он Вам их прислал, если они Вам нужны теперь. Я ему с этою же почтою напишу, чтоб он дожидался повеления Вашего об отсылке их. Адрес его: в университет, Александру Николаевичу Пыпину. Он один из пламеннейших почитателей Вашей музы, без ума от вас, решительно без ума.
Как я жалею, что не удалось нам повидаться с Вами, нечего и говорить. Что делать, нас ехало трое (Минаев, тот самый, над которым, помните, мы вместе с Вами смеялись, как над творцом славной "Баянки" и над переводчиком "Слова о Полку Игореве" "для любознательных отроковиц и юношей" -- что Вы скажете! Ведь в сущности-то умный, чрезвычайно со светлыми понятиями в большей части случаев человек, -- да еще брат автора "Обыкнов. истории" -- Ник. Алекс. Гончаров, симбирский учитель). Они торопились, и я не мог их задерживать, тем более, что нам должно было ехать по Волге, она была уже плоха; нечего делать, пришлось уехать так! и тут, спеша, сколько было возможно, насилу успели перебраться в Казани через Волгу. А потом до самого почти Симбирска опять пришлось ехать бог знает по какой дороге и бог знает как переезжать через реки за Симбирском.
В Саратове я нашел еще большую глушь, чем нашли Вы в Нижнем. До сих пор я об этом, впрочем, мало тужу, потому что чем менее людей, тем менее развлечений, следов, тем скорее кончу свои дела, а кончивши их, потащусь в Петербург.
Воспитанники в гимназии есть довольно развитые. Я по мере сил тоже буду содействовать развитию тех, кто сам еще не дошел до того, чтоб походить на порядочного молодого человека. Учителя -- смех и горе, если смотреть с той точки зрения, -- с какой следует смотреть на людей, все-таки потершихся в университете -- или позабыли все, кроме школьных своих тетрадок, или никогда и не имели понятия ни о чем. Разве, разве, один есть сколько-нибудь развитой из них. А то все в состоянии младенческой невинности, подобные Адаму до вкушения от древа познания добра и зла. Вы понимаете, что я поставляю условием того, чтоб называться развитым человеком. Они и не слыхивали ни о чем, кроме Филаретова катехизиса, свода законов и "Московских ведомостей" -- православие, самодержавие, народность. А ведь трое из них молодые люди, и один еще немец. Директор страшный реакционер, обскурантист и абсолютист. Впрочем -- и это-то хуже всего -- кое-что читал и не совсем малоумен, как обыкновенно бывают директоры. Инспектор единственный порядочный человек -- образованный и имеющий обо многом понятие, особенно по своей части, т. е. учебной и ученой, со многими светлыми понятиями.
Вы помните, что я был поглощен политикою, так что ничто, кроме ее, и не занимало меня -- теперь продолжается то же самое, и не ослабевает, а разве усиливается, так что я могу сказать о политике, что бывало твердил о Наталье Васильевне Александр Федорович:
В толпе врагов, в кругу друзей,
Среди воинственного шума
У верной памяти моей
Одна ты, царственная дума.
Страсть моя тем более пламенна, что не разделяют ее -- но что же делать, постараюсь чтобы, наконец, разделили: я новый Пигмалион:
So schling ich mich, mit Liebesarmen,
Um die Natur, mit Jugendlust
Bis sie zu athmen, zu erwarmen
Begint an meiner Dichterbrust.
(Schiller) *
* Руками любви, с юношеской страстью я обнимаю природу, пока она де начнет дышать и пылать на моей груди поэта. (Шиллер. "Die Ideale").-- Ред.
Только вместо Natur читай Jünglinge und Männer, deren Seele loch niht gestorben hat, nicht erstart {Юношей и мужей, душа которых еще не умерла, еще не окоченела.-- Ред.} -- не потому, чтоб мне чриносили удовольствие эти беседы, а потому что не могу не говорить: "Сказал я себе: не стану возвещать слова господня. Но стало оно во мне, как угль пламенеющий, и не могу я удерживать его в себе", как говорит Езекииль.
Прощайте, дорогой друг мой, целую Вас.
Надеюсь, что Вы воздадите мне благом за грех молчания моего и не будете молчать полтора месяца по примеру горько кающегося перед Вами недостойного
Прежде всего должен я объяснить Вам, почему я так долго не писал Вам, хотя и очень хорошо понимал, что мое молчание -- вина с моей стороны. Мне совестно было посылать Вам письмо, не прилагая к нему по крайней мере образчика словаря к Ипатьевской летописи, так медленно подвигающегося у меня вперед. Теперь, наконец, я могу послать на Ваш суд начало этого словаря и просить Вас об исполнении моей покорнейшей просьбы к Вам -- сообщить мне Ваши замечания на план, которому я решил следовать в его составлении. План этот приложен к образцу словаря, который доставит Вам брат, А. П ы п и н -- Вас утруждать получением письма я не осмелился.
Я исключаю из того словаря, которым теперь занимаюсь, собственные имена и грамматические слова (местоимения, местоименные наречия, предлоги, союзы). Причины этого я объясняю в своих замечаниях, приложенных к началу словаря. Этот словарь, заключающий в себе таким образом нарицательные существительные, прилагательные и глаголы, не далек от окончания в том виде, какой придан отрывку его, посылаемому теперь на Ваше рассмотрение. Для окончания его в таком виде понадобится около месяца работы.
Но, с одной стороны, я не хотел бы ограничить этого словаря одною Ипатьевскою летописью, с другой -- мне хотелось бы, кроме этого филологического словаря, составить исключительно по источникам, но по всем ныне доступным источникам, реальный словарь русской истории и древностей до начала московского периода или, по крайней мере, до конца XIII века.
Составить такой реальный словарь будет совершенно необходимо, если Вы, Измаил Иванович, сочтете основательными представляющиеся мне сомнения относительно того, следует ли грамматические изыскания о русском языке XII и XIII века начинать исследованием языка летописей в грамматическом отношении. Тогда, если выбирать предметом диссертации что-нибудь из русского, мне должно будет избрать предметом своей диссертации не самый язык летописи Ипатьевской, а разъяснение какой-нибудь стороны нашей истории или древностей материалами преимущественно филологическими (напр., нравственной или умственной стороны жизни народной; или иноземных влияний на жизнь русских людей в XII и XIII веках; или вопрос о том, до какой степени можно узнать личности различных редакторов Ипатьевской летописи, летописцев и других писателей, которыми они пользовались, и т. п.).
С мыслями о составлении реального словаря я оставил без разъяснения в настоящем отрывке почти все реальные слова (напр., взяти град, бог, брат, ятры, ангел, бес и т. п.) -- настоящее место им в реальном словаре по всем памятникам, а не в филологическом словаре по одному памятнику.
Позвольте просить Вас, Измаил Иванович, извинить неверность пяти-шести, может быть, и десяти, цитат и цифр страницы и строки: окончательную поверку их надобно оставить для последней корректуры, и, вероятно, в нескольких местах вкрались описки.
Теперь я должен отдать Вам отчет в том, почему так замедлилось окончание моего словаря.
Некоторые из причин замедления этого так просты, что не нужно и распространяться о них; напр., то, что я, очутившись в семейном кружке, довольно долго не мог приняться ни за какую работу; что иногда довольно много времени отнимают у меня занятия по гимназии; что, наконец, с месяц я был болен и не мог работать. Но есть одно обстоятельство, виновником которого можно до некоторой степени назвать Вас, Измаил Иванович, -- это знакомство с Николаем Ивановичем Костомаровым, оно отнимает у меня довольно много времени, которого я, однако, не назову ни в каком случае потерянным.
Вы, Измаил Иванович, в таких выражениях говорили мне об уме и характере Николая Ивановича, что я тотчас же по приезде своем в Саратов поспешил быть у него; я нашел в нем человека, к которому не мог не привязаться; он, естественно, в Саратове очень тоскует, и я поэтому иногда служу для него развлечением. Таким образом я бываю у него часто.
Ожидая разрешения выехать отсюда и жить в столицах, может быть, даже разрешения продолжать службу по прежнему ведомству, если не профессором, то по крайней мере библиотекарем, редактором какого-нибудь журнала или чем-нибудь подобным, Николай Иванович не решается ни поступить серьезным образом в гражданскую службу, ни основаться прочно в Саратове. Можно надеяться, что в скором времени ему и действительно дадут подобное разрешение; потому что он успел приобрести прекрасное мнение о себе у губернатора и других нужных ему людей; но теперь пока живет он в Саратове без определенного занятия -- он служит переводчиком в губернском правлении для того, чтобы числиться на службе. Естественно, что, видя свою карьеру расстроенною, видя себя оторванным от своих любимых занятий, лишившись, на время по крайней мере, цели в жизни, Николай Иванович скучает, тоскует; он пробует заниматься, но невозможность видеть свои труды напечатанными отнимает охоту трудиться: так писал он историю Богдана Хмельницкого -- цензура обрезала ее до бессмыслия; он не захотел портить своего труда и оставил его у себя в бюро. А история эта разливала новый свет на положение Малороссии в XVII веке и присоединение ее к России. Надолго это отбило его от новых трудов; наконец, принялся он за эпоху Ив. Вас. Грозного. Он верит в возможность этому труду пройти малоизмененным в печать и горячо взялся за него. Я этому рад, потому что одно занятие может несколько рассеять его тоску и отвратить дурные для здоровья следствия душевного томления.
А следствия эти уже есть. По разным обстоятельствам, главное из которых приносит ему много чести, у него явилась одна, довольно ничтожная болезнь; он, под влиянием своих мрачных мыслей, очень преувеличивал ее; в нынешнем году получил он две сильных неприятности; душевное расстройство, увеличившись, усилило и болезнь, усилило и мнительность его; он начал лечиться чрезвычайно сильными средствами, переменял беспрестанно методы лечения и диэту, и таким образом болезнь его мало-помалу усилилась, а он, хотя она и пустая в сущности, начал считать себя стоящим одною ногою в гробе. А болезнь его наверное прошла бы сама собою, если бы восстановилось в нем душевное спокойствие, перестал бы он думать о ней и начал бы вести правильный, обыкновенный образ жизни.
Николай Иванович поручил мне засвидетельствовать Вам, Измаил Иванович, его почтение, и передать Вам его просьбу: для истории Грозного необходимы ему Флетчер; Арндт, Lif ländische Chronik; Кельх, Historie des Lieflands, особенно Флетчер; и поэтому он просит Вас, Измаил Иванович, выслать для него эти книги, если они найдутся в университетской или академической библиотеке. Он возвратит Вам их к тому времени, какое Вы назначите. Удобнее всего выслать эти книги на мое имя. Брат, А. Пыпин, передаст Вам мой адрес. Я взял на себя смелость уверить Николая Ивановича, что Вы, Измаил Иванович, если только можно будет достать эти книги, исполните его просьбу. Я основывался на том, что Вы были так добры, что хотели не отказать даже мне в присылке нужных мне книг: тем более, думал я, Вы не откажете ему, к которому питали Вы такое расположение. Подлинник Флетчера очень, кажется, редок; но перевод Бодянского, я думаю, есть в Петербурге.
Я не знаю, должен ли я высказывать перед Вами чувство благодарности за то благосклонное расположение, которым Вы меня удостаиваете, Измаил Иванович: я обязан Вам так много, что, мне кажется, без моих уверений, Вы должны быть уверены, Измаил Иванович, что имеете во мне одного из преданнейших Вам людей. Искренно преданный Вам ученик Ваш Н. Чернышевский.
16 ноября 1851 г. Саратов.
Вы сделали мне столько добра, что беру на себя смелость опять просить Вашей помощи.
Брат мой (Пыпин) пишет мне, что в одной из петербургских гимназий открылось теперь место старшего учителя словесности, по случаю выхода в отставку Олимпиева. Если это место не обещано г. попечителем никому еще, то я прошу Вас, Измаил Иванович, поговорить обо мне Михаилу Николаевичу. Может быть. Ваше покровительство будет снова причиною счастливой перемены моего положения.
16 мая 1852 г. Саратов.
Милый дяденька! Пожалуйста приезжайте поскорее как можно в Саратов; открывается место, которое будет вам дано тотчас же, как только приедете и представитесь вице-губернатору. Следствия, какие там у Вас есть, бросьте; это важнее следствий.
Привозите с собою сестер. Мы об них очень [со]скучились.
Приезжайте. Целую Вас. Племянник Ваш Н. Чернышевский.
Милая тетенька! Присылайте дяденьку в Саратов поскорее, как только они воротятся из уезда в Аткарск. Целую вас, милые сестрицы и братцы.
Милый дяденька! Мне сказали, что место для Вас приготовлено и что теперь ждут только Вас в Саратов для определения. Приезжайте же как можно поскорее. Мы Вас будем ждать на этой же неделе. Бросьте свои аткарские дела; это дело гораздо важнее всех их.
Если Вам почему-нибудь нельзя будет ехать тотчас же по получении этого письма, напишите, что Вас задерживает и к которому числу Вас ждать. Но лучше всего приезжайте, как можно скорее.
Привезите с собою сестриц.
Целую вас, тетеньку, сестриц и братцев.
Племянник Ваш Н. Чернышевский,
Благодарю тебя, милая Евгеньичка, за твои стихи. Они очень интересны.
Милый дяденька! Вы определены; приезжайте поскорее для получения указа или определения (не знаю, как это называется) и приезжайте поскорее.
Привозите с собою, пожалуйста, сестер: у нас без них очень скучно. Целую Вас. Ваш племянник Н. Чернышевский.
Милая Варинька! Приезжай, пожалуйста, с папенькою и привози Евгеньичку или Полиньку -- ту, которая больше тебя любит. Пожалуйста, приезжай. Еще поспеешь на две свадьбы: Ольги Васильевны (она выходит за Сахарова) и Анны Прокофьевны (она выходит за Дубровина); может быть, и на третью свадьбу -- Анны Яковлевны, которую собирался сватать Хованский.
Прощай! Целую тебя, Евгеньичку и Полиньку.
Милая тетенька! Присылайте сюда поскорее дяденьку. Отпустите, сделайте милость, с ними Вариньку и Евгеньичку или Полиньку -- ту, которая лучше захочет ехать с Варинькою.
Прощайте. Целую Вас. Ваш племянник Н. Ч.
Ваши отношения ко мне, ваши мысли обо мне, о моих чувствах неопределенны. Эта неопределенность мучит меня. Я решительно затосковал. Ждать до воскресенья нестерпимо. Да и что будет в воскресенье? Снова не удастся говорить мне с вами, сказать вам ни слова. Я прошу у вас позволения быть ныне у Анны Кирилловны -- это тем более необходимо, что во вторник я спрашивал Анну Кирилловну -- а не вас -- это ей, конечно, сказали -- и между тем не был у нее. Это неловко. Если вы не пришлете с Венедиктом до 5 часов приказания не быть, в 6 часов уж буду у Анны Кирилловны. Чтоб хоть на минуту видеть вас, чтоб с вами сказать одно слово. До сих пор я не мог достичь даже того, чтоб вы считали меня человеком честным. Нет, это невыносимо. 12 марта.
(Писано в половине 12 и отдано Венедикту).
Женщина должна быть равна с мужчиною.
До сих пор этого не было. Женщина всегда была рабою.
Жена должна быть равна мужу.
До сих пор этого не было. Жена была просто служанкою мужа, только немного повыше других слуг.
Все отношения между мужчиною и женщиною, между мужем и женой были поэтому гнусны.
Обязанность каждого честного и порядочного человека всеми силами души ненавидеть эти гнусные отношения и, сколько зависит от него, содействовать истреблению их даже с опасностью впасть в другую крайность, даже с опасностью стать рабом для водворения равенства в будущем, нежели увековечивать рабство других из боязни стать рабом самому.
Вот мои твердые убеждения относительно тех предметов, которые для Вас интереснее других.
28 марта 1853.
Милый дяденька! Маменька скончалась на самый день светлого праздника. Папенька теперь остается один. Если в нас есть хоть несколько любви и сожаления к нему, мы не можем покинуть его в одиночестве. Что же нам делать?
Нам и Вам должно стараться о том, чтобы Вам перейти на службу в Саратов. Одно только это может поддержать его, потому что Вы только одни и есть родственники у папеньки. Другие не поддержат, а скорее только будут еще расстраивать его.
Сделайте милость, согласитесь на мою покорнейшую просьбу к Вам, просьбу слишком, слишком важную для папеньки: переходите на службу в Саратов, чтобы жить вместе с папенькою. Вы знаете, что с ним у Вас не может быть никаких неприятностей, никаких недоразумений, что у Вас с ним не может быть между собою никаких чувств, кроме искренней дружбы и любви.
Прощайте пока. Целую Вас. Ваш племянник Н. Чернышевский.
Приписываю 20 апреля вечером.
Я просил Кобылина о месте для Вас, милый дяденька. Он говорит, что для Вас, если Вам угодно будет принять, он оставит место столоначальника в отделении Шапошникова. Сделайте милость, милый дяденька, примите это место. Потом с него можно будет перейти в другое отделение, если счетная часть Вам не понравится; можно будет быть потом чиновником особых поручений или казначеем: одним словом, имея место, можно уже добиваться и добиться другого. Что до службы, то в каз. палате служба очень приятна при таком начальнике, как Кобылин, который деликатен чрезвычайно и никогда не позволяет себе ни одного невежливого слова со своими подчиненными. Это относительно его обращения. А что до сущности дела, то он действительно человек чрезвычайно добрый. Прощайте. Завтра же, сделайте милость, напишите ответ.
Милый папенька. Мы приехали благополучно в Чунаки; тут нам сказали, что ждут почты в Саратов, и мы отправляем письмо с этой станции.
Ольга Сократовна здорова; я тоже; лихорадки со мною не было; слабость прошла; аппетит возвращается.
Заедем к Ивану Фотиевичу; у него, вероятно, будем обедать. Дорога хороша.
Прощайте, милый папенька, целую Вас. Будьте здоровы. Ваш сын Н. Ч.
P. S. Для следующего письма опять будем ждать встречи с почтою. Целую Вас, милые дяденька, тетенька и сестрицы. Мое почтение Сократу Евгениевичу.
Милый папенька! Дорога наша была до сих пор совершенно благополучна. Погода стояла хорошая.
Каждую ночь мы останавливаемся отдыхать, потому и не так быстро подвигаемся вперед, как Вы, может быть, рассчитываете. И теперь мы пишем после стоянки. Сейчас выезжаем; к вечеру будем в Нижнем; 12 числа рассчитываю я быть в Москве -- если будем останавливаться ночевать и едучи по шоссе; -- 13 вечером или 14 поутру будем в Петербурге.
Мы очень хорошо сделали, поехавши через Нижний: там Ока не широка и переправа хорошая, а под Муромом, говорят, Ока разлилась верст на 10 или на 12, и если случатся сильные ветра (чего и можно ждать, потому что нынешнее утро только тихо, а прежде постоянно провожал нас сильный ветер), то приходится стоять у Оки в Муроме суток по двое. Ольга Сократовна слава богу здорова.
Я совершенно поправился дорогою. Даже слабость прошла. Аппетит очень хороший.
Если жена спросит о Федоре Ивановиче, скажите ей, что и он совершенно здоров и кланяется ей.
Дорогою пока ничего особенного не встретили; только замечательно разве то, что в Мокшане нашли мы такого прекрасного повара, каких немного и в Саратове.
Тарантас наш не требовал пока никаких починок. Понадобилось только сменить один перетершийся тяж.
В Арзамасе нашли мы прекрасные свежие огурцы. В Нижнем получены уже свежие лимоны. Послал отыскивать и здесь.
Ныне в Арзамасском монастыре большой праздник, и народу сошлось и съехалось множество. Многие приехали напр. из Лукоянова (60 верст) и дальше.
Следующее письмо напишем уже из Петербурга.
Прощайте, милый папенька. Целую Вас. Ваш сын Н. Чернышевский.
Целую Сократа Евгениевича. К ним будем писать из Петербурга.
Милый дяденька! Честь имею поздравить Вас со днем Вашего ангела.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы. До следующего письма. Будьте здоровы. Ваш Н. Чернышевский.
Милый папенька. Доехали до Нижнего мы целы и здоровы, хоть от Арзамаса до Нижнего дорога очень плоха. От Нижнего по шоссе поехали гораздо быстрее и спокойнее, так что сделали 390 верст гораздо менее, нежели в двое суток. В Москву приехали в 9 часов утра, а в 11 выехали из нее. Ольга Сократовна сказала, что успеет еще посмотреть Москву после, а я чрезвычайно торопился в Петербург, потому и уехали мы из Москвы так скоро. По железной дороге ехать очень спокойно, так что Ольга Сократовна отдохнула тут от прежней усталости.
В Петербург приехали мы в среду (13 числа) в 9 часом утра. Почта в Саратов, сказали нам, отходит в пятницу. Но в четверг вечером узнали, что саратовская почта отходит в понедельник и четверг поутру -- от незнания мы пропустили одну почту и, может быть, заставили Вас беспокоиться.
В Петербурге остановились у Ивана Григорьевича, который принял нас очень радушно. Он собирается почти постоянно жить на даче у Браунов, поэтому предложил нам оставаться у него на квартире, сколько угодно времени. Мы воспользуемся, кажется, его предложением, потому что через месяц, когда все разъедутся по дачам, приискивать квартиры можно будет гораздо удобнее, да и мебелью можно будет к тому времени запастись постепенно и гораздо выгоднее, нежели покупать поспешно.
Ивана Григорьевича нашли мы здоровым. Сашеньку тоже. Иван Григорьевич действительно, а не на словах только, истинный родственник и человек благородный и деликатный.
Сашенька держит свои экзамены очень хорошо.
Теперь о своих делах.
Введенский и Срезневский приняли меня чрезвычайно радушно, радушнее даже, нежели я ожидал.
У Пушкина я еще не был. Он на-днях сделался нездоров и начнет принимать только с понедельника, т. е. с завтрашнего дня. О последствиях свидания с ним, может быть, еще успею приписать завтра.
Следующее письмо отправим мы к Вам через неделю опять в понедельник.
Прощайте, милый папенька. Целую Вашу ручку. Сын Ваш Н. Чернышевский.
P. S. В следующем письме напишу Вам, милый папенька, больше. Теперь спешу, потому что у меня время чрезвычайно занято, до того, что я не успел еще быть ни у кого из своих знакомых.
P. P. S. Пишите обстоятельнее о деле по переходу дяденьки в Саратов.
Целую вас, милый дяденька и милая тетенька. Думаю написать вам в следующий раз. Теперь еще почти нечего мне рассказывать. Могу только просить вас писать больше о себе.
Целую вас, милые сестрицы Варинька и Евгеньичка.
Целую тебя, милый Сереженька. Пиши о своих экзаменах.
[18 мая 1853 г.]
Сейчас воротился я от попечителя. Он принял меня очень ласково, сказал, что готов дать мне первое место, какое у него будет, и т. д.
Просьбу об экзамене велел он подать теперь же, самый экзамен велел держать в августе. Об отсрочке мне представит в министерство он сам.
Прощайте до следующего понедельника, милый папенька. Тогда напишу больше, а теперь мы все еще в хлопотах, и иной день я не успеваю даже заняться своим туалетом.
Будьте здоровы. Целую Ваши ручки. Ваш сын Николай.
Целую вас еще раз, милые дяденька, тетенька и сестрицы.
Милый папенька! До сих пор у меня столько разных хлопот, что я не успел еще привести в порядок даже письменных принадлежностей, и когда пришлось писать письмо это, оказалось, что почтовая бумага вся вышла.
Дела мои в Петербурге идут пока так, как надобно желать. Просьбу о магистерском экзамене подал я в пятницу, потому что попечитель велел прежнюю просьбу переписать, поставивши, вместо четырехмесячной отсрочки моему отпуску, шестимесячную. Он вообще со мною очень ласков и хотел представить министру, чтобы меня оставили в Петербурге по делам службы для того, чтобы не прекращалось жалованье. Не знаю, согласится ли на это министр (т. е. управляющий министерством). Экзамен велел он держать в сентябре.
Я хорошо сделал, что так торопился в Петербург, потому что успел видеться с Введенским, что было для меня очень важно. Жена его понравилась Ольге Сократовне. Нас приняли все очень радушно.
Семейство Срезневского, особенно сам он и его мать, также понравились Ольге Сократовне. Срезневский даже бегает с нею в перегонки по Павловскому парку. На-днях мы поедем к ним опять в Павловск гостить на несколько дней.
Мать Срезневского от души радуется, что у меня такая жена, и говорит, что мы с нею будем очень счастливы. Словарь мой к Ипат. летописи скоро начнет печататься. Это будет самое скучное, самое неудобочитаемое, но вместе едва ли не самое труженическое изо всех ученых творений, какие появлялись на свет в России.
В начале июня примусь за другие работы, от которых надеюсь получить деньги. Срезневский постарается, чтобы мне дали денег и за словарь.
В военно-учебных заведениях, кажется, от меня будет зависеть, сколько набрать себе уроков; вероятно, я буду получать больше жалованья, нежели рассчитывал (я рассчитывал на 1 000 или 1 200 р. сер.). Одно место мне предлагали, но, по совету Введенского, я не нашел нужным принять его.
Вообще все мои отношения в Петербурге до сих пор хороши, и, кроме приятного, я ничего здесь не встретил.
Живем до сих пор мы в квартире Ивана Григорьевича. Переезжать нам на дачу в Павловск или нет, еще не решились. Вероятнее, что останемся в городе. Иван Григорьевич очень добрый и деликатный человек.
Здоровье Ольги Сократовны хорошо. Боль в груди прошла совершенно. Говорит, что не скучает в Петербурге.
Саша кончает свои экзамены, остался из факультетских предметов только один -- педагогия, которую читал Фишер по книге Евсевия "О воспитании детей в духе христианского благочестия". До сих пор у Саши везде полные баллы. Ему, кажется, дадут магистерскую стипендию (1200 р. асс.), которая влечет за собою только одну обязанность -- держать магистерский экзамен. Вообще он ведет свои дела хорошо.
Мне хотелось бы написать Вам еще многое, милый папенька. Но теперь нет ни времени, ни расположения духа такого, чтобы написать так, как следует написать. Мне хотелось бы поговорить о моих отношениях к Вам, милый папенька, и о том, что я только в последнее время понял Вас совершенно, понял всю Вашу беспримерную любовь ко мне, понял многое, чего прежде не понимал.
Прощайте до следующего письма, мой милый папенька. Целую Вашу столь милостивую ко мне руку. Ваш сын Николай.
Целую вас, милые мои дяденька и тетенька, милые сестрицы и братцы. Будьте здоровы.
Целую Сократа Евгениевича, которому я так много обязан. Свидетельствую свое почтение Анне Кирилловне и всем родным своим и Ольги Сократовны.
Милый папенька! О делах своих я напишу Вам со следующею почтою -- теперь могу написать нового очень немного, кроме мелочей.
Введенский уехал третьего дня за границу; он собирался ехать неделею раньше, но выдача паспорта замедлила его отъезд. Я очень много выиграл, приехавши сюда так, что успел повидаться с ним хорошенько несколько раз.
Погода в Петербурге стоит чудная. Мы собирались переезжать на дачу, но, кажется, не переедем, потому что Ольга Сократовна нисколько не скучает и в городе.
Optime pater! multa tibi scribere volebam, ejusmodi ut scias a mè comprehensam esse tuam summam in me benevolentiam; sed spatium temporis deest; accedant plurima, quae impediant. Insequenti scribam tempore {Добрейший папенька, я хотел бы много написать Вам, чтобы Вы знали, что я понимаю и ценю Вашу величайшую доброту ко мне, но нехватает времени и сюда присоединяется много других помех. Напишу после. -- Ред.}.
Ольга Сократовна еще спит. Я тороплюсь на почту, потому что мне нужно побывать еще во многих местах за справками по делам; потому дожидаться ее некогда, и она ничего и не пишет. До следующего письма, милый папенька.
Будьте здоровы. Целую Ваши руки. Сын Ваш Николай.
Свидетельствую свое глубочайшее почтение папеньке Сократу Евгениевичу и всем родным.
Мы думаем, что это письмо найдет вас, милые дяденька и тетенька, уже в Саратове.
Сашенька кончил курс кандидатом и наверное получит право служить прямо в министерстве. Он мужчина крепкий, здоровый, прелесть какой! Впрочем, теперь худощав несколько, потому что изнурился от экзаменов. Пишите нам о своих делах. Будьте здоровы. Целую Вас.
Целую своих милых сестриц и братцев. Ваш Н. Чернышевский.
Милый папенька! Мы поживаем здесь подобру-поздорову. Дела мои начинают устраиваться. Отправили из министерства запрос к казанскому попечителю о том, согласится ли он оставить меня здесь по делам службы; между тем дали моему отпуску отсрочку до 1 августа.
Начал много заниматься, проживши недели три без всякого особенного дела.
Ольга Сократовна здорова. Она почти никуда не выезжает, что для меня несколько неприятно, потому что нельзя же ей не соскучиться, дома сидя недели полторы. Она говорит, что пока не сойдется хорошенько, для нее тяжело бывать где-нибудь.
Мы думаем в скором времени перейти на постоянную квартиру, а до сих пор живем, как на бивуаках. Нанять придется где-нибудь на Петерб. стороне, потому что там будут у меня главные уроки.
Сашенька, вероятно, будет жить с нами. Его просит об этом Ольга Сократовна.
Я виноват перед Вами, милый папенька, опустивши один понедельник без письма. В этот день пришлось мне в 6V2 часов утра уйти из дому, чтобы поспеть на Царскосельск. дорогу к 7 часам, -- в 8 надобно было мне быть у попечителя. Из Царского приехал уже слишком поздно, чтобы отправить письмо.
Мы будем писать каждую неделю, но, вероятно, довольно часто будут встречаться подобные обстоятельства, а потому прошу Вас, милый папенька, не беспокоиться, если опять случится мне пропустить неделю, не писавши.
Будьте здоровы. Целую Ваши ручки. Сын Ваш
Ваш Н. Чернышевский.
131
М. И. МИХАЙЛОВУ
Петербург. 23 декабря 1850.
Н. Чернышевский.
132
М. И. МИХАЙЛОВУ
СПБург. 25 января 1851 г.
Н. Чернышевский.
133
Г. И. и Е. Е. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Симбирск. 29 марта [1851 г.]
134
М. И. МИХАЙЛОВУ
28 мая 1851.
Н. Чернышевского.
135
И. И. СРЕЗНЕВСКОМУ
Милостивейший Государь Измаил Иванович!
136
И. И. СРЕЗНЕВСКОМУ
Милостивый Государь Измаил Иванович!
Ваш ученик Николай Чернышевский.
137
Н. Д. и А. Е. ПЫПИHЫM
16 декабря 1852 г.
138
Н. Д. и Е. Н. ПЫПИНЫМ
[Начало января 1853.]
139
ПЫПИНЫМ
[20 января 1853 г.]
140
О. С. ВАСИЛЬЕВОЙ
[12 марта 1853 г.]
141
О. С. ВАСИЛЬЕВОЙ
142
Н. Д. ПЫПИНУ
20 апреля [1853 г.]
143
Г. И. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
6 мая 1853 г. 9 часов утра.
144
РОДНЫМ
Арзамас. 9 мая, 6 часов утра.
145
РОДНЫМ
[17 мая 1853 г.]
146
РОДНЫМ
25 мая 1853 г.
147
Г. И. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 июня 1853 г.]
148
Н. Д. и А. Г. ПЫПИНЫМ
[Июнь 1853 г.]
149
РОДНЫМ
[15 июня 1853.]