Письма 1838-1876 годов
я. Я, конечно, не думаю, чтобы из-за этого стоило враждовать с ним. Когда увижусь с ним, скажу ему, что хотел бы написать о Ваших стихотворениях статью для "Библиотеки" -- но согласится ли он? Впрочем, я не знаю, что может быть для Вас интересного в моих мнениях -- ведь они Вам должны быть известны, хотя я и не говорил в последнее время ничего с Вами о Ваших стихотворениях.
Вы говорите:
Нет в тебе поэзии свободной.
Мой тяжелый, неуклюжий стих.
Вам известно, что я с этим не согласен. Свобода поэзии не в том, чтобы писать именно пустяки, вроде чернокнижия или Фета (который, однако же, хороший поэт), -- а в том, чтобы не стеснять своего дарования произвольными претензиями и писать о том, к чему лежит душа. Фет был бы несвободен, если бы вздумал писать о социальных вопросах, и у него вышла бы дрянь; Майков одинаково несвободен, о чем ни пишет -- у него все по заказу: и антологич. стихотворения, и "Две судьбы", и "Клермонтский собор". Гоголь был совершенно свободен, когда писал "Ревизора" -- к "Ревизору" был наклонен его талант; а Пушкин был несвободен, когда писал под влиянием декабристов "оду на вольность" и т. п., и свободен, когда писал "Клеветникам России" или "Руслана и Людмилу" -- каждому свое, у каждого своя свобода. Я свободен, когда не ем телятины (если вы помните) -- у другого это было бы принуждением, и он свободен, когда ест телятину, не стесняясь моими вкусами. В этом и состоит свобода, чтобы каждый делал то, что требуется его натурою.
Ваша натура имеет две потребности -- одна выражается пьесою
Давно, отвергнутый тобою...
и некоторыми другими; другая -- большею частью ваших пьес. Из них ни одна не писана против влечения натуры -- стало быть, талант ваш одинаково свободен в том и другом случае.
Теперь: тяжелый и неуклюжий стих. Тяжестью часто кажется энергия, поэтому говорят, что стих Лермонтова тяжелее стиха Пушкина, что решительно несправедливо: Лермонтов по достоинству стиха выше Пушкина. То же скажу я и о Вас. В чем состоит неуклюжесть Вашего стиха, я решительно не понимаю. У Пушкина есть много стихов негладких -- что ж из того следует? Ровно ничего. У Лерм. их меньше -- ну, тем лучше. У вас негладких стихов, быть может, больше, чем у Лерм., но решительно меньше, нежели у Пушк. Это не парадокс и не следствие безвкусия моего или пристрастия -- чтобы судить о поэзии, нужен вкус, а судить о легкости стиха одинаково может человек со вкусом и без вкуса (если у меня его нет) -- это качество, очевидное для всякого.
Теперь, о степени таланта. По моему мнению, Вы сделаете гораздо больше, нежели сделали до сих пор -- Ваши силы еще только развиваются. Вы -- как поэт -- человек еще молодой. Что выйдет из Вас со временем, я не могу сказать, хотя имею основания предполагать разные приятные вещи. Но будем говорить о том, что сделано и уже дается Вашею книгою.
Сочинения Лермонтова и Кольцова доказывают, что у этих людей талант был сильнее, нежели у Пушкина. Как поэты-художники, они должны считаться или равными ему или (по-моему) выше его. Но влияния на литературу и публику они имели меньше (Кольцов ровно никакого).
Вы на публику имеете влияние не менее сильное, нежели кто-нибудь после Гоголя. Решительно затмевать собою всех остальных, как затмевали Пушкин, Лермонтов, Гоголь -- Вы не имеете до сих пор права и не затмеваете --то есть, я говорю не о поэтах, вроде Майкова, Фета и т. п., а о прозаиках, особенно Тургеневе и Толстом: они разделяют с Вами внимание или публики (Тургенев) или, по крайней мере, литераторов (Толстой). Но -- извините за правду -- все-таки первое место в нынешней литературе публика присваивает Вам, как ни обидно это мне за Тургенева. Вы чувствуете, что публика права в этом случае: у Вас действительно больше таланта, нежели у Тургенева или Толстого.
Я пишу откровенно -- конечно, печатным образом так резко нельзя говорить, и особенно проводить сравнение между Вами и прозаиками нет надобности. Но тут, в письме, почему не говорить без церемонии -- что Вы одарены талантом первоклассным, вроде Пушкина, Лермонтова и Кольцова.
Есть ли у Вас слабые стихотворения? Ну, разумеется, есть. Почему и не указать их, если бы пришлось говорить о Вас печатно? Но собственно для Вас это не может иметь интереса, потому что они у Вас -- не более, как случайности -- иногда напишется лучше, иногда хуже, -- как Виардо иногда поет лучше, иногда хуже -- из этого ровно ничего не следует, и она ровно ничего не выиграет, если ей скажут, что 21 сентября она была хороша в "Норме", а 23 сентября в той же "Норме" была не так хороша -- она просто скажет: значит, 23 сент. я была не в голосе, а 21 сент. была в голосе -- это просто случай, а не следствие какой-нибудь ошибки или недостатка.
Скажу еще вот что: есть люди, которым критика может быть полезна, -- это те, которые способны подчиняться чужому мнению. А для Вас это невозможно, потому что не нужно. Для таких людей, как Вы, только один выбор: или замолчать, если им не сочувствуют, или говорить, как они сами хотят. Конечно, когда находишь сочувствие, то говоришь с большею охотою, -- но Вы, конечно, не нуждаетесь в убеждениях, что Вам сочувствуют и очень сильно сочувствуют.
Правда, и людям самостоятельным критика может быть полезна, когда в состоянии обнаружить недостатки в их убеждениях (только в убеждениях, в понятиях о жизни) и заставить их вернее смотреть на жизнь -- но в этом отношении Вам опять-таки критика вовсе не нужна: я не знаю, какие ошибочные убеждения нужно было бы Вам исправлять в себе.
Я написал столько, что чувствую надобность сделать множество оговорок относительно написанного. Во-первых, не поймите моих слов так, что я уклоняюсь от исполнения Вашего желания, чтоб я написал о Вашей книге. Напротив, для меня это было бы (или будет, если Друж[инин] согласится) очень приятно, по многим причинам -- и, между прочим, потому, что предмет для меня интересен.
Во-вторых, не подумайте, что я пишу комплименты, как Вы выражаетесь. Да нет, Вы этого не подумаете. В-третьих, что если я напишу о Вашей книге, то напишу панегирик. В-четвертых, что если я стану писать о Вашей книге, то не соблюду приличий, которых не считаю нужным соблюдать в письме -- то есть, конечно, я не буду употреблять слов: Пушкин, Тургенев и т. д.
Вы спрашиваете, что известно мне о времени, когда появится ваша книга. -- Ни я, ни Вульф определительно не знаем этого. Вульф знает только, что она печатается, и думает, что в начале октября она будет уже выпущена в свет.
В числе оговорок я забыл самую важную: не сердитесь за то, что вообще я распространился в письме о своих мнениях относительно Вашей книги, -- об этом Вы вовсе не просили меня. Но я не знаю еще, придется ли мне печатно поговорить о Вашей книге. Я сомневаюсь, чтобы Дружинину понравилось мое мнение о Вас.
И опять новая оговорка: из слов моих о Друж[инине] не заключите, что я враждую против него, как прежде. Нимало: дай бог ему писать и повести (лишь бы только хорошие), и ученые рассуждения, и все на свете, я совершенно готов хвалить его в глаза и за глаза, печатно и словесно, и рад даже обниматься с ним, а заводить ссору вовсе не намерен. Он теперь безвреден, потому что его никто не слушает и не читает -- чего же другого и можно желать?
С Ив. Ив. Панаевым я в самых дружелюбных и удовлетворительных отношениях и не думаю, чтобы представился случай к несогласиям. Конечно, если Вы будете писать к нему, то я Вас прошу слегка говорить о том, чтобы он советовался со мною -- Вы знаете, что я по характеру еще хуже его, так что без поддержки с Вашей стороны могу даже ему подчиняться, тем более, что его деликатность только усиливает врожденную мою склонность к уступчивости в разговоре. До сих пор я совершенно доволен своими отношениями к нему. Не знаю, доволен ли он мною, но, вероятно, доволен, потому что до сих пор мы во всем соглашались. Видимся мы часто.
Вы пишете, что не скучали Европою ровно восемь дней, -- и то хорошо. Я, признаюсь, и этого не ожидал. Но южная природа не должна наскучить никогда. Я не особенный любитель природы -- но все-таки нельзя же не любить ее. Нет, она может служить хорошим и долговременным лекарством от скуки, -- и, верно, Вы влюбитесь в южную природу... Поверите, что я мечтаю о ней? Жить среди роскошной зелени -- это высочайшее наслаждение после любви к женщине и после наслаждений, по временам доставляемых умственною деятельностью. Но от этих последних чувств, быть может, возможно утомление -- а природа не утомит и не пресытит никогда.
Но не забывайте, ради бога, что Вы поехали затем, чтобы выздороветь. Вам рано скучать жизнью, потому что, что Вы ни говорите, чувства в Вас еще слишком свежи. Вы, конечно, много пережили, -- но впереди для Вас осталось еще гораздо больше.
Да, наконец, право, и для того одного уж стоит пожить на свете, как можно дольше, чтобы смотреть на трагикомедию, которая в нем совершается. Чем-то кончит Наполеон? Выйдет ли, наконец, что-нибудь путное из испанцев и русских? Какова-то будет повесть, которую пишет Островский? -- Предметы очень любопытные.
Будьте же здоровы, Николай Алексеевич, и не забывайте Вашего преданнейшего
Милостивый Государь Александр Сергеевич! Книга Ваша, конечно, не имеет себе ничего подобного в нашей литературе и напечатать ее не только должно, -- и можно, -- но и совершенно необходимо.
Но в каком числе экземпляров должно ее печатать? Вот вопрос очень важный, потому что от числа экземпляров зависит цена. Цена, по Вашему справедливому желанию, должна быть самая умеренная -- вот два приблизительные расчета, один на 2 400, другой на 9 600 экземпляров.
Объем книги (приблизительно), если напечатать ее довольно крупным шрифтом (крупнее того, который Вы видите в "словесности" наших журналов -- крупный шрифт необходим, я думаю, для простонародной книги) -- 10 печатных листов (160 страниц в 8-ую долю, или 240 стр. в 12-ую долю).
Стоимость всего издания:
А. 2 400 экз.
1) Набор по 10 р. за лист 100 р. --
2) Бумага по 2 р. 25 к. стопа, 50 стоп 112 р. 50 к"
3) Чтение корректуры (по 1 р. лист) 10 р. --
4) Переплет (как Вы правильно полагаете, самый простой, но корешковый по 5 коп. экз.) 120 р. --
5) Гравирование портрета государя и карта России 100 р. --
Итого -- около 450 руб. сер. Нужно прибавить еще несколько на мелочные расходы.
Книгопродавцам делается уступка 20% с объявленной цены, потому цена не может быть дешевле 30 к. сер. экземпляр,-- и в этом случае, расходы издания едва покроются расходами всех до одного экземпляров.
Б. Издание в 9 600 экз.
Набор (и печатание) 20 р. за лист 200 р. "
Бумага 200 стоп 450 "
Корректура 10 "
Переплет (по 5 к.) 480 "
Гравирование 100 "
Итого -- 1 240 р. сер. -- расходы издания покрываются ценою в 20 к. сер. при распродаже 4/5 издания.
Разница довольно значительна. Издание в 2 400 экз. можно делать смело без всяких справок, -- 2 400 экз. разойдутся.
Но 9 600 экз. разойдутся только тогда, если министерство государственного имущества возьмет книгу руководством или пособием для своих школ.
Вы не рассчитываете на выгоду от Вашей книги -- и это благородно; но если бы минист. госуд. имущ, взяло ее, то и пользы народу принесла бы книга больше, и Вы могли бы иметь выгоды (о выгодах издателя я не говорю, если бы Тургенев был здесь, он хотя и не имеет много денег, дал бы, сколько нужно; да и теперь, быть может, найдется возможность сделать издание без сношений с книгопродавцами).
Поэтому, прежде нежели приступить к печатанию книги, полезно узнать, возьмет ли ее мин. госуд. имущ.
По счастию, Хрущов (товарищ мин. госуд имущ., ныне управляющий министерством) знаком г. Панаеву, который на-днях переговорит с ним об этом.
Тогда я буду иметь удовольствие вновь писать Вам и передать более положительные известия.
Пока, позвольте сказать мое мнение о предмете, который имеет связь с этим вопросом о мин. госуд. имущ. -- оно, конечно, потребует приноровления книги не к одним помещичьим, но и к госуд. крестьянам.
Чем права тех и других различаются? --Почти ничем, кроме того, что одни подведомы помещику, для других помещика с выгодою для себя заменяют попечительные начальники.
Потому и приноровление книги Вашей к госуд. крестьянам может ограничиться изменениями или вставкою двух-трех фраз.
Согласитесь ли Вы на это?
В других изменениях книга Ваша едва ли нуждается, -- по моему мнению, решительно не нуждается: она и теперь прекрасна, и если Вы при втором издании найдете возможность сделать в ней дополнения и улучшения, то в этом деле, говоря откровенно, Вы лучший судья, и ни от кого не должны слушать советов.
Я не говорил о картинках, которые Вы желали бы приложить к книге -- картинки эти хорошо выбраны и действительно полезны. Но резьба на дереве стоит дорого. Если будет возможность найти картинки (например, из старой "Иллюстрации" или другого издания) задаром или за бесценок, их можно и должно приложить; если же нет и нужно будет их заказывать вновь, то при издании в 9 600 экз. они увеличат цену экземпляра на 5 коп. сер., а при издании в 2 400 экз. -- на 20 коп. -- как Вы думаете об этом?
Кончив эти подробности, конечно интересные для Вас, начинаю собственное свое письмо к Вам (до сих пор я писал то, что мне сказали типографщики, и то, что я думаю, в качестве полуофициального Вашего корреспондента или агента) -- начинаю письмо мое к Вам глубокою признательностью за Ваше, -- позвольте себе сказать: истинно дружеское -- ободрение, которое выражаете Вы к моим различным статейкам. Они действительно заслуживают его тем, что говорят о Белинском и других достойных людях.
Надеждин только наполовину принадлежит к ним, к сожалению он пережил 1836 год -- и последние 15 лет его жизни запятнаны раскольничьими делами -- он помогал известному Липранди; потому-то и бранил его Белинский -- бранил, не совсем ясно говоря, за что бранит -- ясно сказать было нельзя. Умный был человек Надеждин, но, подобно Сперанскому, не устоял против нашей жизни и замарал себя, не умея отказаться от обольщений честолюбия. Горько думать о таких примерах. То же было и с Полевым.
Теперь, конечно, [надо] вспоминать о добре, которое они сделали, потому что перестали они делать зло.
Белинский был не таков. Он действительно был всегда чист.
Биографических сведений о нем я имею мало. Он был сын пензенского лекаря, человека грубого, жесткого и, кажется, пьяного. Кончил курс в пензенской гимназии. Одного из учителей его я встречал. Учитель этот (человек, оглупевший от мошеннической жизни) мог сказать только, что Белинский и тогда "был ядовит". Потом Бел. был в Моск. универ. казенным студентом. Шевырев (тогда бывший отчасти либералом) донес на него как на студента неблагонамеренного (Шев. был уже профессор). Его исключили (исключил Голохвастов, помощник попечителя, тогда управлявший округом, NB автор "Замечаний об осаде Сергиевской лавры"), сообщив во все университеты, чтобы этого неблагонамеренного студента никуда не принимали. До переезда в Петерб[ург] Бел[инский] очень нуждался в деньгах. Нуждался и потом.
В 1843 или 1844 он женился на классной даме, которая была старше его и, как оказалось, имела дурной характер. Семейные неприятности окончательно расстроили его здоровье. Умер он от чахотки, -- и умер, как нельзя более, кстати -- иначе мог бы "попасть под манифест" недавно изданный, -- что и намеревались уже сделать с ним -- но он уже лежал в то время при смерти; потому и нельзя было ничего с ним сделать.
Характер у него был очень мягкий, отчасти даже робкий, он был застенчив и неловок, но стоило только затронуть его, -- тогда глаза начинали сверкать, и он уже делался страшным своему противнику, говорил так же беспощадно, как писал, и молчать не мог уже заставить его никто.
Простодушие было в нем чисто ребяческое: он был наивен и невинен до невероятности.
Все это я говорю со слов Некрасова. Сам я не имел счастья видеть его.
Некрасов боготворит его память, Тургенев также. Вообще из людей, участвующих в петерб. журнал., даже те, которые не любят его (по личным отношениям), не имеют сказать о нем ничего, кроме похвал (исключение остается за Булгариным, Дружининым и Гончаровым). Он имел чрезвычайное влияние на Некрасова, Тургенева и Григоровича, -- это, буквально, его ученики.
Кстати, известно ли Вам, что в 1852 или 1853 году Тургенев сидел в части? Это тоже хорошая черта для истории литературы. Сидел по повелению... за то, что написал несколько слов в похвалу Гоголю за "Мертвые души" и "Ревизора". Это было тогда преступлением. Освобождением своим из части обязан просьбам нынешнего государя, который был, конечно, тогда наследником престола, но сам не мог его освободить, хотя и правил государством, за отсутствием государя, который после посаждения, уехал из столицы.
Но я заболтался.
Нужно кончить, как я начал, деловым образом.
Не будет ли у Вас времени и охоты писать для журналов? -- ближайшим образом я, конечно, говорю о "Современнике". Вероятно, Вы могли бы принести пользу, -- я так сужу по двум Вашим письмам, -- большому письму к Панаеву, которое предшествовало посылке рукописи, и письму, которое имел удовольствие получить я.
Если Вы не расположены быть романистом или нувеллистом (что было бы приятнее всего для Вас, если Вы не чуждаетесь денег) -- то пишите что угодно: письма ли о нашей журналистике, или этнографические очерки, или что угодно другое: вероятно (извините, что я пишу без комплиментов, которых Вам, вероятно, наговорят, когда Вы будете писать) -- вероятно все, что Вы напишете, будет хорошо.
С истинною преданностью имею честь остаться
Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
P. S. Но неужели Вы не хотите иметь выгоды от своей книги? Расчет я Вам написал. Вы легко можете видеть, что некоторые выгоды она должна кому-нибудь принести -- скажите же, какими условиями были бы Вы довольны, если бы издание пришлось делать книгопродавцу.
Ольга Сократовна и я просим Вас, Петр Петрович, дать нам приют у Вашего окна, когда все верноподданные будут смотреть на процессию въезда государя. Можно ли это?
Ваши стихотворения, Николай Алексеевич, получены здесь с неделю назад, -- через два дня не оставалось в книжных лавках ни одного экземпляра из 500, присланных в первом транспорте, а теперь сотни ваших почитателей с нетерпением дожидаются, второго транспорта, чтобы получить Вашу книгу, которою не успели еще запастись.
Сочувствие публики к Вам очень сильное, -- сильнее, нежели предполагал даже я, упрекаемый Вами в пристрастии к Вашим стихотворениям. Восторг всеобщий. Едва ли первые поэмы Пушкина, едва ли "Ревизор" или "Мертвые души" имели такой успех, как Ваша книга.
Мне очень хотелось написать о Ваших стихотворениях. Поэтому я просил Ивана Ив. сказать Дружинину, что я желал бы поместить в "Библ. для чтения" статью о Вас, -- и, не успокоившись на этом, сам был у Друж. с выражением того же желания. Он принял меня, как и сообразно с его правилами, очень любезно, но отвечал, что сам уже написал статью о Вашей книге (это справедливо),-- впрочем, я и полагал, что он не согласится, -- ведь дело идет о принципах, по мнению Дружинина, и было бы изменою этим принципам позволить мне писать в "Библ." о таком предмете, как Ваши стихотворения.
Хотелось бы мне сказать свое мнение о Ваших стихотворениях -- напечатать его негде, потому хотя напишу Вам несколько слов -- третьего дня, тотчас по выходе XI No "Совр.", я принялся писать -- но выходило так длинно, что я бросаю прежнее письмо и пишу вновь, покороче.
Вы находите, что в прежнем письме я преувеличивал достоинство Ваших стихотворений, -- напротив, я выражался слишком слабо, как вижу теперь, перечитав Ваши стихотворения. Такого поэта, как Вы, у нас еще не было. Пушкин, Лермонтов, Кольцов, как лирики, не могут итти в сравнение с Вами.
Не думайте, что я увлекаюсь в этом суждении Вашею тенденциею, -- тенденция может быть хороша, а талант слаб, я это знаю не хуже других, -- притом же, я вовсе не исключительный поклонник тенденции, -- это так кажется только потому, что я человек крайних мнений и нахожу иногда нужным защищать их против людей, не имеющих ровно никакого образа мыслей. Но я сам по опыту знаю, что убеждения не составляют еще всего в жизни -- потребности сердца существуют, и в жизни сердца истинное горе или истинная радость для каждого из нас. Это и я знаю по опыту, знаю лучше других. Убеждения занимают наш ум только тогда, когда отдыхает сердце от своего горя или радости. Скажу даже, что лично для меня личные мои дела имеют более значения, нежели все мировые вопросы -- не от мировых вопросов люди топятся, стреляются, делаются пьяницами, -- я испытал это и знаю, что поэзия сердца имеет такие [же] права, как и поэзия мысли, -- лично для меня первая привлекательнее последней, и потому, например, лично на меня Ваши пьесы без тенденции производят сильнейшее впечатление, нежели пьесы с тенденциею.
Когда из мрака заблужденья...
Давно отвергнутый тобою...
Я посетил твое кладбище...
Ах, ты, страсть роковая, бесплодная...
и т. п. буквально заставляют меня рыдать, чего не в состоянии сделать никакая тенденция. Я пустился в откровенности, -- но только затем, чтобы сказать Вам, что я смотрю (лично я) на поэзию вовсе не исключительно с политической точки зрения. Напротив, -- политика только насильно врывается в мое сердце, которое живет вовсе не ею или, по крайней мере, хотело бы жить не ею.
Не подумайте также, что я увлекаюсь общим мнением -- я люблю противоречить ему, если то возможно. Восторг других возбуждает во мне потребность противоречия, -- но что ж делать, когда другие справедливы? Нельзя же отказаться от своего мнения только потому, что оно разделяется другими.
Не думайте, что мне легко или приятно признать Ваше превосходство над другими поэтами, -- я старовер, по влечению своей натуры, и признаю новое, только вынуждаемый решительною невозможностью отрицать его. Я люблю Пушкина, еще больше Кольцова, -- мне вовсе нет особенной приятности думать: "поэты, которые доставили мне столько часов восторга, превзойдены" -- но что ж делать? Нельзя же отрицать истины только потому, что она лично мне не совсем приятна.
Словом, я чужд всякого пристрастия к Вам -- напротив, Ваши достоинства признаются мною почти против воли, -- по крайней мере с некоторою неприятностью для меня.
Я должен сознаться, что Ваши произведения, изданные теперь, имеют более положительного достоинства, нежели произведения Пушкина, Лермонтова и Кольцова. Но этим, конечно, нельзя удовлетвориться. Надобно желать гораздо большего, -- надобно желать, чтобы мы были принуждены забыть для Вас о Пушкине, Лерм., Кольцове, как для Кольцова забыли о Цыганове и Мерзлякове, как для Лермонтова забыли об Огареве и т. д., как для Гоголя забыли о прежних романах.
Вы имеете все силы, нужные для этого. Только одно может воспрепятствовать Вам быть в поэзии создателем совершенно нового периода -- если Вы будете личные Ваши силы и время тратить на бесплодные и несовершенно основательные сожаления о том, что в прошедшем Вашем не все было расположено благоприятным образом для развития Ваших сил, если Вы предадитесь мысли, что в самом деле не имеете силы быть тем, чем быть назначила Вас натура Ваша, если Вы будете бездействовать в сожалениях и ипохондрии. Конечно, каждому из нас естественно быть недовольным собою, своим прошедшим, думать: "я мог бы быть гораздо лучшим, нежели каков я теперь" и т. п. Быть может, Вы имеете на это несколько более права, нежели другие --но что ж из того? Как Вы ни думайте о себе, а все-таки Вы в настоящем имеете великие силы, и предаваться унынию -- нет причины для Вас.
Вы говорите:
Волшебный луч любви и возрожденья!
Я звал тебя, теперь уж не зову!
Той бездны сам я не хотел бы видеть,
Которую ты можешь осветить...
То сердце не научится любить,
Которое устало ненавидеть.
Лично мне эти стихи очень симпатичны, -- я знаю, что необходимы в жизни минуты уныния, -- но не все имеют основание оставаться в унынии -- или в отчаянии, если хотите более громкого слова, -- как в законном расположении их духа. И Вы не имеете этого права -- с чего Вы взяли, что имеете право унывать и отчаиваться?
Организм Ваш еще крепок, -- как Вы ни думайте о своем здоровье, а Вам суждено еще быть здорову и крепку телом -- только сами не разрушайте своего здоровья ни бесплодным уныньем, ни неосторожностями, -- и Вы будете крепок и бодр физически. Я вовсе не собираюсь скоро умереть, -- но уверен в том, что Вы переживете меня. Полноте, не рассчитывайте на то, что Вам не достанет времени и здоровья для деятельности, и не успокаивайте себя отчаянием.
Или в самом деле Ваше сердце устало ненавидеть? Или в самом деле Вы ничего и никого не любите? Все это ипохондрические мечты. На самом деле, Вы человек со свежими еще душевными силами. Вы когда-то предавались излишествам относительно женщин, -- ну, были развратником, если Вам угодно этого слова, -- но что ж из того? Все-таки очень мало юношей, которые сохранили бы такое чистое сердце, какое сохранилось у Вас, человека, испытавшего все излишества. Немногие способны так глубоко уважать достоинство женщины, немногие способны к такой нежности чувства, как Вы, -- не говорите, что это неправда, -- это ясно для меня из Вашей книги, ясно и из личного знакомства. Какое же право имеете Вы сказать, что Ваше сердце не научится любить? Я взял в пример одно чувство, которое раньше других теряет свою чистоту и свежесть, -- то же самое должно сказать и о всех других чувствах, дающих жизнь поэзии.
Я знаю, что в стихах, которые выписаны, Вы говорите не о любви к женщине, а о любви к людям -- но тут еще меньше права имеете Вы унывать за себя:
Клянусь, я честно ненавидел,
Клянусь, я искренно любил!
ne вернее ли будет сказать Вам о себе:
... я честно ненавижу
... я искренно люблю!
в чем другом, а в холодности Вам не следует упрекать себя. Вы -- апатичный человек! -- да есть ли хотя капля правды в этой фразе! Это все равно, что Дружинина упрекать в пылкости или Гончарова в избытке благородства.
Извините, если я беру смелость говорить подобным тоном, но верьте, меня возмущает мысль о том, что Вы можете смотреть на себя как на человека с изношенным сердцем -- я не хочу знать, много ли было в Вашей жизни волнений и испытаний, от которых мог бы износиться и утомиться другой человек, -- дело идет о настоящем, и довольно того, что в настоящем Вы сохранили редкую свежесть и силу чувства, -- если прежде Вы были лучше и свежее, тем лучше было для Вас, но из того, что прошедшее было хорошо, не следует, чтобы настоящим следовало пренебрегать, -- оно недурно у Вас, даже, быть может, еще чересчур хорошо, -- быть может, Вы будете писать лучше, когда будете холоднее, а теперь Вам грех жаловаться на свою холодность или усталость.
Вы просто хандрите, и главная причина хандры--мысль о расстроенном здоровье. Так постарайтесь же укрепиться физически -- это возможно для Вас, Вы несомненно будете крепок и здоров, если сами будете хотеть того. Пожалуйста, постарайтесь укрепить свое здоровье, -- оно нужно не для Вас одних. Вы теперь лучшая -- можно сказать, единственная прекрасная -- надежда нашей литературы. Пожалуйста, не забывайте, что общество имеет право требовать от Вас: "будь здоров, ты нужен мне".
А чтобы вы не сделались бодр и крепок телом, если того будете хотеть, -- этого не думайте отрицать. Организм Ваш еще крепок. Все Ваше расстройство -- временная болезнь, которая не в силах противиться крепким еще силам Вашего организма. С болезнью пройдет и хандра.
Но довольно об этом. Вы, быть может, уже давно сердитесь. Помните, однако, что на Вас надеется каждый порядочный человек у нас в России. Вы сделали много, -- гораздо больше, нежели предполагал даже я, пока не перечитал Вашу книгу -- но еще гораздо больше Вы сделаете. Силы Ваши огромны и, что Вы ни говорите, свежи. Будьте же здоровы, берегите себя и не освобождайте себя от обязанности трудиться для настоящего сожалениями о прошедшем.
Мне хотелось бы много поговорить о Ваших стихотворениях -- не с политической, а с поэтической точки зрения. А между тем негде напечатать эту статью. В "Современнике" я написал только: "Читатели, конечно, не могут ожидать, чтобы "Совр." представил суждение о ст-хиях одного из своих редакторов. Мы можем только перечислить пьесы, вошедшие в состав изданной теперь книги. Вот их список... Читатели заметят, что многие из этих пьес не были еще напечатаны. Из напечатанных прежде некоторые являются ныне в виде, более полном. Из тех, которые не были еще напечатаны, приведем здесь: "Поэт и гражданин", "Забытая деревня", "Отр. из пут. гр. Гаранского". Я даже не сказал ни одного слова о сочувствии публики, чтобы не говорили: сами себя хвалят!
Вульф хочет послать Вам Вашу книгу и IX, X, XI NoNo "Современника". Напишу Вам несколько замечаний в объяснение состава последнего нумера, -- о первых двух я уже писал.
Словесность очень пестра -- что ж делать? Лучших материалов не было, и надобно было заменять качество количеством. Толстой сам везет свою "Юность" -- он будет здесь на-днях. Григорович не прислал еще ничего. Островский болен попрежнему. Что ж было делать? Стихотворений особенно хороших также не было -- опять количество вознаграждает за качество. Трудно было изво-ротиться с No XI -- по-моему, он плох, -- но читатели находят, что хорош, -- в самом деле, "Отеч. зап." и "Русский вестн." дали последние нумера решительно пустые -- в "Отеч. зап." ровно ничего нет, в "Р. в." только "Губернские очерки" Щедрина (Салтыкова, автора "Запут. дела") -- это вроде "Воспоминаний чудака" Селиванова, которые напечатаны в No XI "Совр.". -- Заметки Берга на одну каплю получше его прежних заметок -- впрочем, публика находила и прежние интересными. "Картины из русского быта" Даля почти все из рук вон плохи, но публика находит, что они недурны. Кроме "Крымских заметок" Берга, "Воспоминаний" Селиванова, "Картин" Даля, "Из-за границы" Фета (последнее порядочно для Фета -- для другого было бы плохо) -- в "Совр." No XI напечатаны 8 стихотворений А. К. Толстого, 2 Фета, 2 Грекова, 2 Вл. Павлова (неизвестный молодой человек; напечатанные пьесы очень недурны), 1 Гербеля: из Шиллера (этого, пожалуй, лучше бы не печатать, -- но так и быть, если уж напечатано). На публику первый отдел книжки производит хорошее впечатление, на меня скверное. Но лучшего ничего не было в руках.
В II отделе моя статья 2-ая о Лессинге и Северцова "Сельская община" -- разбор мнений Чичерина, написанный основательно. В критике 8-ая статья моих очерков, -- о Белинском; в следующей книжке будет окончание. (Потом буду писать (в следующем году) о Соллогубе, повестях Тургенева.)
В "Смеси" -- записки о Малмыжском уезде (та самая статья, которую Вы помните, и действительно статья очень хорошая) биб-лиогр. записки Лонгинова, "История Англии" Маколея, -- вероятно, это понравится, -- если понравится, будем продолжать переводить. В заметках о журналах -- панегирик Дружинину, новому редактору "Библиотеки" -- я написал это с двумя целями так обширно и витиевато: 1) Чтобы доказать Вам мою приверженность к Друж. 2) Чтобы был контраст между похвалами "Совр-а" улучшениям "Библиотеки", радостью нашею будущим его успехам и между зложелательством "Отеч. зап." к "Совр." -- потому что за похвалами "Библиотеке" следует в моих заметках суровое осуждение "Отеч. зап.", поместившим в No X грязную выходку такого смысла, что писатели, обязавшиеся печатать исключительно в "Совр." -- люди бесстыдные и бесчестные. На это нельзя было не отвечать; я отвечал с такою жестокостью, которая превзойдет все ожидания "Отеч. зап.".
Кстати, в XI No "Отеч. зап." продолжаются выходки против моих статей -- на это я не буду отвечать, как и вообще не буду отвечать на то, что касается лично только меня. Потому в XII No "Современ." "Заметки о журналах" не будут заключать полемики. Мне действительно не хотелось начинать и не хочется продолжать полемики. Но когда надобно защищать Григ., Остр., Толст, и Тург. -- я буду писать с возможною ядовитостью и беспощадностью -- кроме журнальных соображений тут есть и нравственная причина: как сметь чернить такого благороднейшего человека, как Тургенев? Это низко и глупо. Да и Григ., Толстой имеют права на уважение, и защищать их -- обязанность добросовестности, а не один расчет. Мне бы хотелось, чтобы они выиграли, вследствие нападений "Отеч. записок", и сколько у меня достанет уменья, постараюсь об этом. Но, повторяю, полемику буду и начинать и продолжать только по необходимости, а не по собственной охоте, хотя в натуре моей и есть расположение к спорам и разрушению высокомерных притязаний. Чтобы не казалось, будто "Совр." оскорбляется только из-за расчета, возникающего по сотрудничеству Гр., Остр., Тол. и Тург., -- чтобы видно было, что он равно не позволит унижать своих сотрудников, все равно, известны или безвестны они, я отвечал и на глупую статью Галахова, неприличным и довольно подлым образом сделавшего выходку на 43 страницах (в той же книге "Отеч. зап.") против статьи Лайбова (Добролюбова) о "Собеседнике" -- Галахов превозносит Екатерину -- ему доказано, что статья его глупа. Не отвечать ему (казалось мне) значило бы навести подозрение, что мы, вступаясь за Григор., Остр, и проч., вступаемся только за свои выгоды, -- потому я и поместил защищение Лайбова.
Иностр. известия составляет Сераковский -- если помните, Вы встретили его у Вашей сестры. На первый раз, он составил Ин. изв. не совсем искусно -- но будет полезным сотрудником как человек неглупый и образованный!
У меня с Лессингом недостает времени на составление Ин. изв. -- то есть, достало бы, если б я был спокоен; но когда бы Вы знали, что я пережил в последние полутора месяца, Вы подивились бы, что я мог написать хотя одну строку в это время. Скажу только, что чем больше живу на свете, тем больше убеждаюсь, что люди, правда, безрассудны, делают вздор, глупости, -- но все-таки в них больше хорошего, нежели дурного. В успокоение Вам скажу, что неприятности эти имели источником не литературу и касались только лично меня, никого больше. Еще больше прежнего убедился я, что все учреждения, ныне существующие, глупы и вредны, как бы благовидны ни были, все это глупо; любовь, дружба, вражда -- все это если не чепуха, то имеет следствием чепуху. А человек все-таки хорош и благороден, все-таки нельзя не уважать и не любить людей, по крайней мере, многих людей.
Однако оставлю эту тему, -- Вам нужно знать не мои рыцарские подвиги, а дела "Совр.". В XII No "Совр." необходимо поместить "Лира", -- иначе Дружинин смертельно оскорбится. Кстати, о Друж.: он будет в "Библ." защищать свободное творчество и беспощадно разить таких безумных, как я. На это есть намеки даже в объявлении его о подписке на 1857 г. Тем не менее, я питаю к нему самую нежную дружбу, и стрелы его, конечно, не так остры, чтобы возбуждать во мне потребность ответа. С "Совр." он хочет хранить приязнь, негодуя исключительно на меня, -- ну, пусть негодует, а я всегда буду отзываться о нем хорошо при всякой возможности.
На-днях приедет Толстой и привезет "Юность" для 1-го No "Совр.". Я побываю у него, -- не знаю, успею ли получить над ним некоторую власть -- а это было бы хорошо и для него и для "Совр.".
Тургенев в конце ноября обещался прислать "Нахлебника". Когда будете писать ему, скажите, что я глубоко благодарен ему за одобрительные слова его обо мне, переданные мне Колбасиным.
Итак, в XII No будет "Лир", в No 1 "Юность" (вероятно, часть 1-ая -- говорят, эта "Юность" довольно велика) и "Нахлебник".
Кстати. В X No -- 34 листа, в XI 3372 -- эти книжки заметно толсты; в XII будет ровно 30 л., чтобы не увеличивать расходов.
Стихотворение Фета, Вами присланное, получено уже по выходе XI No.
Третьего дня вышли повести Тургенева. Издание хорошо. Цена 4 р.; Анненков продал все издание (3 000 экз.) Базунову за 8 000 р., и имеет 3 500 р. выгоды. Что за охота была Тургеневу лишаться этих денег? Книга идет хорошо.
Но Ваши стихотворения идут лучше всего -- лучше Гоголя. Давыдов говорит, что в феврале все издание будет распродано до последнего экземпляра, так что к пасхе хотя[т] печатать 2-ое издание.
Правило Ваше -- чтобы в каждой книжке отдел "Словесности" и переводных романов имел не менее 15 листов, соблюдается.
"Указатель" почти готов, -- в нынешнем месяце начнут его печатать, -- потому в нынешней книжке в объявлении уже сказано о нем.
Присылайте Вашу статью: "Десятилетие "Современника" -- я не знаю, почему, но Вас узнают даже в мелких журнальных статьях и, конечно, восхищаются, так что, пожалуйста, кончайте эту статью и присылайте поскорее. Она, наверное, произведет очень хорошее впечатление в первой книжке.
Надобно также просить у Вас для No 1-го стихотворений -- пожалуйста, пришлите их: ведь Вы хотели за границею писать больше, нежели здесь.
Судя по всей вероятности, подписка на следующий год будет больше, нежели ныне, и значительно больше. У "Совр." только один соперник "Русский вестник"; "Отеч. зап.", вероятно, будут иметь меньше подписчиков, нежели в прошлом году, "Библ." едва ли слишком много выиграет от редакции Друж., хотя несколько выиграет, как видно. Здесь основываются два новые журнала -- "Русское слово", заменяющее собою умирающий или умерший "Пантеон" -- журнал будет до крайности пошлый и глупый -- и ."Критическое обозрение" -- которое, вероятно, не будет иметь успеха. Издатель "Русского слова" -- бездарный князь Кушелев, богач, дававший деньги Кони за печатание его повестей; издатель "Критического обозрения" -- некто Разин, бывший редактором "Детского журнала", человек, говорят, неглупый, чему я мало верю.
Будьте здоровы, Николай Алексеевич, -- это главное. Вас ожидает великая слава, какой не имел еще никто из русских поэтов, ни сам Пушкин. Это верно. Заботьтесь же о своем здоровье, -- оно нужно для русской литературы. Вы отвечаете за Ваше здоровье перед русским обществом. Теперь Вы дали нам книгу, какой не бывало еще в русской литературе, -- но Вы обязаны дать нам еще гораздо больше -- будьте же здоровы.
Истинно, у Вас огромный талант, -- я не умею и сказать, есть ли что не возможное для Вас, есть ли высота, недоступная для Вас.
До следующего месяца; простите, если я говорил что-нибудь неловкое -- правда не всегда бывает ловка и прилична, -- но Вы занимаете в литературе такое положение, что Вам должно выслушивать правду: Вы отвечаете перед русским обществом за употребление Ваших сил. Будьте же здоровы.
P. S. Ваш Василий был очень обрадован тем, что Вы его помните. Он, видно, любит Вас искренно.
Вчера вышла декабрьская книжка "Современника", и я опять принимаюсь писать Вам, Николай Алексеевич.
Прежде всего я должен сказать Вам, что различные толки и т. п. по поводу Ваших стихотворений далеко не имеют той важности, какую готовы им приписывать иные люди. Месяца два-три, и все успокоится. Вообще, дело не так ужасно, как думают легковерные, хотя и не вовсе приятно. Через два-три месяца все забудется и успокоится.
"Состав XII-ой книжки таков, что может успокаивать Вас. В "Словесности" помещен "Лир" Дружинина. Перевод действительно хорош. В "Науках" -- мой "Лессинг" (будут еще три статьи, если не надоест публике, а если надоест, то сокращу эту историю) и небольшая статейка Стасова "О голландской живописи" -- недурная. В "Критике" -- конец моих "Очерков" и моя статейка о "Детстве", "Отрочестве" и "Военных рассказах" Толстого, написанная так, что, конечно, понравится ему, не слишком нарушая в то же время и истину. В "Смеси" -- окончание "Малмыжского уезда" Осокина и "История Англии" Маколея. Переводный отдел -- "Очерки Лондона" Теккерея.
Вообще книжка хороша.
Первая книжка на следующий год будет, вероятно очень хороша. В ней будет "Юность" Толстого, -- вся, если Островский не пришлет своей повести, или половина, если получим во-время повесть Островского. Для "Наук" есть статья Соловьева -- 1 1/2 листа, так что и мне нужно написать еще листа 2 "Лессинга". Для "Критики" В. П. Боткин (который здесь) написал "Фет и Огарев". В "Смеси" будут "Святочные рассказы" Диккенса и "Ист[ория] Англии" Маколея.
На февральскую книжку Тургенев хотел прислать "Нахлебника". Григорович также, вероятно, пришлет что-нибудь.
Таким образом, я успокаиваюсь относительно важнейшего -- отдела "Словесности". Все остальное легко получается или пишется, так что можно быть довольну настоящим.
Кстати о Толстом. По совести, "Юность" должна быть несколько хуже "Детства" и "Отрочества", -- я сужу по первой половине, которую прочитал. Но все-таки вещь недурная. Хуже то, что он не любит Ив[ана] Ив[ановича], -- напишите ему что-нибудь для пробуждения его ревности. Я не имел еще случая сойтись с ним, но Боткин говорит, что он исправляется от своих недостатков и делается человеком порядочным. На-днях я увижу его у Боткина, который попрежнему благоволит ко мне, чему я рад.
Еще о Тургеневе. Не знаю, писали ли Вам о глупой выходке, которую сделал против него Катков в объявлении о подписке на "Р[усский] вестник". Смысл выходки таков: Тург[енев] обещал "Р[усскому] в[естник]у" повесть -- манил обещаниями до самого отъезда: тогда в "Совр[еменике]" явился "Фауст" -- вероятно, те самые "Призраки", которые обещаны были "Р[усскому] в[естник]у", и "Современник]" объявил об исключительном сотрудничестве Т[ургенев]а. Это написано с глупою оскорбительностью. По-моему, Т[ургенев] должен был послать "Р[усскому] в[естнику]" обещанную повесть и сказать, что он прекращает всякие личные отношения с людьми, оскорбившими его не как писателя, а как человека. Я не знаю, приятна ли будет Вам вражда с Катковым, потому пока удержался от ответа, но, признаюсь, оскорблен обидою Тургеневу более, нежели обидою, которая была бы нанесена мне самому. Пусть бранят, кого хотят, но как осмелиться оскорблять Тургенева, который лучше всех нас, и, каковы бы ни были его слабости (если излишняя доброта есть слабость), все-таки честнейший и благороднейший человек между всеми литераторами? Отрадно, по крайней мере, что публика приняла его сторону против Каткова, -- конечно, публика предполагает, что Тург[енев] и не имел мысли изменить обещанию дать одну повесть в "Р[усский] вестник". Потому я от всех слышал: "Р[усский] в[естник]" не имел права высказывать сомнение в честности Тург[енев]а.
Далее нового ничего нет. На этой неделе, увидевшись с Толстым, я напишу Вам еще письмо.
Присылайте обещанную статью "Десятилетие "Современника" и Ваших стихов. Мы будем ждать Вас летом, -- теперь дела идут хорошо и без Вас. Главное, не беспокойтесь понапрасну и заботьтесь о своем здоровье.
Истинно преданный Вам
P. S. В первой книжке будут три стихотворения Фета и одно Майкова, порядочное. "Указатель" на-днях начнут печатать. Подписка, по всем соображениям, будет хороша. Новых журналов пока нет. Из прежних "Р. в." один может считаться соперником, -- "Б. для чт." и "От. з." не соперники. Стало быть, увеличение числа читателей должно принести пользу главнейшим образом "Современнику". Будьте же спокойны и здоровы.
Жена моя, увидев это письмо, вздумала приписать два слова. Она, видите ли, в восторге от Ваших стихотворений.
Чтобы оправдать перед Вами свое письмо, начинаю объяснением дела, заставляющего меня беспокоить Вас.
Колбасины сказали мне, что у Вас есть совершенно готовая первая часть романа "Два поколения". "Современник" не имеет ничего для 2-ой и 3-ей книжек. Только Вы можете спасти его от крайнего затруднения. Умоляю Вас: пришлите Ваш роман (если рукопись у Вас в Париже) или попросите Вашего дядюшку выслать его в Петербург (если он в деревне).
Вот сущность дела. Теперь подробности.
Григорович и Островский с сентября месяца обещаются прислать свои повести, -- каждый месяц повторяется это обещание, и каждый месяц исполнения все еще нет. Теперь Григорович обещает на 3-ью книжку выслать рассказы, -- Островский тоже говорит о 3-ей книжке -- из этого надобно заключать, что и к 3-ей книжке ничего не будет. Толстой, напечатав "Юность" в No 1 "Совр[еменника]" и две повести в декабрьских книжках, -- одну в "Библ[иотеке] для чт[ения]", другую в "Отеч[ественных] зап[исках]" -- конечно, не будет иметь ничего готового в течение нескольких месяцев.
-- Словом сказать, "Соврем[енник]" должен взывать к Вам, Иван Сергеевич, как Гретхен в "Фаусте".
Hilf, rette mich {Помоги, спаси меня... -- Ред.}...
Колбасины говорили, что Вы отложили печатание "Двух поколений" потому, что какой-то аристарх не одобрил этого романа -- Иван Сергеевич, Вам грех слушать суждение какого бы то ни была аристарха, -- Вы поставлены силою своего таланта выше всех подобных оценок. И разве аристархи не всегда почти несут чепуху? О них в свящ. писании говорится: "Мерзость господеви глаголы их, яко исполнися лжи гортань их, неправда же глаголет устнама их". Мнение публики, -- это так, им должен дорожить писатель, -- публика и в заблуждениях своих все-таки бывает близка к истине, по крайней мере, к какой-нибудь стороне истины -- но Вам слушаться какого-нибудь аристарха! Да что такое эти аристархи перед Вами?
Вы слишком добры, слишком уступчивы.
Вы должны знать, что по натуре своего таланта и другим качествам Вы не можете написать вещи, которая не была бы выше всего, что пишется другими, не исключая и Вашего protégé Толстого, который будет писать пошлости и глупости, если не бросит своей манеры копаться в дрязгах и не перестанет быть мальчишкою по взгляду на жизнь.
Я уж бранюсь -- такая натура у меня. Мне досадно, что Вы по своей доброте не обрываете уши всем этим господам нувеллистам и всем этим господам ценителям изящного, которые сбивают с толку людей подобных Толстому -- прочитайте его "Юность" -- Вы увидите, какой это вздор, какая это размазня (кроме трех-четырех глав) -- вот и плоды аристарховских советов -- аристархи в восторге от этого пустословия, в котором 9/10 -- пошлости скука, бессмыслие, хвастовство бестолкового павлина своим хвостом, -- не прикрывающим его пошлой задницы, -- именно потому и не прикрывающим, что павлин слишком кичливо распустил его. Жаль, а ведь есть некоторый талант у человека. Но -- гибнет оттого, что усвоил себе пошлые понятия, которыми литературный кружок руководится при суждениях своих.
Еще раз извините, что я бранюсь -- но досадно вспомнить об этих аристархах. Единственным судьею, голос которого должен уважать поэт, надобно признавать публику.
Ради бога, не колеблясь печатайте все, что напишете, -- и пришлите "Два поколения" для спасения "Соврем[енника]" -- публика рассудит между Вашим романом и златыми изречениями наших литературных мудрецов.
Вам останавливаться мнениями этих тупцов!
Лучше когда-нибудь опишите нам их златую мудрость, как Вы некогда хотели сделать.
Д. Я. Колбасин, вероятно, пошлет Вам вырезку из "Моск[овских] ведомостей" No 152, где ответ Каткова на Ваше письмо. Я с своей стороны посылаю однако эту вырезку и кроме того корректуру "Совр[еменника]" -- в том виде, как я изложил было это дело. Панаев -- по совету Боткина -- не хотел перепечатывать Вашего письма. Я пристыдил их. Но по слабости характера, сделал уступку--написал о подлости Каткова умереннее, нежели хотел бы. Им и то показалось слишком резко. Они вычеркнули большую часть -- как видите -- (красный карандаш -- это их вычерки) -- я опять уступил, не зная, убеждены ли Вы в справедливости Вашего дела так, как я, -- ведь я не знаю, может быть, Вам тоже кажется, что Катков отчасти прав -- так готовы были думать эти господа, -- они похожи на флюгер, вертящийся туда и сюда, куда случится.
Вот истинно люди, о которых опять свящ. писание говорит: "упасеши я (т. е. их) жезлом железным" -- у нас нужна еще в литературе железная диктатура, перед которою бы все трепетало, как перед диктатурою Белинского.
Флюгера, флюгера, и Ваш Боткин первый и самый вертящийся из этих флюгеров, -- он хуже Панаева -- трус, и больше нежели трус -- жалчайшая баба.
Они боятся Каткова -- они думают, что честный человек может бояться гласности, они воображают, что за Каткова может быть общее мнение, ежели он станет вынуждать на ответы. Не знаю, как Вы об этом думаете -- быть может, они уж написали Вам, что Вы неправ -- но я клянусь Вам, что если бы от меня зависело, -- если б я был уверен, что Вы настолько тверды в убеждении о Вашей правоте, насколько тверд я, -- я не так бы отвечал Каткову, я напомнил бы нынешним нашим читателям времена Полевого и Надеждина -- не примите это за хвастовство, -- нет, не всякое дело и не каждого человека можно защищать так, чтобы покрыть нравственным позором его хулителей -- я не берусь защищать ни Толстого, ни Островского, -- но во многом я готов защищать Григоровича -- каков бы он ни был, он честный человек, -- готов защищать его, как человека, --
но -- когда кто дерзнет сказать что против Вас, мое сердце негодует -- Вы (кто Вас знает?) может быть, не цените себя, -- но другие ценят Вас -- и мое кровное убеждение: кто осмеливается сказать против Вас, как человека, хотя одно слово, тот должен быть покрыт нравственным позором, как человек, решившийся на гнусную клевету.
Я Вас спрашиваю: разве Вы не честный человек, как человек?
Ну, а от себя я прибавлю: если кто составляет честь нашей литературы, так уж, конечно, Вы.
Оскорбить Вас! -- да это значит оскорбить нашу литературу!
Уверяю Вас, что если Катков осмелился сказать против Вас, он действительно выказал себя человеком подлым.
Простите, что я пишу Вам все это.
Я имею на то одно право:
убеждение, что такого человека, как Вы, никто не может оскорблять безнаказанно.
Публика разделяет это убеждение.
Катков, как видите, упирается на глупую приписку Панаева, что каждый из четырех контрагентов сделал оговорку только относительно одной повести.
Пусть же за эту глупость и отвечает Панаев.
А Вам какое дело? Вас не было здесь, когда печаталось объявление "Современника" с этою припискою.
О, я разобрал бы по слову весь ответ Каткова и клянусь Вам" не поздоровилось бы ему. Не пришла бы никому охота подражать ему -- дело это осталось бы пятном на его имени. Не потому я уверен в этом, что верю в свои силы, а потому, что верю в совершенную правоту Вашего дела.
Он напечатает Ваши письма? -- Пусть; в них не может быть ничего такого, что могло бы оправдать его подлость.
Однако Вы, может быть, сердитесь на мою излишнюю ревность -- как хотите, но -- я говорю Вам как один из читателей, как представитель тысячи тысяч читателей:
Кто поднимает оружие против автора "Записок охотника", "Муму", "Рудииа", "Двух приятелей", "Постоялого двора" и т. д. и т. д.
тот лично оскорбляет каждого порядочного человека в России.
Вы не какой-нибудь Островский или Толстой, -- Вы наша честь.
Простите же. Вы, вероятно, найдете тон этого письма неприличным -- все равно, -- пусть оно покажется неловким, неуместным, -- все равно.
Простите и помните одно:
Веруйте в себя, и не смущайтесь толками людей трусливых и подловатых, каковы многие из наших литературных авторитетов. Публика всегда и во всем за Вас. Она чтит Вас.
P. S. На-днях пишу к Некрасову, чтобы он просил Вас о присылке "Двух поколений".
Вот Вам представляется случай исправить упущение, в котором Вы раскаивались -- именно, съездить в лавру к отцу Иоанну с Вашими корректурами, -- потрудитесь, ради бога, -- мне, ей-богу, некогда совершенно и потому я прошу Вас об этом. Попросите отца Иоанна на сверстанных листах подписать (на каждом особенно) свое разрешение; также подписать приписку о мистерии гр. Уварова -- этот лист еще не был у него.
-- Лажечников, видите ли, сомневается в том, что дух[овный] ценз[ор] подписал Вашу статью.
P. S. Если же Вы не расположены ехать в лавру, то возвратите мне корректуры, я отвезу их.
Прежние корректуры я оставляю у Вас на случай, если Вы поедете в лавру -- Иоанну надобно показать их.
Не трудитесь отправляться к цензору: я ныне вечером был у него, и оказалось, что мне переврали, сказав, что он затрудняется пропуском Вашей статьи. Вовсе нет, он пропускает ее и без всяких объяснений.
Вчера утром получил я Ваше письмо из Парижа, а ныне утром пишу ответ -- похвалите хотя за эту аккуратность Вашего преданнейшего слугу, потому что ни за что другое, при всем желании моем и Вашем, похвалить нельзя меня.
Я спрашивал о 2-м издании Ваших стихотворений у секретаря Ценз, комитета, Ярославцева. Он говорит, что теперь не позволят: это именно сказано в предписании министра: "2-го издания не позволять". -- "А если исключить те стихотворения, которые были главнейшею причиной суматохи?" -- "Все равно, теперь еще не позволят, дело слишком свежо". -- "А когда же позволят? Летом позволят ли?"
-- "Это вероятно", -- сказал он.
Из разговора с ним узнал я, что перепечатка стихотворений в "Совр.", действительно, имела дурное влияние на это дело, -- теперь вижу, что я кругом виноват...
В отрывке, Вами присланном, цензурный комитет зачеркнул следующие слова, и стихи (то, что подчеркнуто).
Ни горя, ни отрад не жди,
Отдайся весь во власть господню...
Свинья увязла в подворотню.
(по причине близости свиньи).
Молчи, фанатики они...
Но есть и там свои могилы,
Но там напрасно гибнут силы...
Подчеркнутое выброшено цензурою.
Вы написали: "если хоть одно слово выкинут, то не печатать" -- потому стихотворение и осталось ненапечатано, что жаль -- лучше бы напечатать.
Все, что Вы пишете о недостатках "Современника" (последн[их] нумеров) -- моих и других статей, -- совершенно справедливо. Но Вы прибавляете, что это дело прошлое, и лучше подумать о будущем, нежели о том, чего уже изменить нельзя.
Я был ободрен тем, что Вы находите нужным для будущего то, что нужным казалось и мне, но чего я не приводил в исполнение отчасти по нерешимости бросить рутину, отчасти и потому, что у меня почти не было нравственной возможности писать в последние месяцы.
Сначала скажу несколько слов о последнем обстоятельстве, в объяснение дела.
Вы, может быть, помните, что я свою жену люблю, -- помните, может быть, что первые роды были очень трудны, сопровождались разлитием молока и т. п. Доктора говорили, что это может повториться при вторых родах и иметь следствием смерть. Поэтому я и располагался удовольствоваться одним потомком, -- но как-то по грехам нашим -- против моей воли, оказалось, что у нас готовится еще дитя -- Вы вообразите, какими сомненьями за счастливый конец глупого дела я мучился -- последний месяц, когда я несколько сохранял спокойствие, был сентябрь, -- а с октября чорт знает, какое унылое ожидание спутывало у меня в голове все мысли, -- так прошло около четырех месяцев -- писал, что мог, но мало, -- верите, двух слов не мог склеить по целым неделям, -- раза два даже напивался пьян, что уж вовсе не в моих привычках. Только вот в последние дни, когда все кончилось хорошо и жена уже ходит, стал я похож на человека. А то было скверно и в голове и на душе. Хорошо, что эта глупая история кончилась.
Все это для объяснения. Теперь буду работать, конечно, больше. На 3-ью книжку напишу листов 7, -- тогда как прежде едва писал половину. Теперь к делу.
Вы говорите, что "Р. вестник" лучше "Соврем." (кроме беллетристики) -- это так. Но чтобы улучшить журнал, меня одного, конечно, мало. Нужны посторонние статьи по наукам и т. п. -- это требует лишних расходов -- до какой степени можно увеличивать расходы на науки и смесь при 4 000 подписчиков? Напишите об этом, пожалуйста. Вы знаете, что я очень робок в подобных соображениях. По 50 р. с. ведь необходимо платить, чтоб иметь хорошие оригинальные статьи от посторонних людей, -- иному, быть может, понадобилось бы заплатить и больше.
Не говорите об экономии, -- это подразумевается само собою, что соблюдать ее необходимо. Но считаете ли Вы возможным увеличить, для улучшения отдела наук (который в таком случае должен расшириться в объеме), годичную цену оригинала на 1 500 или 1 200 рублей сер.? Без хороших оригинальных статей ученый отдел журнала ныне не завлечет, -- переводные и компилированные статьи не заменят их.
Во всяком случае, согласитесь ли Вы на увеличение расхода или нет, можно (и мне казалось бы полезно) произвести такого рода изменения.
По отделу "Словесности" помещать только повести и стихотворения и проч. или действительно очень хорошие или с громкими именами, -- пусть от этого иная книжка будет иметь только 3--4 листа оригинальной словесности, -- лучше поместить перевод, нежели оригинальную посредственную повесть. По возможности избегать этого баласта, чтобы в журнале не было бросовых листов. Вообще не очень стесняться, относительною величиною отделов -- пусть иной раз преобладает беллетристика, иной раз серьезный отдел -- все равно, лишь бы только не было баласта.
Критику и библиографию нельзя ли соединять в один отдел? Впрочем, это все равно. Важнее то, чтобы писать только или о книгах, производящих эффект, или о таких, которые дают случай написать что-нибудь заслуживающее прочтения. Пустых и мелких разборов не писать, -- сказать о трех-четырех книгах, и довольно. Но главное, чтобы пустых статеек только для наполнения отдела не помещать. Беллетристическая сторона библиографии была до сих пор главное; теперь нужно отстранить ее на второй план и более писать о серьезных книгах живого содержания.
"Смесь" слишком часто наполнялась незначительными статьями и вообще располагает к помещению их. Потому ее сократить в пользу наук. Иностранных фельетонов не нужно в каждой книжке -- обыкновенно это баласт.
Н. Чернышевского.
240
А. С. ЗЕЛЕНОМУ
26 сентября 1856 г.
241
П. П. ПЕКАРСКОМУ
[Конец сентября 1856 г.]
Ваш покорный слуга Н. Чернышевский.
242
Н. А. НЕКРАСОВУ
5 ноября 1856 г.
Ваш Н. Чернышевский.
243
Н. А. НЕКРАСОВУ
5 декабря 1856 г.
Н. Чернышевский.
244
И. С. ТУРГЕНЕВУ
7 января 1857.
Милостивейший Государь, Иван Сергеевич,
Ваш Н. Чернышевский.
245
П. П. ПЕКАРСКОМУ
[Январь 1857 г.]
Любезнейший Петр Петрович,
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
246
П. П. ПЕКАРСКОМУ
[Январь 1857 года.]
Петр Петрович,
Ваш преданнейший Чернышевский.
247
Н. А. НЕКРАСОВУ
7 февраля 1857 г.
Николай Алексеевич,