Письма 1838-1876 годов
ы не повторятся, будьте спокойны.
Очень обрадовало меня известие (в Вашем письме к Ив. Ив. Панаеву), что Вы, Николай Алексеевич, уговорили Тургенева прислать "Нахлебника" на 3-ью книжку и заняться обработкою романа. Без "Нахлебника" и 3-я книжка была бы так же неудовлетворительна, как 2-ая. Вот состав этих двух нумеров:
No 2. "Охота на Кавказе", Н. Н. Толстого -- та хваленая охота, о которой полгода кричали его брат и Дружинин и проч. Пустая и плохая вещь, мне кажется, эта "Охота", -- во всяком случае, публике не понравится. Если бы этот H. H. Т. не был брат А. Н. Т., не стоило бы и печатать, -- подражание Тургеневу, -- вероятно, и Аксакову (я не читал "Зап. ружейн. охотн.", потому и не знаю, верно ли говорят, что они также отразились на H. H. Т., но подражание Тургеневу несносно ярко кидается в глаза).-- Комедия Островского "Праздничный сон до обеда" -- достоинством равная его пьесе в "Р. вестнике" (заглавие которой я забыл, -- но Вы ее помните) -- то есть талант виден в ведении разговора, языке и т. п., но сама пьеса ничтожна, -- но все-таки, слава богу, что она поместилась в 2 No (кстати: Остр, отдал в "Р. беседу" (по условию контракта) драму "Минин и Пожарский" -- воображаю, что это [за] поразительная нескладица, хотя иные из слышавших ее в Москве и говорят, что это удивительно хорошо. -- Ост-му ли, с его понятиями и его знанием старины, написать драму из XVII века?) Наконец, записки Фета, статья 2-ая -- не знаю, читали ль Вы их? -- пусто, иной раз пошло, иной раз и не совсем глупо.
"Науки" -- Пекарского "Мистерии до Петра и при Петре" статья 1-ая -- другого ничего не было, я не успел написать "Лессинга", -- ученое достоинство "Мистерии" имеют, -- все из рукописей, почти все новые факты, но, конечно, не эффектно, -- порядочно, не больше. -- Моя статья о Боткине, -- библиографию также писал я,-- (в прошлом месяце, т. е. No 1, писал Пыпин -- отчасти потому и показалось Вам скучно). "Смесь": Маколей (рассказы из ист. Англии) -- т. е. перевод, с ничтожными выпусками, и то только скучных для русск. читателя мест -- статьи эти очень нравятся публике; но объем их, если продолжать так, будет страшен: 10 печати, листов из каждого тома, а томов -- 7 (и еще, вероятно, выйдут 2 в этом году) -- я думал бы, что так как нравятся они публике, то пускать побольше -- 4 или 5 листов в книгу, -- пока не надоест читателям, -- тогда можно и сжать, чтоб скорее расквитаться. -- Статья о Китае из сочинения Гюка (книга хорошая; но Китай не слишком-то кажется мне привлекателен,-- выйдет 3 статьи). Рассказы мистрисс Гаскелль (ее роман "Юг и Север" переведен в "Р. вестнике"; в Англии он наделал шума; рассказ 1-ый так себе, 2-ой и 3-ий недурны). -- Вообще вторая книжка очень неудовлетворительна: комедия Остр, единственное (и плохое) ее украшение.
3-ья книжка будет хороша, если пришлется "Нахлебник". -- Григорович написал для этой книжки три рассказа, маленькие, под общим названием "Очерки соврем, нравов". Из них первый положительно хорош, два другие недурны, -- рассказ живой и легкий. Кроме того, статейка Селиванова, вроде его "Провинциальных воспоминаний", -- плохо, разумеется, со стороны таланта и ума, но эффектно и выгодно по своей резкости. В "Науках", кроме окончания Пекарского, мой "Лессинг". В критике, о письмах Алексея Михайловича, постараюсь (без упоминания о славянофилах, которые надоели и опошлели в один год) сказать о допетровской Руси разные вещи, имеющие отношения к нашему времени. В заметках о журналах буду говорить между прочим об "Экономическом указателе", новом журнале Вернадского -- постараюсь коснуться чего-нибудь живого.
К сожалению, связался я с Лессингом, когда можно бы писать о чем-нибудь другом, -- а теперь не хочется бросить без конца. Все эти Лессинги и Краббы и т. п. были хороши два года тому назад. В следующем месяце (No 4) постараюсь написать или о Штейне (то есть освобождении крестьян и тому подобное в Пруссии) или о железных дорогах, в объяснение условий наших дорог по обнародованному теперь указу.
Как только разделаюсь с Лессингом, стану писать постоянно о более живых предметах -- или даже не лучше ли отложить Лессинга? Ведь будет еще три статьи -- их пока читают и хвалят даже, но все-таки в сущности это вздор. Выгоднее говорить о чем-нибудь другом посовременнее.
Пишу мало к Вам на этот раз, -- потому что нужно побольше написать для "Соврем.".
Простите, до выхода книжки.
Будьте здоровы. Ваш преданный
P. S. Ваше стихотворение будет в No 3-ем, так как Вы согласны печатать его с выпусками.
Львов (который написал разбор "Чиновника" соллогубовского) обещал Ив. Ив-у рассказы, вроде Щедрина -- это хорошо, даже очень хорошо -- вероятно, таланта у него будет больше, нежели у Щ[едрина], который такового совершенно не имеет. Но когда он даст эти расказы? Успеет ли к 4-му No? Хотя бы и успел, все-таки необходим роман Тургенева.
Прошу вас засвидетельствовать Ив. Сергеевичу мое душевное уважение.
Л. Н. Толстой теперь, вероятно, уже в Париже, -- не собьет ли с него путешествие ту умственную шелуху, вред которой он, кажется, начал понимать?
Добрейший Яков Петрович, я вчера писал Вам, еще не заметив Вашей записки. Повесть Ваша, сколько могу судить по началу, очень мила, а Вы, взявший на себя крест, покинутый другими, еще милее.
Если Вам сказать правду, корректурных пропущенных Вами при чтении ошибок набирается довольно -- и буквы стоят невредимо вверх ногами, и запятых нет и т. д. Но слог прекрасен, и я не такой вандал, чтобы решился, злоупотребляя Вашим позволением, изменить хотя одно слово.
Завтра я буду ждать Вас.
Моя жена Вам кланяется -- она часто вспоминала о том, что слишком давно не виделась с Вами.
Все мои письма начинаются непременно извинениями в том, что я долго не отвечал, что я неисправный корреспондент и т. д. Вы видите, что и в настоящем письме я остаюсь верен себе. Вы простите меня: случайные обстоятельства -- то нездоровье жены, то спешная работа, то иные задержки мешали мне до сих пор отвечать на Ваше письмо, которое порадовало меня за Вас, хотя собственно для нас с женою и было бы приятнее, если бы продолжалась неприятность, подавшая нам мысль предложить Вам наши услуги. Она миновалась -- и слава богу; но если бы возобновилось что-нибудь подобное, Вы, конечно, уверены, что готовность наша всегда остается прежняя, и так же искренно воспользуетесь Вашими друзьями, как воспользовались бы они своими. Если Вам или кому из близких Вам нужно будет переселиться в Петербург, Вы, по нашей просьбе, изберете наш дом точкою опоры для этого переселения и дальнейших забот о Ваших делах.
Жена моя очень грустила, лишившись надежды иметь подругу в m-elle Votre nièce {Вашей племяннице. -- Ред.}, -- но мы не теряем надежды когда-нибудь познакомиться с Вами и с нею, -- дай бог, чтобы в более веселых обстоятельствах.
Теперь о других делах.
Ваша книга все еще не возвращена из II отделения. Как возвратится, -- а этого уже пора ждать -- мы, с Вашего позволения, приступим к ее печатанию.
А между тем -- почему бы Вам не написать для "Современника" повести, очерка нравов, -- чего хотите, лишь бы только чего-нибудь более длинного, нежели обыкновенное письмо, и предназначенное для печати? Я, помнится, уже просил Вас сделать такой опыт, -- теперь можно почти наверное сказать, что он был бы удачен. Ваши письма всегда имеют литературное достоинство; Вы сами видите, пользуется ли ими г. Панаев для своих "Заметок" -- и уверяю Вас, отрывки, им помещенные, были всеми замечены, как нечто, написанное очень хорошо. Вам следовало бы сделаться литератором.
Это имеет и выгодную в материальном отношении сторону. За хороший рассказ каждый журнал с радостью платит по 50 р. сер. за печатный лист (16 страниц).
Вероятно, и г. Панаев просил Вас попробовать написать что-нибудь для "Современника", -- по крайней мере, я знаю, что он хотел сделать это.
Вам легко сделаться писателем (не говоря о других причинах желать этого, для пользы нашей литературы -- исчисление этих причин могло бы оскорбить Вашу скромность) уже и потому, что Вы много пережили и переиспытали, на деле узнали людей, имеете, конечно, большой запас наблюдений, -- это качества, драгоценные для писателя.
Вы сами согласитесь, что за одно можно поручиться: Ваша повесть не могла бы не иметь богатого содержания.
Говоря преимущественно о повести, я имею в виду не только уверенность в том, что Вам повесть, вероятно, было бы приятнее и легче написать, нежели трактат, который представляет то неудобство, что мысль, возможная печатным образом в повести, часто бывает невозможна для печати в форме рассуждения, -- я думаю также и о том, что у нас в литературе хороший беллетрист полезнее, нежели всякий другой писатель: его больше читают, его идеи ближе принимают к сердцу. Но, впрочем, я только говорю, что, по моему мнению, беллетристика скорее всего может быть Вашим родом, -- а какой род Вы изберете, это зависит, конечно, от Вас, а не от чьих-нибудь предположений. Я думаю только одно: во всяком случае, что бы ни писали Вы, Вы, по всей вероятности, будете хорошим и полезным писателем.
Сообщу Вам несколько известий из нашего литературного мира. Некрасов, Тургенев, Толстой (Л. Н.), Фет, Огарев всё еще за границей. Тургенев возвратился в мае; он, бедный, много страдал в Париже от застарелого ревматизма. Весною едут за границу Боткин, Дружинин, Краевский, осенью думает ехать Григорович. Таким образом, мы сильно европеимся (если можно так сказать). Некрасов ничего не присылал, кроме небольшого отрывка из какой-то поэмы в No 3 "Совр.", но, по словам Тургенева, написал довольно много. Тургенев почти окончил рассказ "Полесье", напоминающий "Записки охотника". Островский напечатал в "Русской беседе" комедию "Доходное место", которая в художественном отношении очень плоха, -- от этого человека, кажется, уже нечего ждать. Толстой, который до сих пор по своим понятиям был очень диким человеком, начинает образовываться и вразумляться (чему отчасти причиною неуспех его последних повестей) и, быть может, сделается полезным деятелем. Из новых писателей нет ни одного беллетриста, который бы что-нибудь обещал.
Мы надеемся на Львова, -- но комедия его в "Отеч. записках" -- Вы видели, слаба. Пять лет уже не являлось новых талантов, -- пора бы явиться кому-нибудь -- и почему бы не Вам исполнить это требование времени? Я все возвращаюсь к одному и тому же: надобно Вам начать писать.
Примите уверение в искреннейшей моей преданности и уважении.
Жена моя просит Вас передать ее дружеский поклон Вашей m-elle nièce. Жена моя на лето собирается погостить у Вас в деревне -- удобно ли это было бы для Вас, если бы наши обстоятельства допустили эту поездку?
К страшной досаде, я не мог между книгами брата отыскать ни одной Вашей, кроме "Описания Румянц. муз." -- "Гласник" я когда-то видел, прежде, и где-нибудь, вероятно, найду, но ни "Актов" Калачова, ни "Ковчежца" Вукова я и прежде не замечал у брата.
Брат вчера прислал мне письмо из Турина; кланяется Вам, расспрашивает о Ваших новостях (делаю галлицизм, для уязвления Вас).
Будьте здоровы. Я все собираюсь зайти к Вам, как и Вы ко мне -- я исполню эту мысль, вероятно, раньше, нежели Вы.
Статью о распространении знаний в России возвратить автору, г. Ламанскому.
25 апреля 1857.
На обороте адрес: В типографию военно-учебных заведений. -- Г-ну Яковлеву.
Н. А. Некрасов писал, что письма к нему должно адресовать на Ваше имя в Париж. Позвольте мне просить Вас передать ему мое письмо, вложенное в этом конверте.
Я пользуюсь этим случаем, чтобы поблагодарить Вас за Вашу обязательную приписку в его письме и за доброе мнение обо мне. Но, как человек грубых нравов, и не соблюдающий приличий, я с тем вместе жалуюсь Вам на Вас самих. Я не знаю, какие причины заставляли Вас писать в том грустном тоне, который выражался во всех Ваших письмах к Панаеву и другим. Но если это причины литературные, то Вы неправы. Неужели мнения нескольких тупцов (по совести говоря, Вы должны сознаться, что эти господа кажутся Вам тупцами) могут изменять Ваше мнение о Ваших произведениях? Вы по доброте Вашей слишком снисходительно слушаете всех этих гг. Боткиных с братиею. Они были хороши, пока их держал в ежовых рукавицах Белинский, -- умны, пока он набивал им головы своими мыслями. Теперь они выдохлись и, начав "глаголати от похотей чрева своего", оказались тупцами. Они прекрасные люди, но в делах искусства или в другом чем-нибудь подобном не смыслят ни на грош. Возьмите статьи Дудышкина -- кроме тех мест, где он повторяет Белинского, Вы найдете одни пошлости. Ум этих людей, быть может, очень грациозен и тонок, но он слишком мелок. Вы слишком добр к ним. Когда Вы приедете сюда, в Петербург, если Вы захотите говорить со мною, я Вас попрошу указать мне во всем, что написано Боткиным, Дружининым, Дудышкиным (не о Вас, это дело постороннее, а [о] ком бы то или о чем бы то ни было), хотя одну мысль, которая не была бы или банальною пошлостью, или бестолковым плагиатом. По-моему, уж лучше Аполлон Григорьев -- он сумасшедший, но все же человек (положим, без вкуса), а не помойная яма.
Что касается до публики, поверьте, никакие "Юности" или "Охоты на Кавказе", ни даже стихи Фета и статьи о стихах Фета и т. п. не могут на столько опошлить ее, чтобы она не умела отличать людей от... ну, хотя бы от тупцов.
Я вам укажу пример -- Вы лучше меня должны знать, что по мнению этих господ -- стихи Некрасова дрянь. После Ваших "Записок охотника" ни одна книга не производила такого восторга. Хорошо бы он сделал, если б слушал наших аристархов. Но Вы, быть может, не знаете того, какое положение Вы занимаете в нашей литературе? О, без всякого сомнения, Вы знаете, что люди с великим талантом -- Ваши Островские, Толстые и т. п. Нечего сказать, хороша была бы с ними наша литература! -- Полюбуйтесь в No 1 "Русской беседы" комедиею Островского -- это верх нелепости в художеств[енном] отношении. "Юностью" Вы уж любовались. Как Вы о себе ни думайте, но согласитесь, что Вы действительно не способны создать таких великих произведений. Я не говорю, когда из мальчишки Толстой сделается человеком, быть может, он напишет что-нибудь вроде "Записок охотника", или "Двух приятелей", или "Затишья", или чего-нибудь подобного -- но "старуха еще надвое сказала". И Вам не грех слушать тупцов, которые восхищались "Юностью" и т. д.? В настоящее время русская литер., кроме Вас и Некрасова, не имеет никого. Это каждый порядочный человек говорит, смею Вас уверить.
Простите неприличность моего письма; но, воля Ваша, мне досадно на Ваши письма к Панаеву и другим. Грех Вам не знать себя.
Прежде всего извините меня за то, что я слишком воспользовался Вашим позволением отвечать на Ваши письма, не торопясь, когда будет время. Мне хотелось прежде всего увидеть, может ли моя жена действительно поехать к Вам. Как ей хотелось, -- неделя проходила за неделею, и все еще нельзя было этого решить: сначала небольшие собственные болезни, потом небольшие болезни детей удерживали ее; теперь мы привили оспу нашему младшему сыну -- опять матери надобно сидеть с ним. Бог знает, успеет ли жена воспользоваться Вашим радушным приглашением, которым очень хотелось бы ей воспользоваться. Судя по тому, как до сих пор то одно, то другое обстоятельство делало для нее невозможностью уехать хотя бы недели на две, ей и мне кажется, что все лето пройдет подобным образом. Искренно благодарим Вас, Александр Сергеевич, за любовь, с которою Вы приняли нашу фантазию, но кажется фантазия так [и] останется фантазией.
Теперь к делу. Ваша рукопись хрестоматии для сельских школ доныне лежит во II отделении собств. канцелярии его велич. и по обыкновенному в наших присутственных местах порядку, залежалась там гораздо дольше, нежели мы предполагали. Но все-таки скоро должна быть возвращена с разрешением печатать. Вашу рукопись "Арифметика для сельских школ" присылайте мне, не сомневаясь в том, что она немедленно будет напечатана. Тут нет законов, -- следовательно, нет и задержки: обыкновенная цензура пропустит ее. Я говорил Давыдову (книгопродавцу, у которого в магазине контора "Соврем."), он с радостью берет печатать ее на означенных Вами условиях. Но мы здесь посмотрим, не можем ли сами, без книгопродавцев, издать ее, что было бы выгоднее для Вас. "Хрестоматия" отправлена во II отделение к. е. в., потому что это место (издающее свод законов с продолжениями, полное собр. зак. и т. д.) цензирует все книги, в которых излагаются действующие законы Русской Империи.
Арифметику будет читать только обыкновенный цензор и возвратит, конечно, через неделю, много через две, после того, как возьмет.
Я очень рад, что Вам понравилась статья Ламанского об учреждении общества для распространения знаний, или, скорее, не статья, имеющая свои недостатки, а мысль статьи, действительно прекрасная. Жаль только, что мысль эта слишком мало находит сочувствия. Я ожидал, что ею не все так заинтересуются, как Вы и я, но все-таки думал, что будет хотя некоторое сочувствие в журналах -- кажется, ничего такого не обнаружилось в наших литераторах. Ламанский не совсем чист от славянофильства -- нелепость славянофильства можно оценить вполне только, когда говоришь с его последователями, свободно, не стесняясь цензурою. Боже праведный, какие несовместимые с здравым умом мысли соединяются в их головах! Об ином они говорят так, что одна фраза кажется заимствованною из Прудона, а другая, за нею непосредственно следующая, из жития Симеона Столпника, о другом так, что одна мысль -- из Белинского, другая -- из Булгарина. Это народ странный! Ближе всего их поймешь, когда представишь, что имеешь дело с людьми, одержимыми мономанией) -- человек благородный, умный, образованный, обо всем говорит превосходно, -- коснись предмета помешательства, начнет пороть дичь, которой сам не понимает, -- а Вы понимаете, что он знает только то, в чем соглашается с Вами, а в чем не соглашается, того не понимает и не хочет слушать никаких объяснений или все Ваши объяснения перетолковывает самым диким образом. У Ламанского есть в статье несколько таких замашек. Но Вы приписываете ему взгляд, которым он гнушается, когда думаете, что он не заботится о народе (простом), -- а напротив, в этом отношении он, может быть, дальше нас с Вами. Мы спасение видим в просвещении, а он, кроме того, еще в особенных благодатных дарах нашего простонародья, перед которым благоговеет. Если выходит у него чепуха, то что ж делать? Славянофил без чепухи жить не может. Он до избытка любит славянские племена -- это, конечно, личное пристрастие, никому не вредное, когда он не менее горячо любит и западное просвещение. Еще месяц подождем, что скажут о его статье журналы. К сожалению, мы еще неспособны ценить важных мыслей. Мелочи всегда отвлекают внимание наших литераторов от предметов, истинно государственных.
Я очень рад также, что Вам кажется важен вопрос об общинном владении. Быть может, я ошибаюсь в своем мнении об этом деле, но действительно с теоретической точки, преимущество общинного владения доказано неоспоримо. Как применить общий принцип к делу -- это задача людей специальных и особенно задача самой практики. И пароходы и железные дороги не построились удачно по первому плану, составленному в кабинете, но все-таки общая идея этого плана оправдалась практическим выполнением его. Когда я начинал это дело, наглым тоном требуя ответа у "Эконом, указ.", мне хотелось вызвать во что бы ни стало положительный ответ. -- "Эк. ук." отвечает не совсем добросовестно, ну, да это так и быть. Я все-таки буду возражать самым деликатным образом, с учтивостями и т. д., чтобы только продлить охоту "Эк. ук." к прению, начатому ими против воли. У меня тут есть разные цели -- между прочим, и те, которыми заняты Вы. Прямо говорить нельзя, будем говорить как бы о посторонних предметах, лишь бы связанных с идеею о преобразовании сельских отношений. Ваши возражения я напечатал бы в "Совр." с радостью (и, конечно, за статью заплатил бы "Совр." Вам), если бы Вы были так добры, что вздумали бы написать возражения. Если Вам для этого нужен экземпляр "Совр." и "Эконом, указ.", я готов прислать Вам эти журналы (деньги зачтутся при расплате за Вашу статью). Лишь бы только прошло цензуру, с радостью надобно печатать все, касающееся положения наших поселян. Вы, конечно, не будете щадить моих мыслей, которые кажутся Вам ошибочны -- ну, да это все равно, так и нужно. Вмешивайтесь в это дело и обсудите вопрос с практической точки: 1) Оттого ли бедны поселяне, что по общинному праву получают участки, или от крепостного права и страшной администрации? 2) Действительно ли неудобства общинного владения не могут быть отстранены более разумным порядком переделов с оставлением неприкосновенности принципа: "каждый сын земли имеет право на участок этой земли".-- Не стесняйтесь в возражениях, тут дело вовсе не о том, безошибочен ли я -- я человек, не слишком много думающий о своих познаниях -- мы все учились на медные деньги -- пусть я буду совершенно неправ и ничего не смыслю в этом деле -- Россия от того нимало не потеряет. Но скажите, неужели невозможно сохранить принцип: "Каждый земледелец должен быть землевладельцем, а не батраком, должен сам на себя, а не на арендатора или помещика работать?" Мне интересно было бы знать Ваше мнение об этом. Напишите цензурно -- я был бы в восторге, если бы Ваша статья об этом была напечатана.
P. S. Как скоро допустим, что при эманципации земля дается в полную собственность не общине, а отдельным семействам с правом продажи, они продадут свои участки, и большинство сделается бобылями. Освобождение будет, когда, я не знаю, но будет; мне хотелось бы, чтобы [оно] не влекло за собою превращение большинства крестьян в безземельных бобылей! К этому я хотел бы приготовить мысль образованных людей, давно приготовленных к эманципации.
Предыдущие письма от Любови Николаевны и моей жены встревожили Вас, конечно, -- и встревожили совершенно понапрасну. Ни холеры и ничего подобного нет с Любовью Николаевною, а есть просто расстройство желудка, которое не представляет ни малейшего основания к беспокойству. Через два-три дня Любовь Николаевна будет совершенно здорова; нужно только ныне, завтра и послезавтра держать ей диэту, и больше ничего.
Рукопись Вашу я отдал Ив. Ив., который уже переехал в город. Они живут вместе с Некрасовым. Если вздумаете писать им, адрес таков:
На Литейной, в доме Норова.
В литературе есть у нас кое-какие новости. Говорят об основании нескольких новых журналов, из которых только "Атеней" Корша и Чичерина представляется интересным.
Говорят о хороших намерениях государя, относительно помещиков и их мужиков: основанием манифеста, которого ждут (вероятно, слишком рано) в начале октября, полагают:
1) два года срока для заключения полюбовных договоров;
2) после двух лет правительство принимает на себя посредничество между теми из помещиков и поселян, которые не могли сойтись в условиях;
3) еще два года на это; а по истечении всех четырех лет, все должно уже прийти в нормальное состояние.
Прощайте, Александр Сергеевич; о Любовь Николаевне не тревожьтесь, в следующем письме, наверное, она скажет Вам уже. что совершенно здорова.
Здоровье Любовь Николаевны, наделавшее Вам столько забот, оправляется, и она должна назваться теперь совершенно здоровою. Остается только слабость, обыкновенная после болезни, соединенной с строгою диэтою.
Я, конечно, знал, что Вы обеспокоитесь, получив первое известие об этой болезни, но все-таки не думал, чтобы Ваша мнительность дошла до таких ужасных размеров, какие обнаруживаются Вашею запискою. Вы говорите о смерти, -- откуда у Вас взялось основание к таким мрачным опасениям? Болезнь была скучна, как всякая болезнь, кладущая в постель -- но опасности совершенно никакой не было. Это с самого начала говорил доктор, который от меня не стал бы скрывать опасности -- потому я и писал Вам легко. Будьте уверены, что я не держусь мысли, будто -- от людей здоровых надобно скрывать истину, если она огорчительна -- знать даже прискорбное все-таки лучше и спокойнее, нежели оставаться в обольщении. Если бы опасность была, я написал бы Вам непременно, будьте в этом уверены -- Вы тогда, по крайней мере, могли бы приехать в Петербург и т. д. Но опасности ровно никакой не было. А теперь, повторяю, и болезни уже нет, остается только слабость, и когда Вы получите это письмо, Любовь Николаевна, конечно, будет уже разъезжать по городу и, верно, уже побывает у доктора, который лечил ее очень усердно. Доктор этот и его жена славные люди и из наших семейных знакомых самые близкие к нам.
Из общественных новостей попрежнему занимает Петербург указ об освобождении крестьян. Он подписан и скоро будет обнародован. Но он оказывается вовсе не указом об освобождении, а просто приглашением к полюбовным сделкам, причем определяются некоторые обеспечения поселянам против произвола, именно: 1) помещик не может продавать на вывод и 2) браки между крепостными заключаются без его вмешательства. Некоторые прибавляют, что определяется maximum оброка и maximum выкупной платы, так что поселянин, который заплатит определенную сумму, не может быть обращен на барщину или удержан от выкупа.
Все это -- продолжение указа 1842 г., как видите. Потому я не защищаю и не превозношу.
До следующего письма, простите.
От всей души благодарю Вас, Иван Кондратьевич, за то, что Вы доставили мне знакомство с В. И. Косаткиным и H. M. Щепкиным -- это, сколько я теперь знаю их, прекрасные люди. Особенно понравился мне Косаткин. Скажите, каким образом Москва производит столько хороших людей? Свойство ли это климата, или следует приписать их прекрасные качества мудрому правительству Закревского? Я склоняюсь к последней гипотезе: Закревский приучает к терпению и самоуглублению, с тем вместе к анализу его распоряжений, а с терпением, самоуглублением и критикой, конечно, развивается много хорошего в человеке.
Благодарю Вас также за Ваши брошюры, -- я считаю честью для себя доброе чувство, которое Вы, повидимому, имеете ко мне, -- да, великою честью; признаться, я дорожу мнением очень немногих, -- в Петербурге не знаю ни одного человека, которого доброе мнение действительно приносило бы мне сердечную радость; в Москве, быть может, и есть такие люди, кроме Вас, -- но, сколько могу судить, не видев многих лично, кажется мне, что и в Москве некого уважать столько, чтобы радоваться его доброму о себе мнению, кроме Вас. Это я говорю в том смысле, что надобно считать человека и более честным, и более основательным в суждениях, нежели сам, чтобы истинно дорожить его мнением.
Не сочтите этого фразой, -- поверьте, я так чувствую, -- ив доказательство искренности сошлюсь на то, что сам понимаю неуместность и даже нелепость подобных изъяснений, а если не удержался от них, значит, принуждает к ним внутреннее какое-то убеждение. Но обрываю эту тему, сам сознавая все ее неприличие. Об "Атенее" сочинил я в No XII "Совр." некоторую прокламацию, не лишенную патетизма; удерживался еще мыслью, что, чего доброго, Вы же т. е. "Атеней" прогневаетесь, -- скажете, что парень-де хватил уже через край и услуживает с ревностью не по разуму. То же говорил мне и брат, А. Н. Пыпин, которому давал прочесть написанное, -- по его совету часть пафоса я вычеркнул; но все еще, бог Вас знает, шутя станете бранить.
Сочинил нечто и о лавке Щепкина -- предприятие в самом деле честное и полезное. Но -- предаюсь скептическому направлению своего остроумия, -- не перессорятся ли эти Пилады и Оресты между собою, когда начнутся расчеты? Ведь с такими же тенденциями, вроде бескорыстного служения литературе и т. д., основывался и "Р. вестник".
Но возвращаюсь к "Атенею". По свойственному мне тщеславию, не хотел бы я подвергаться заушениям, как Беринг; потому не вызываюсь прямо к Коршу; но Вы скажите с дипломатическою хитростью, что Вы, конечно, не знаете, могу ли я и захочу ли я сочинять разную чепуху для "Атенея", но что если Коршу было бы приятно иметь такого гениального сотрудника, как Черныш., то Вы спросите, могу ли я писать иногда для "Атенея". Если Корш скажет, что этаких-де гениев мы любим держать от себя подальше, то да простит ему бог, и да останется мое желание тайною между Вами, мною и единым сердцеведцем богом. Тогда и меня горестным ответом не возмущайте, а просто промолчите. Серьезно говоря, я вовсе не так обидчив, чтобы это могло меня оскорбить, не подумайте, что я буду в претензии: нимало.
Боже, 4-ое число, а я еще не кончил работы для книжки "Совр.", которой следовало выйти 1-го числа. Это ужасно для меня, но это великое счастие для Вас -- иначе мое письмо равнялось бы целому нумеру "Атенея". Простите же.
Милый папенька! Еще раз поздравляю Вас с Новым годом к желаю, чтобы он скоро принес с собою окончательное разрешение всех долгих неприятностей милого братца Ивана Фотиевича. Для нас, живших в Петербурге, был довольно хорош и тот год, с которым теперь мы прощаемся. Олинька и дети были вообще здоровы; Сашенька видит исполнение своего желания ехать за границу и может считать теперь свою карьеру устроившеюся; мои дела шли недурно, и во все продолжение года я не имел серьезных неприятностей. Дай бог, чтобы наступающий год был также благоприятен.
В Петербурге нет особенных новостей. Говорят только, что на-днях утверждена или утверждается компания для проведения железной дороги от Рыбинска до Вышнего Волочка, по которой будет доставляться в Петербург волжский хлеб, ныне идущий до Петербурга два лета; а тогда его будут доставлять сюда через два дня по приходе в Рыбинск. Компания основывается русскими, -- купцами города Рыбинска, между которыми, говорят, есть много миллионеров. Поговаривают также об учреждении компании железной дороги от Москвы через Рязань и Тамбов до Саратова.
Мы не будем ждать этой дороги, чтобы приехать в Саратов, -- слава богу, дела располагаются у меня так, что можно сделать эту поездку нынешним летом. О, с каким нетерпением я жду его!
Целую ручки Ваши, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую Вас, милые дяденька и тетенька, и Вас, милые сестрицы и братцы.
Милый папенька! Покорно благодарю Вас, благодарю от всей души, за Ваше благословение доброму успеху "Исторической библиотеки". Это в самом деле будет дело полезное для наших молодых людей, желающих учиться; полезное и для всех других, имеющих досуг и желание читать дельные книги.
Я должен сообщить Вам еще об одном деле, которое мне предложили на-днях и которое, повидимому, устраивается. Но так как оно еще не установилось окончательно, то я и говорю о нем только как о надежде, довольно вероятной, но еще только надежде.
Граф Баранов вздумал издавать для распространения образованности между офицерами русской армии "Военный сборник". Заняться устройством этого дела он поручил генерал-квартирмейстеру Гвардейского генерального штаба Карцеву. С Карцевым я был несколько знаком, и он предложил мне быть редактором этого издания. Я согласился. Граф Баранов велел приготовить доклад государю. Вчера я слышал, что доклад этот утвержден. Мне говорят, что это издание может принести пользу нашим офицерам, которые до сих пор читали слишком мало и оттого в Крымскую кампанию показали себя людьми, правда, храбрыми, но неспособными бороться с успехом против неприятеля, приготовленного к распорядительности и находчивости на поле сражения умственными трудами в мирное время.
Если это назначение состоится, я буду заниматься сообщением статьям, которые большею частью будут написаны дурным языком, такой формы, чтобы они могли явиться в печати приличным образом; кроме того, мне придется рассматривать окончательно, заслуживает ли печати статья по своей дельности и занимательности, и справедливы ли мысли, в ней излагаемые. Для оценки статей чисто военного содержания, относительно их достоинств по военной части, будут у меня два помощника, -- двое профессоров Военной академии.
Издание журнала предполагается начать с 1 мая. Издается он под покровительством и с пособием от правительства, -- оно дает на издание 12 000 р. сер. в год.
На-днях это дело официально окончится, то есть на основании высочайше утвержденного доклада, будут сделаны распоряжения, издано объявление о Военном сборнике, будут заключены контракты с типографиею и конторою, и т. д. Меня уверяют, как я уже сказал, что относительно моего назначения дело кончено, потому что в докладе было уже сказано обо мне. Это правда, и доклад несомненно утвержден, -- но я сам еще не видел резолюции государя; кроме того, до начала издания остается еще три или два месяца; потому я и считаю это еще только надеждою, а не конченным делом. Впрочем, вероятно, все устроится, как я писал.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай,
Целую Вас, милые дяденька и тетенька, и Вас, милые сестрицы и милые братцы.
Милый папенька! Определение мое редактором "Военного сборника" состоялось; я получил уже бумаги, извещение об утверждении меня редактором и инструкцию, которая утверждена государем. Теперь остается только подождать еще с полгода, удастся ли мне поддержать хорошие отношения, в которых я теперь нахожусь с людьми, имеющими наблюдение за порученным мне изданием; главным образом, важен тут Карцев. Теперь, как я сказал, мы с ним хороши; если это поддержится, мое положение упрочится. Издание "Военного сборника" начинается с 1-го мая; в июле, когда выйдет три книжки журнала, будет видно, останется ли доволен этим изданием государь, граф Баранов и их отголосок, Карцев.
Условия могут быть для меня выгодны" если справедливы расчеты, сделанные военным министерством, относительно числа подписчиков. Если, как оно полагает, подписчиков будет около 2 000 на первый год, на мою долю придется до 3 000 р. сер. Даже при 1 500 подписчиках, мне придется получить до 2 000 р. Менее 1 500 подписчиков едва ли будет. Не помню, писал ли я Вам, на каких основаниях основывается этот журнал. Вот они. Казна дает пособия на каждую книжку журнала 1 000 р. сер. Подписная цена назначается 6 р. сер., а в нынешнем году, так как выйдет только 8 книжек, вместо 12, цена 4 р.
Из денег, остающихся за покрытием издержек издания, прежде всего берется редакторами вознаграждение за их труды, -- мне приходится получать вдвое больше, нежели каждому из двух военных моих товарищей по редакции. Если прибыль от издания будет превышать 4 800 р. в год, тогда я беру жалованья 2 400 р., мои товарищи каждый по 1 200 р., затем остальная сумма делится на две равные половины, -- одна половина остается в казне, другая делится между редакторами, -- в официальной бумаге сказано, что и тут я буду получать вдвое больше, нежели каждый из моих товарищей, но я, чтобы поощрить их усердие, сказал, что буду делиться с ними поровну.
Из этого выходит приблизительный расчет такой.
При 1 500 подписчиках
Расход на издание около 17 000 р. сер.
Доход: пособие от казны 12 000 " "
От подписки 9 000 " "
21 000 р. сер.
Остается 4 000 р. сер., которые мы делим, -- мне приходится 2 000 р., каждому из моих товарищей по 1 0Ö0 р.
При 2 000 подписчиков
Расход на издание 18 000 р. сер.
Доход: пособие от казны 12 000 " "
подписка 12 000 " "
24000 [р. сер.]
В остатке 6 000; из них я беру 2 400; мои товарищи по 1 200; всего 4 800; остаток 1 200 р. делится пополам -- из 600 р. я беру третью часть, а всего имею 2 600 р. Расходы издания, по всей вероятности, будут меньше, нежели я положил, потому и выгоды останется, по всей вероятности, несколько больше, вероятно, до 3 000 [р.] Но на 2 000 подписчиков я не хочу рассчитывать -- довольно вознаградятся труды, если будет хотя 1 500 подписчиков.
На меньшее число, нежели 1 500, едва ли можно рассчитывать, потому что до 500 экземпляров будет уже рассылаться обязательным образом по разным штабам -- дивизионным, бригадным и проч.
Теперь, как я сказал, нужно мне заботиться только о том, чтобы поддержать хорошие отношения, в которых я нахожусь ныне к людям, имеющим голос в этом деле.
На-днях будет напечатано объявление о "Военном сборнике"; само собою разумеется, что я Вам, милый папенька, буду присылать это издание, как только оно явится.
В пятницу уехал домой Е. А. Белов. Он хотел быть у Вас по приезде.
У меня теперь оказалось, милый папенька, несколько денег, которыми я могу располагать, не стесняя себя, и потому вчера я отправил некоторую часть их Вам и прошу расположить ими, как Вам будет удобнее. Я очень рад, что, наконец, могу быть полезен, хотя сколько-нибудь, для своих родных -- братца Ивана Фотиевича, дяденьки и тетеньки, и сколько-нибудь пригоден для Вас, милый папенька, -- для Вас, сделавших для меня столько, сколько едва ли кто-нибудь делал для сына.
По обыкновению спешу на почту.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы и братцы.
Милый папенька! Ваше письмо от 18 января мы получили своевременно. Мы все, оставшиеся в Петербурге, здоровы и благополучны.
Через несколько часов после того, как было послано наше предыдущее письмо к Вам, во вторник, 21 янв., в шесть часов вечера отправились мы провожать за границу Сашеньку. Он поехал, милые дяденька и тетенька, в почтовой карете на Тауроген, оттуда проедет, уже в прусской почтовой карете, в Кенигсберг, а из Кенигсберга, по железной дороге, в Берлин, где думает пробыть до мая; в мае проедет он через Дрезден в Прагу, где также останется несколько месяцев, потом, к осени, отправится в Италию, и на зиму поселится в Париже.
До Таурогена почтовые кареты ходят с небольшим трое суток, и, стало быть, в субботу утром Сашенька был в Таурогене. Оттуда до Кенигсберга сутки езды, и в воскресенье Сашенька, вероятно, был уже там. Не знаю, пробудет ли он в Кенигсберге два-три дня, чтобы осмотреть город, или проедет в Берлин, не останавливаясь, -- если сделал последнее, то вечером в воскресенье был он уже в столице Пруссии. Из Берлина и Кенигсберга письма сюда приходят на шестой или седьмой день, и если Сашенька напишет тотчас по приезде, на-днях будет к нам письмо от него, которое мы перешлем к вам. Но я думаю, что в первые дни он может не найти досужного часа для письма; потому очень возможно, что известия от него мы получим только уже недели через полторы.
Все его письма мы будем пересылать вам, милые дяденька и тетенька. Точно так же и вы письма к нему присылайте нам: мы вернее и скорее будем каждый раз знать его адрес.
Провожали мы Сашеньку (предварительно погрустив дома о разлуке) очень весело: в почтамт собрались все его и наши близкие знакомые, так что съехалось до двадцати человек. Мы шутили, смеялись и напутствовали Сашеньку всеми добрыми желаниями.
Напишите к Сереженьке, чтобы он переписывался теперь со мною. Ему, вероятно, будет нужно посылать деньги. Я прошу Вас сказать ему, что он будет получать их аккуратно, каждый месяц, или через два месяца, как получал от Сашеньки; пусть напишет, сколько в месяц ему нужно -- 15 р. сер. или больше.
Мы все, слава богу, здоровы.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы и братцы.
Милый папенька! Мы все, слава богу, здоровы. Письмо Ваше от 1 февраля получили своевременно.
Вместе с ним получили мы письмо от Сашеньки, которое посылаем вам, милые дяденька и тетенька. Из него видно, что Сашенька очень доволен своим путешествием. Он, в небольшой записке ко мне, говорит очень справедливо, что не хочет долго оставаться в Берлине, где университетские лекции скоро кончаются, и проедет в Париж, откуда через несколько месяцев воротится в Берлин, когда там опять начнутся лекции. Присылайте к нам письма ему, а мы будем их пересылать за границу к нему.
В Петербурге нет ничего особенно нового. Все здесь, как и по всей России, заняты исключительно рассуждениями об уничтожении крепостного права. К сожалению, многие помещики еще до сих пор не поняли, что единственная дорога для них теперь -- предупреждать желания государя, и ропщут на рескрипт, в сущности очень выгодный для них. Они могут этим испортить свое дело.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы.
Милый папенька! Ваше письмо от 8 февраля мы получили своевременно. Мы теперь все, слава богу, здоровы, но три дня тому назад Олинька вздумала, по совету докторов, поставить себе десяток пиявок, чтобы избавиться от лихорадки, которая недели две или три трепала ее и происходила, по словам докторов, от легкого воспалительного расстройства в желудке. Поставив пиявок, Олинька должна была полежать в постели один день, как обыкновенно делается для предосторожности в этих случаях.
На-днях был я у Лазаревского и просил его не забывать о делах дядюшки. Он хотел в тот же день написать письмо к Силичу. Но если, как мне кажется, с такими господами, как этот человек, письма и т. п. ни к чему не ведут, а действуют на них только деньги, то я думаю, что теперь мог бы прислать их, сколько было бы нужно. Напишите мне об этом, милый папенька и милая тетенька.
Отсюда на этой неделе уехали Булгаков, зять Горохова, и Антонов, молодой человек, занимающийся торговыми делами и очень хороший юноша (сын бывшего камышинского судьи). Последний взял несколько книг для Вас.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы и братцы.
P. S. Олинька на этот раз еще не пишет, потому что чувствует еще некоторую слабость после пиявок.
Милый папенька! Ваше письмо от 18 февраля мы получили своевременно. Олинька все еще не пишет Вам, потому что не совсем еще здорова. У ней было небольшое воспаление в желудке, так что надобно было ставить пиявок. Теперь все прошло, и остается только некоторая слабость, но это ничего. Впрочем, и с самого начала болезнь не представляла ничего трудного, тем менее была опасна.
От Сашеньки мы получили письмо к вам, милые дяденька и тетенька. Прилагаю его здесь. Теперь Сашенька уже давно в Париже.
В Петербурге нет ничего особенного. Главным предметом разговоров остается освобождение крестьян. Государь чрезвычайно занят этим делом, и ему неприятна медленность дворянства великорусских губерний в согласии на его желание. Действительно, надо отдать дворянам справедливость в том, что они держат себя очень неблагоразумно: ропот, даже брань и угрозы, -- к чему хорошему для них может это привести? Они воображают, будто составляют в государстве самобытную и очень крепкую силу, -- а на самом деле они дышат на свете только поддержкою со стороны правительства, и туго им придется, если они своим неблагоразумием лишатся покровительства и защиты. Государь кроткого характера, это так; но, наконец, самый кроткий человек теряет терпение и тогда может показать, что кротость не исключает твердости.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы.
Милый папенька! Наконец Олинька выздоровела и начала выезжать, просидев дома около месяца, из того числа пролежав в постели более недели. Болезнь ее не была ни опасна, ни серьезна, но довольно продолжительна. Олинька простудилась еще в начале зимы, все перемогалась и крепилась, но именно от этого вовсе разнемоглась под конец и должна была прилень на несколько дней. Теперь, слава богу, все прошло.
От Сашеньки из Парижа мы еще не получали письма; как получим, перешлем к вам, милые дяденька и тетенька. К одному из своих знакомых, доктору Городкову, Сашенька писал днями тремя позднее, чем к нам. Он был тогда в Иене (по дороге из Берлина в Париж), где останавливался дня на два. Теперь он давно должен быть в Париже.
Новостей в Петербурге особенных нет. На-днях, после порядочных холодов началась оттепель. По улицам плохо ездить на санях, а на полозьях еще нельзя.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы и братцы.
Милый папенька, мы все, слава богу, здоровы. Олинька ездит гулять и чувствует себя хорошо.
Виктор растет и начинает говорить, хотя все еще довольно мало, -- Саша начал порядочно произносить многие слова несколько раньше. Зато Виктор здоровее Саши.
В Петербурге говорят о назначении Ростовцева министром внутренних дел, как о факте несомненном; думают, что назначение произойдет немедленно после его приезда из-за границы, т. е. в конце августа.
Разнесся также слух, впрочем, еще не вероятный, о закрытии губернских комитетов, созванных для обсуждения крестьянского дела. Очень может быть, что их закроют, но теперь это было бы еще слишком рано -- они едва успели собраться, и было бы преждевременно решить, что правительство не воспользуется их работами.
Мне кажется, милый папенька, что вторая книжка "Военного сборника" послана была Вам с Суетиным; неужели он еще не был у Вас? Третью книжку мы послали с Калмыковым -- он будет у Вас на-днях. Если же Вы не получили еще вторую книжку, напишите мне, и я вышлю ее. Следующие книжки обещаюсь Вам высылать аккуратнее через почту, не дожидаясь случая посылать с знакомым.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы.
После Вашего рассказа, мне остается только удивляться сходству основных черт в наших характерах, милый друг Николай Александрович. В Вас я вижу как будто своего брата, разница только в том, что те стороны характера, которые кажутся Вам дурными в Вас и которые действительно приносят Вам огорчения, ввязывая Вас в отношения тяжелые и неопределенные, -- эти стороны во мне еще сильнее развиты, нежели в Вас. Таким образом, я, если должен быть Вашим судьею, могу чувствовать только одно: все дурное, что сделали Вы, сделал бы я (и постоянно делаю нечто подобное), -- зато на многое хорошее, которое тут же Вы делали, недостало бы у меня характера. Я могу только сказать, что каковы бы ни были Вы, Вы все-таки гораздо лучше меня. А если, как я Вам говорил, я не лишен некоторого уважения к себе, то тем менее могу считать основательным В. самопрезрение: это временный порыв чувства, которое уступит место в Вас более справедливому мнению о В. нравственном достоинстве.
Мы с Вами, сколько теперь знаю Вас, люди, в которых великодушия или благородства или героизма или чего-то такого, гораздо больше, нежели требует натура. Потому мы берем на себя роли, которые выше натуральной силы человека, становимся ангелами, христами и т. д. Разумеется, эта ненатуральная роль не может быть выдержана, и мы беспрестанно сбиваемся с нее и опять лезем вверх, -- точно певец, который запел слишком высокую арию, -- то берет он ноты, недостижимые для других певцов, то хрипит, пищит, в результате выходит, что он поет фальшиво, -- смейтесь над фальшивыми нотами, но не забывайте, что он вместе с ними берет и другие, которые заслуживают аплодисментов.
Если бы я хотел Вам исповедываться, я рассказал бы Вам о себе подвиги более гнусные, нежели все то, что Вы рассказываете о себе. Поверьте мне на слово, -- или прочтите "Confessions" Руссо, там рассказывается многое из моей жизни, но далеко не всё. А все-таки, повторяю, я человек хороший, -- а Вы лучше меня, в этом я убежден как 2X2 = 4. Чорт с ними, с подлостями, -- мы люди, мы не можем быть, подобно мифическим существам наших Четь-Миней, без слабостей. А все-таки, мы очень хорошие люди. Будем принимать себя такими, как мы есть, -- поверьте, мы все-таки лучше 99 из ста людей. О чем же горевать? "Зацепил -- поволок, сорвалось -- не спрашивай", по пословице, иначе сказать: мы всегда с Вами хотим поступать хорошо--удалось поступить хорошо в самом деле -- ну, благодари себя за это; не удалось -- я утешаюсь тем, что в сущности хотел хорошего, -- вышла гадость, ну, чорт с нею, я не хочу и помнить о ней.
Ваши отношения к Т. К. в сущности показывают Вас человеком высокого благородства или чего-то подобного.
Но, действительно, от преувеличенности этого идеально высокого элемента в них есть много тяжелого для Вас.
Эта тяжесть, вероятно, будет становиться все больше с течением времени, и потому едва ли не самое благоразумное было бы оставить Вашу мысль о женитьбе без исполнения. Иначе Вы бесполезно будете мучиться, не доставляя никому удовольствия. Конечно, есть и другой шанс: время смягчит неприятные стороны Ваших отношений, но этот шанс неправдоподобен.
В самом деле, трудно будет Вам жить спокойно, если Вы женитесь. Не будет, по всей вероятности, счастлива и она с Вами.
Завтра напишу Вам еще -- теперь пора на почту -- вчера воротился домой очень поздно и, получив Ваше письмо, читал и обдумывал его до 2 часов, -- а ныне поутру мешали мне писать, так что едва-едва успел набросать эти строчки до 1/2 12-го.
Итак, до завтра. Ныне побываю у Т. К., поговорю с нею еще, -- вероятно, о посторонних предметах, по крайней мере сам не буду сводить речи на Ваши отношения, -- и завтра буду писать уже на основании этого разговора.
P. S. Главное, старайтесь не принимать живо к сердцу ничего -- "все перемелется, мука будет" -- это уж я много раз испытывал: сначала бывало лезешь на стену, а потом понемногу увидишь, что можно бы волноваться гораздо менее, и что дело в сущности было вовсе не так важно, как показалось с первого раза.
Вчера был у Терезы Карловны, проболтал с нею часа два или три о разных, большею частью посторонних предметах, и под конец она, кажется, смотрела на меня как на человека, который желает ей добра. По крайней мере я сам желаю ей от души всего хорошего, потому что она, действительно, добрая девушка и, сколько могу судить, достойна уважения не менее других.
Поэтому, теперь я затрудняюсь действовать против нее, как, разумеется, велит действовать житейское благоразумие. Это мне казалось бы некоторого рода недобросовестностью перед Терезой Карловной.
С другой стороны, против благоразумия восстают и собственные мои романические бредни, которыми я всегда был заражен.
Все это приводит к тому, что я совершенно не знаю, как думать и говорить относительно Вашего проекта женитьбы, если Вы сами не бросили его.
Не советую ничего. Как Вы поступите, так одобрит мой нерешительный и неопытный в подобных делах ум.
Об одном только мог бы я просить Вас: дайте себе время обдумать то или другое решение по возможности хладнокровно.
Еще вот о чем прошу Вас: когда воротитесь сюда, прежде всего заезжайте ко мне, и мы потолкуем. Когда видишь человека, все-таки несколько вернее судишь о его действительных чувствах и потребностях, нежели читая письмо, в котором почти всегда мысль выражается слишком сильно.
Опять помешали мне написать больше. Явился Аничков и без всякой надобности просидел час.
Если успею написать до 18-го, то пошлю Вам еще письмо. Но его содержанием будет только одно: не спешите решаться под влиянием экстаза, дайте несколько остыть ему.
Милый папенька, мы все, слава богу, здоровы и благополучны. Ваше письмо от 9 августа получили мы своевременно.
Новостей в Петербурге мало попрежнему. Говорят только, что проект учреждения генерал-губернаторов и уездных начальников (составленный Ростовцевым) встречает сильные возражения в Государственном совете. Действительно, он представляет важные затруднения, -- например, говорят, что от одного учреждения уездных начальников расходы по провинциальному управлению увеличатся на 6 миллионов рублей сер. Но когда Ростовцев возвратится из-за границы, вероятно, он пересилит своих противников. Вы, конечно, знаете, что он назначается министром внутренних дел, как все говорят; -- если это действительно случится, он заберет власть над всеми министерствами, потому что чрезвычайный мастер на это. Другое дело, сумеет ли он сладить с делами, за которые берется.
В прошлый раз я так заторопился отправлять письмо свое на почту, что даже забыл вложить в конверт письмо от Сашеньки, о котором упоминал сам. Извините эту оплошность, милая тетенька. Теперь я получил еще другое письмо от Сашеньки к вам. Нам он присылает только коротенькие записочки, из которых видно, что он здоров.
Деньги за премию, ему данную, я получил, -- воспользуйтесь, милая тетенька, остатком их -- он составляет до 500 рублей сер.,-- чтобы поскорее устроить переход дяденьки в Саратов. Сашенька просит Вас об этом.
Я написал Вам в начале письма, милый папенька, что мы все здоровы, -- но Олинька вчера жаловалась на зубную боль, плохо спала от нее ночью, и теперь еще спит, -- я не хочу будить ее. Потому она и не сделала приписки.
Мамаша и я, мы поздравляем тебя, милый Сашурка, с днем твоего ангела. Будь здоров и весел, мой милый.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы.
Милая тетенька, получив из Академии деньги, выданные в премию Сашеньке, посылаю из них, по его желанию, 500 р.-- Ему эти деньги совершенно излишни, потому что содержания получает он на свою поездку довольно, а если бы и понадобилось ему больше денег, нежели дает университет, он всегда может получить, сколько ему будет нужно, от "Современника". Вы принесете ему большую радость, если употребите эти деньги на устройство Ваших дел. В банк их класть не стоит, потому что больше пользы доставят они, если будут употреблены на дело.
От Сашеньки получил я письмо к Вам, которое вложено здесь.
Целую Вас, милая тетенька. Ваш Н. Чернышевский.
Милый папенька, по желанию Сашеньки, я прошу Вас получить деньги, которые посылает он тетеньке.
Во вторник буду писать больше, по обыкновению. Мы все здоровы.
Целую Ваши ручки. Сын Ваш Николай.
Милый папенька, я просил одного из моих знакомых, родственника директору синодальной канцелярии, похлопотать о деле братца Ивана Фотиевича; директор на его просьбу отвечал, что дело это уже кончено, и прислал справку, которую влагаю в это письмо. Неужели указ о решении еще не получен в саратовской консистории?
Мы здесь все, слава богу, здоровы. Жаль, что мы не переселялись нынешнее лето на дачу -- лето все было прекрасное, редкое в Петербурге и до сих пор стоит отличная погода. На даче было бы приятно в такое лето.
Новостей в Петербурге никаких нет; говорят только о путешествии государя и о праздниках, которые готовятся ему в Вильне. Рассказывают, что один бал, даваемый виленским дворянством, будет стоить 90 000 руб. сер. Говорят также, что один из тамошних богачей, граф Тышкевич, приготовил для государя такую великолепную охоту, одни охотничьи принадлежности которой стоили 30 000 р. сер., не считая расходов на содержание свиты и угощение посетителей.
Вообще путешествиями своими государь, как рассказывают, очень доволен.
Продолжают также толковать о проекте учреждения генерал-губернаторов и уездных начальников по всей России. Верного ничего нет: одни утверждают, что проект брошен между прочим потому, что требует увеличения расходов по губернскому управлению на 6 000 000 р. сер.; другие, напротив, уверяют, что никогда проект не был так близок к исполнению, как теперь.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые, сестрицы.
Целую тебя, милый Сашурка. Теперь ты, я думаю, стал уже такой молодец, что прелесть. Брат кланяется тебе.
Да, я забыл отвечать на Ваш вопрос об адресе, выставленном на конверте с деньгами. Это письмо отправлял один из занимающихся у меня делами по журналу и выставил свой адрес, -- мы продолжаем жить на прежней квартире, которой не думаем покидать.
Милый папенька, мы все, слава богу, здоровы и благополучны. Письмо Ваше от 6-го сентября получили своевременно.
До вчерашнего дня у нас все продолжалось лето, -- теперь начались дожди и, вероятно, пойдут почти без перерыва. Слишком долго и постоянно для петербургского климата тянулась ясная погода.
Здесь все говорят о речах, произнесенных государем во время путешествия являвшимся к нему дворянам. В речи нижегородцам есть выражения многозначительные, но еще замечательнее, как уверяют, речь к московскому дворянству, не напечатанная. Уверяют, что сущность ее такова (конечно, слова имеют более округленный и дипломатический вид): "Вероятно, во мне есть много слабостей, но заметнее всех других мне самому одна: я ужасно люблю благодарить, иногда даже без слишком основательных причин. Однако, несмотря даже на эту мою слабость, я решительно не вижу возможности благодарить вас. Давно я говорил вам, что надобно спешить освобождением крепостных крестьян сверху {Т. е. по распоряжению правительства и воле самого дворянства. -- Прим. Н. Г. Чернышевского.}, иначе оно начнется снизу {Т. е. волнениями самих крестьян.-- Прим. Н. Г. Чернышевского.}. Я думал, что вы поймете меня. Вы не хотите понять; вы стараетесь затянуть это дело; вы надеетесь, что как-нибудь оно заглохнет. Этого не будет, уверяю вас. Снова говорю вам: спешите кончить это дело сверху, чтобы оно не сделалось снизу. Надеюсь, теперь вы меня поняли".
Не знаю, справедлив ли рассказ об этой речи; но, вероятно, что-нибудь подобное было говорено, потому что точно так содержание речи государя повторяется здесь всеми. Действительно^ московское дворянство держало себя так, что неудовольствие государя на него правдоподобно.
От Сашеньки мы получили письмо из Турина; пересылаю его Вам, милая тетенька.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы, и тебя, милый дружочек Сашурка.
Милый папенька, Ваше письмо от 20 сентября мы получили своевременно. Мы все, слава богу, здоровы и благополучны. Виктор становится занимательным мальчиком: понимает все, что говорим ему, хотя сам еще ничего не говорит, -- Саша в его лета (1 год 9 месяцев) уже довольно много болтал.
В среду уехала Анна Ивановна Шапошникова, повидимому, довольная результатом своего посещения к министру финансов (Княжевичу), который принял ее очень хорошо.
Здесь получены французские газеты, в которых напечатана речь государя к московскому дворянству -- она действительно почти такова, как я передавал Вам, с некоторыми прибавлениями, усиливающими ее твердость. Говорят, что скоро явится она и в русских газетах.
Московское дворянство совершенно заслужило упреки, которые делал ему государь; дай только бог, чтобы оно ими воспользовалось и исправилось.
От Сашеньки третьего дня мы получили письмо из Рима к Вам, милая тетенька, и ныне отсылаем ему Ваше письмо, -- он теперь едет во Флоренцию, оттуда в Прагу, на зиму проедет, вероятно, в Париж. Нам он ничего не пишет. Это значит, что он совершенно доволен.
Давно я жду письма от Сереженьки, -- что-то он поделывает в Казани и чем решил свои колебания о том, переехать ли в Москву или Петербург, или остаться в Казани?
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, вас, милые сестрицы, и тебя, дружок мой Сашурка.
Милый папенька, Олинька, слава богу, чувствует себя хорошо и поправляется после родов, как следует. Самые роды были правильны и были бы даже легки, если бы Олинька была крепка в силах. Но во время беременности она несколько раз бывала больна, потому и не имела той крепости, какою одарена от природы. Слабость сил сделала роды более продолжительными, нежели могли бы они быть при хорошем здоровье во время беременности. Но они были правильны и не сопровождались никакими особенными обстоятельствами.
Ребенок родился большой и здоровый, такой же, как Виктор. Голос у него сильный и басистый, так что мог бы он быть хорошим дьяконом.
Олинька надеется, что можно будет
248
Н. А. НЕКРАСОВУ
13 февраля 1857 г.
Н. Чернышевский.
249
Я. П. ПОЛОНСКОМУ
[Февраль 1857 г.]
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
250
А. С. ЗЕЛЕНОМУ
[Первая половина апреля 1857 г.]
Милостивый Государь Александр Сергеевич,
Ваш Н. Чернышевский.
251
В. И. ЛАМАНСКОМУ
Добрейший Владимир Иванович,
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
252
ЯКОВЛЕВУ
Н. Чернышевский.
253
И. С. ТУРГЕНЕВУ
[Конец апреля -- май 1857 г.]
Милостивейший Государь Иван Сергеевич,
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
254
А. С. ЗЕЛЕНОМУ
[Первая половина июня 1857 г.]
Милостивый Государь Александр Сергеевич,
Ваш Н. Чернышевский.
255
А. С. ЗЕЛЕНОМУ
5 сентября 1857 г.
Добрейший Александр Сергеевич,
Ваш Н. Чернышевский.
256
А. С. ЗЕЛЕНОМУ
[Сентябрь 1857 г.]
Добрейший Александр Сергеевич,
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
257
И. К. БАБСТУ
4 декабря 1857.
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
258
РОДНЫМ
31 декабря 1857 г.
259
РОДНЫМ
7 января 1858 г.
260
РОДНЫМ
14 января 1858 г.
261
РОДНЫМ
28 января 1858 г.
262
РОДНЫМ
11 февр[аля] 1858 г.
263
РОДНЫМ
18 февраля 1858 г.
264
РОДНЫМ
25 февраля 1858 г.
265
РОДНЫМ
4 марта 1858 г.
266
РОДНЫМ
5 августа 1858 г.
267
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
11 августа 1858 г.
Ваш Н. Чернышевский.
268
H. A. ДОБРОЛЮБОВУ
12 августа 1858 г.
Ваш Н. Чернышевский
269
РОДНЫМ
19 августа 1858 г.
270
РОДНЫМ
[Около 19 августа 1858 г.]
271
РОДНЫМ
26 августа 1858 г.
272
РОДНЫМ
16 сентября 1858 г.
273
РОДНЫМ
30 сентября 1858 г.
274
РОДНЫМ
14 октября 1858 г.