Письма 1838-1876 годов
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
P. S. Бумагу от ревматизма я отправил с прошлою почтою в четверг. Перед тем временем, когда она будет подходить к концу, известите меня, чтобы выслать еще. Она здесь почти ничего не стоит, и беречь ее не нужно -- Вы видите, что посланная дюжина свертков куплена за 2 р.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и тебя, милая сестрица Варенька.
Прошу Вас заплатить по прилагаемому счету г. Шмицдорфа.
31 декабря 1860.
Сделайте одолжение, выдайте М. А. Воронову сорок р. в мой счет; я просил бы Вас ежемесячно выдавать ему такую же пенсию, в уплату за его прежние работы со мною, -- разумеется, также на мой счет записывая и будущие выдачи.
9 января 1861.
Я так давно не получаю от Вас писем, что тревожусь за Вас. Получили ль Вы мое письмо, посланное не через Обручева, а прямо во Флоренцию? Я писал там, на чем порешили мы с Некрасовым: Делить доход с "Совр." на 4 части -- Вам, мне, Некр., Пан. Доход составляет (с вычетом по 8 т. на уплату долгов) все-таки тысяч 16, -- итак, тысячи 4 Вам придется, хотя бы Вы не написали ни строки. Я предупреждал Вас, что Некр. будет писать Вам не совсем так, чтобы еще поторговаться, и просил Вас уведомить меня, что Вы будете отвечать ему. Вы, пожалуйста, сделайте так.
Цензором у нас с Нового года опять Бекетов. Потому для нас гораздо легче прежнего. Но вообще цензурное положение -- прежнее.
От Терезы Карловны я получил письмо дня 4 тому назад. Она очень обрадовалась часам, как знаку Вашего расположения. Ныне у нас выходит книжка. Подписка будет прежняя или немного повыше прошлогодней.
За вычетом 8 т. на уплату долга и 2 т. на резерв, из общей прибыли, составляющей около 31--35 тысяч, остается около 21--25 т., положим 21: делится на 4 части,
приходится каждому по 5 250 р. Чернышевскому считается за лист по 50 р.--
Я не помню, остановились ли мы на чем [либо] определенном, когда говорили об уступке книгопродавцам при продаже "Историч. библиотеки". Теперь, еще подумав об этом, я решительно убедился, что не надобно жалеть лишних 10% уступки, сверх прежней уступки в 10%. Потому я прошу Вас: делать по "Историч. библиотеке" книгопродавцам уступку в 20%, с тем чтобы за один раз книгопродавец брал не менее 5 экземпляров. Эту уступку в 20% я прошу Вас делать не одному Кожанчикову, а всем книгопродавцам одинаково.
3 февраля 1861.
Что это как упорно Вы молчите, милейший друг, Николай Александрович? Больны ли Вы, или просто хандрите, или сердитесь на нас, или уехали на Капреру какую-нибудь? Да получали ль Вы наши письма? Они были отправляемы во Флоренцию, по Вашему же маршруту, -- если Вы забыли, то напишите во Флоренцию, чтобы Вам их прислали.
На-днях Авдотья Яковлевна перевела Ваших братьев жить к Павлу Садоковичу, -- я тоже находил, что это будет удобнее и для них и для самого Василья Ивановича, который, бедняжка, очень хандрит и по временам бывает нездоров от хандры, происходящей от неудач по всем его проектам и отыскиваньям службы. Он был скучен для детей, дети скучны своей болтовнёю для него. Особенного тут, впрочем, ничего не было, и об этом перемещении не стоит Вам думать.
Мы с Бекетовым начали несколько поправляться после гнуснейшего тупоумия, до которого доводил нас Рахманинов. Порадуйтесь: я в закадычной дружбе с Ник. Серно-Соловьевичем, и в нынешнем нумере "Современника" будет (назло Вам) его статья о новых правилах акцизной продажи вина, доказывающая, что правила эти -- никуда не годятся. Ах, если бы человек имел волю над своим сердцем, Вы сделали бы мне великую радость -- полюбили бы Серно-Соловьевича! Увы, не смею надеяться этого!
Жена моя и все наши здоровы. Да, скажите, что Вы засели так долго в Ницце? Или Вы вообразили [себя] покойною вдовствовавшею императрицею? Ведь я полагаю, в Ницце скука страшная. Лучше бы съездили для меня в Сицилию, в Алжирию -- ах, как мне хотелось бы полюбоваться на тропическую природу! Так бы сейчас и отправился в Ост-Индию, в Бразилию посмотреть на эти дивные леса! Стар стал я, батюшка, начинаю любить природу, -- оно и лучше, спокойнее, чем привязываться к людям.
Ну, целую Вас, милый друг.
В следующий раз буду писать во Флоренцию, если Вы не укажете другого адреса.
Сделайте одолжение, пришлите мне (собственно) 100 р. сер., и тоже через меня, для уплаты авторам, сколько придется по расчету за статьи:
О памятной книжке священника (во 2 книжке) -- по 40 р. лист. О книге Гильдебранда (в 3 кн.) тоже.
Об Американских Штатах (в 3 кн.) Обручева по расчету, какой был с ним за статью о Китае (которая была в 1 или 2 кн.)
10 апреля 1861,
Прошу Вас прислать мне: с запискою на имя Добролюбова 50 р. с. и с запискою на имя г. Пиотровского (за статью, которая уже напечатана в 4-ой книжке "Совр.", теперь выходящей), -- не знаю, сколько ему придется, но все-таки, вероятно, р. 60, так из них рублей хотя 50. (Об этом мы говорили с Ник. Алексеевичем; кстати, если Вы увидите его раньше, чем я, Вы потрудитесь передать ему, что этот Пиотровский -- не тот, которому он недавно послал 15 р., это для того, чтобы он не послал, по смешению двух лиц, деньги не тому, кому они следуют.)
Вчера моя жена видела, Всеволод Дмитриевич, одного юношу, который, отправляясь за границу, нуждается в спутнике-руководителе его неопытного ума. Этот юноша показался жене порядочным человеком, и она выразила ему предположение, что спутником ему быть может согласитесь быть Вы. Он очень обрадовался и дал нам адрес своего брата, живущего в Москве, с которым Вы можете переговорить относительно условий и т. д.
Он напишет к брату, а [меня] просил написать Вам. Вот адрес юношина брата: В Москве, на Моховой, в доме Скворцова, Григорий Григорьевич Устинов. Пожалуйста, повидайтесь с этим Г. Г. Устиновым, -- быть может, Вы и сойдетесь. Ваш Н. Чернышевский.
То, что Вы слишком редко пишете, добрый друг Николай Александрович, было бы превосходно во всех отношениях без одного обстоятельства: теперь не знаешь, куда адресовать Вам свои письма. Посылаю наудачу во Флоренцию, а бог знает, где Вы на самом деле.
А писать к Вам давно у меня чесалась рука, чтобы изобразить Вам свои подвиги, которые хорошо оцениваются здесь Некрасовым, Антоновичем (с ним мы стали приятелями и постоянно пишем) и другими господами с подобными холодными душами, не знающими благородных увлечений. Но они только на словах выражали свое мнение, а Вы, быть может, увековечили бы мои похождения циклом стихотворений, как прославили пассажный пассаж и геройство Франческо II. Слушайте же.
14 марта, во вторник в 11 1/2 ч. утра, устремляюсь я из своей квартиры в Моховую улицу, в дом Быченской, в квартиру И. В. Вернадского. Его нет дома. Я оставляю свой билетик и устремляюсь обратно домой. В четверг, возвратившись домой из похождения в типографию, я вижу на своем столе билетик Вернадского. Мгновенно пишу к нему записку: "Мил. г., чтобы опять нам не разминуться, будьте дома в субботу, в 11 часов утра". Являюсь к нему в субботу, в 11 часов. Распростертые объятия и пр. О минувших распрях ни слова. Садимся и беседуем, как близкие друзья. Что и как было потом, скромная Клио закрывает своим занавесом. Явный для толпы результат тот, что я уподобляюсь Забою, о котором краледворская песня говорит:
Spechase byštro ot mûža k mûžu
Kratka slova ke všem skrytno reče *
* Быстро ходил от мужа к мужу, таинственно говорил всем краткие речи. -- Ред.
и точно так же, minu den pervy, i minu den drugi, i gdy в четверг 23 марта luna v noci bese snecluse muci, только не в les cern, a в ту же Моховую улицу, в дом Быченской; к nim (совершенно, как в песне), zdě Zaboj (т. е. я), otvede ich, -- в кабинет Вернадского. После этого, -- разница от песни, -- не Забой, т. е. не я, a Slavoi, т. е. Вернадский, vzevaryto zvurno, иначе говоря, ораторствует и рецитирует. Скромная Клио опять опускает на все это завесу. Явный для толпы результат тот, что в воскресенье, 26 марта, я сажусь в вагон 2 класса и несусь в первопрестольный град. 27 марта в 11 часов утра входит в переднюю M. H. Каткова человек среднего роста и средних лет, -- этот человек Я. (NB. На тот случай, если Вы станете писать стихи, Катк[ов] живет уже не в Армянском переулке, воспетом Вами, а у Николы Явленного, что на Арбате, в Кривоникольском переулке, дом Щелиной.) Опять распростертые объятия и т. д. Опять созываются (московские) мужи (в квартиру Каткова, 28 марта). Опять падает занавес скромной Клио. Я по два раза в день бываю у Каткова. 30 марта сажусь опять в вагон 2 класса и возвращаюсь в Петербург.
Вы догадываетесь, дело идет о цензурных вещах. Пишутся проекты, пишутся записки, дело кипит, -- впрочем, на точке замерзания, -- потому что записку (которую поручили составить Каткову), я еще не получил. А когда получу, снова обращаюсь в Забоя, буду спешить от мужа к мужу по вшицкей власти, т. е. тю всему Петербургу и снова snimutse muzi и т. д. Словом сказать, Некрасов и Антонович полагают, что Забой, т. е. я, несколько рехнулся. Само собою, они правы были бы, если б не было тут другого, тайного побуждения, -- оно состоит -- положим хотя в том, чтобы дать материал для героической поэмы, герой которой -- Я.
Вы думаете только? Нет, я совершил еще несколько таких же подвигов. О всех рассказывать было бы длинно; передам на словах, когда возвратитесь, о самых курьезных, а тут упомяну еще только об одном, далеко не самом интересном. Вы понимаете, что лавры Мильтиадовы (т. е. Серно-Соловьевичевы), стяжанные в Пассаже, не дают спать Фемистоклюсу (см. "Мертвые души" Н. В. Гоголя, изд. Кулеша, том... стр...), т. е. мне. Итак, в понедельник, 3 апреля, я устремляюсь на Певческий мост, в квартиру Е. П. Ковалевского, председателя фонда литер., и объявляю желание читать лекции в Пассаже; он согласен. 4 апр. я пишу программу. 5 апр. программа отправляется от Ковал, к Делянову за разрешением, от Делянова к Горлову на рассмотрение. 6-го я устремляюсь к Делянову за справкою и за тем же устремляю Пыпина к Горлову. Дел. говорит, что не будет препятствий; Горлов в восторге от экономической ортодоксальности программы и выражает живейшее сочувствие к ее автору, т. е. Забою-Чернышевскому. Итак, в разрешении нет сомнений и по всем законам вероятности надобно [думать] на фоминой неделе буду занимать я в пассажной зале место, которое с такою славою занимали С. Соловьевич, Пинто и другие. Да, Некрасов и Антонович говорят, что это мало того, что глупо, хуже нежели глупо. О, грубый скептицизм! Я презираю его. Если у Вас есть искра человеческого чувства, Вы снизойдете на мою слезную просьбу -- восхвалите мои подвиги стихообразно.
Вы не думаете ли, что я прикрашиваю? Ни на одну йоту.
Но к делу от этого вздора. Тереза Карловна пишет, что ей советуют взять какой-то курс вод где-то близ Дерпта и требуют за этот курс деньги вперед -- 725 р. Я не понял бы этого, если бы Вы не писали мне однажды, что ее часто обирают добрые люди под разными предлогами. Я напишу ей, что спросил Вашего мнения об этом. Но если (как я полагаю) Вы найдете это просто уловкою какого-нибудь мошенника, обирающего ее, Вы напишите мне, а ей не пишите, чтобы не огорчать ее, -- тогда я напишу ей, что Вам не писал, потому что денег у нас не было в таком количестве, и что хотя бы Вы согласились, мы не могли бы исполнить этого.
Будьте так добр, отдайте следующие мне деньги моему родственнику Алексею Осиповичу Студенскому.
Кроме того, я просил бы Вас прислать мне для передачи Мею деньги за стихотворение его в No 3 (если деньги еще не отданы ему).
1 мая 1861.
Милостивый Государь Ипполит Александрович! Я получил от Добролюбова письмо, в котором он просит о высылке денег; переговорив с Николаем Алексеевичем, обращаюсь теперь к Вам с покорнейшей просьбой: взять на имя Добролюбова два векселя, каждый по тысяче франков. Если бы можно было сделать это в среду часов до 12 и приказать Звонареву принести векселя ко мне, это было бы очень хорошо, -- я буду писать Добролюбову и стану поджидать векселей, чтобы вложить их в письмо.
Милый папенька, мы теперь все почти что здоровы, -- то есть здоровы совершенно мы все, только один Миша все кашляет по ночам (кашель, впрочем, нимало не опасный, так что мы его и не лечим): днем ничего, а ночью раза три принимается, бедняжка, кашлять. Это теперь в моде в Петербурге (в Петербурге почти беспрерывно сменяется одна такая мода другою: то грипп, то простой кашель, то лихорадка, то какая-нибудь боль в глазах, то зубная боль и т. д., словом разнообразие порядочное). Но эти модные любезности нашего климата служат обыкновенно лишь развлечением для жителей, а важности никакой не имеют. Есть, впрочем, люди, которым петербургский климат здоров, к числу их принадлежу я. В Саратове я несколько раз был нездоров, в Петербурге в двенадцать лет ни разу.
Я показывал присланную Вами старинную бумажку солдата-сторожа помощнику управляющего государственным банком, Ламанскому, с которым встречаюсь в обществе: он, разумеется, говорит, что банк ничего не может дать за нее. Но для утешения владельца этой ассигнации можно сказать ему, что за нее успел я получить рублей 5 серебром, а я при случае пришлю 5 р. для передачи ему.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милый дяденька, и поздравляю с днем Вашего ангела, а Вас, милая тетенька, поздравляю с именинником. Олинька, утомившись хлопотами с Мишей, еще спит.
Три письма к Вам, Николай Александрович, разорвал я одно за другим, разорвал бы, вероятно, и это, если б не пора было отправлять на почту. Ваше письмо из Рима от 17/29 апреля как будто внушено какою-то досадою, то ли на меня, то ли на кого другого, -- не умею разобрать. Вот начнешь отвечать и тоже собьешься на досадный тон и, заметив это, изорвешь: Вы пишете, что возвратитесь в половине июля, -- прекрасно, тогда и разъяснятся недоразумения, если они по Вашему мнению существуют между Вами и мною или Некрасовым, или там кем хотите. А по всей вероятности, Вы увидите, что и сердиться не стоило.
Вы спрашиваете, на какую сумму Вы можете рассчитывать в нынешнем году? Когда мы писали о 6 тысячах, я не разумел тут вовсе, что надобно вычесть из них долг, который Вы считаете за собою. Вероятно, этого не думал писать и Некр., а если писал, то это вздор, который Вы не поставите ему в сильную вину, зная беспорядочность его во всех делах.
Вы помните, что я писал Вам о наших условиях: прибыль делить на 4 части; это, вероятно, составит на Вашу долю, как и на мою, и на доли других двух, от 4 1/2 до 5 1/2 т. в нынешнем году. Эта сумма чистой прибыли остается за вычетом 8 т. на погашение долга, след., по 2 т. долгов каждого из нас погашаются ежегодно. Вы говорите, что у Вас до 4 т. долга, -- я не считал хорошенько, вероятно, окажется меньше. Но положим, что 4 т. Это погашается само собою в 2 года (1861 и 1862), в течение которых Вы все-таки будете получать из чистой прибыли, остающейся за этим вычетом, от 4 1/2 до 5 1/2 т. в год. Кроме того, Вы и я и Панаев получаем по счету написанных нами листов по 50 р. за лист. Думая, что в нынешнем году Вы не успеете написать много, я и говорил, что всего Вам в нынешнем году будет приходиться тысяч шесть, -- больше или меньше, смотря по тому, сколько получения за статьи Ваши прибавится к Вашей доле из прибыли.
Это и остается единственным действительным основанием Ваших расчетов. Если Вы вздумаете видеть в моих прежних словах другой смысл, Вы ошиблись; если Некрасов писал что-нибудь иначе, он писал вздор, на котором Вы не должны были останавливаться, зная странную смесь вздорных и серьезных сторон в его отношениях к людям. Да я и предупреждал Вас, чтобы Вы не придавали важности его словам, если они будут различны от моих.
Я не сводил счетов, сколько здесь употреблено Ваших денег в нынешнем году на Ваших братьев и проч. Если хотите, сведу. Но ведь это не стоит хлопот, -- разница будет небольшая от приблизительного моего предположения об этом, -- вероятно, всего около 1 000 р. (500 р. посланы в Нижний). Вы взяли, как Вы пишете, 1 000 р. Следовательно, со включением денег, посылаемых теперь, остается во всяком случае у Вас на расходы в нынешнем году более 3 000 р. Но ведь это опять, если не понадобится Вам больше, -- если же понадобится, то лишняя 1 000 р. не бог знает как испортит Ваши счеты.
Но Вы пишете, что не хотите жить в России, не хотите ни заниматься редакци...
...смеешься, бранишься, а втягиваешься в него. И знаете ли что?-- Иной раз, чувствуешь себе как будто похожим на человека, а не на чорт знает что, чем был до сих пор.
Посылаю два векселя по 1 000 фр. вместо одного, которым Вы ограничивались, вероятно, из досады. Если нужны еще деньги за границею, пишите пожалуйста.
P. S. Надобно Вам знать для расчета времени, что письмо Ваше из Рима сюда шло две недели.
Во Флоренции еще лежат письма к Вам, между прочим от меня с одним отчасти нужным вопросом.
P. S. Если Вы возвратитесь в июле, это даст мне возможность съездить на полтора месяца в Саратов, повидаться с отцом. Некрасов на-днях уезжает в деревню до ноября, как говорит.
Милостивейший Государь Ипполит Александрович. Я по обыкновению все прошу у Вас денег, -- но сам я уже насытился ими, а теперь надобно мне их для пересылки Марку Вовчку, т. е. г-же Маркович, за повесть, которую отправляет она в "Совр[еменник]". Разумеется, я говорил с Ник[олаем] Алекс[еевичем] [Некрасовым] о том, полезно ли это; он просит Вас послать нужную ей сумму, -- 1 500 ф., -- это должно составить несколько больше 400 и несколько меньше 425 р. Прикажите, сделайте одолжение, Вашему Звонареву взять вексель на 1 500 фр. на имя Madame Marie Marcovitch. Вексель должен отправиться к ней во Флоренцию.
Наконец-то Вы написали цидулку точным образом (т. е. из Неаполя, о Маркович) без чрезмерной хандры. Вам 1 000 фр. я не посылаю теперь, потому что в прошлом письме уже отправлено 1 000 фр. больше, чем Вы писали, и я не знаю, нужны ли Вам еще деньги. Если нужны, то скажите, и пришлем, сколько надобно.
Г-же Маркович посылаются ныне же (через два дня по получении Вашего письма) деньги -- Вы писали "тотчас", "тотчас же послать" -- за просрочку двух дней я посылаю все 1 500 фр., без вычета курса, -- а Вы говорили, чтобы его вычесть: тогда вышло бы всего 1 375 фр., вместо 1 500. Об ее издании говорил я Кожан-чикову -- он с удовольствием берется издавать, очень рад этому. Теперь я соберу повести ее, которые напечатаны после прошлого издания, и, сообразив величину книжки, поговорим с Кож. о цене. Если не сойдется она с ним, можно напечатать нам самим; но ведь тут она получит деньги, вероятно, не разом, хотя и больше, чем от Кож. А ей, конечно, главное -- получить скорее. Напишите ей, чтобы она прислала мне список своих повестей, чтобы не пропустить чего-нибудь при расчете величины книжки.
Ей я об этом не пишу -- лучше напишите Вы, потому что Вы сами так хотели, чтобы шло через Вас.
По обыкновению, Вы не сообщили мне главного -- имени и отчества (т. е. отчества, имя-то я вижу из Вашей формы для векселя) -- вот и надобно зайти к Кож. справиться -- в прошлый раз забыл я спросить.
Некрасов прилагает свою записочку. В ней, как вижу, отказывается он от издания Волчка, -- но это можно сделать и нам с Вами без него, если с Кож. Маркович не сойдется. Но, вероятно, сойдется. Я сказал Кож., чтобы он тут не впутывал хохлов и до времени не рассказывал о намерении г-жи Маркович сделать новое издание. О том, сколько разошлось прежнего издания, и можно ли теперь же перепечатать прежние повести с новыми, мы наводим справки. На-днях я напишу Вам об этом, когда Кож. сообразит величину книжки и расход прежнего издания.
Если для Вас все равно, Николай Александрович, то я просил бы Вас написать, когда Вы думаете вернуться -- в половине ли июля, как писали прежде, или теперь уже думаете остаться за границею дольше. Это нужно мне для соображений о том, как расположить мне свое время.
Будьте здоровы.
Цензура теперь по обыкновению плоховата; но особенных неприятностей в последние три месяца не было. Статья Ваша о Туринском парламенте напечатана.
Да, мы переменяем квартиру. Адресуйте:
у Владимирской, в Кабинетской улице, в дом Есауловой (если помните, там жили Пыпины).
Милостивый государь Ипполит Александрович, я просил бы вас выдать еще 100 р. г. Пиотровскому, который прежде взял 100 р.
Статьи были:
в No IV -- 1 л. 9 стр.
в No V -- 1 " 13 "
3 л. 6 стр.
и остался от No V к No VI конец статьи, отправившийся на цензуру к принцу Ольденбургскому, составляющий 1 л. 1/4 или 1 1/2, так что, считая по 40 р., выйдет уже заработанных им денег 4 л. 10 стр. 160+20 р. Несколько побольше 180 р., следовательно, вперед пойдут всего 10--15.
Я уже взял у Вас в этом месяце 100 р. лишних; теперь прошу еще 100 р., и, кроме того, будьте так добр, дайте мне теперь деньги за следующий месяц -- 500 р. да лишних 100, всего 600 р. -- мы сведем счет на настоящую норму в июле и августе. А теперь надобно платить за дачу и за квартиру вперед -- впрочем, это все объяснит Вам жена моя.
P. S. Николай Алексеевич уже вернулся, как я слышу. Надолго ли, не знаю.
Добрый друг, Владимир Александрович. Очень может быть, что недели через две Серно-Соловьевич будет иметь в руках большие деньги. В этом он положительно уверен. Но, разумеется, лучше всего отложить полную уверенность до времени, когда это исполнится. А когда он будет иметь деньги, он с удовольствием отдаст Вам сумму, нужную для Зарембы.
Вы сам, пожалуйста, не хандрите, а лучше присылайте нам {хоть через Петра Ивановича или прямо адресуя в редакцию "Современника") перевод Шлоссера, по мере изготовления; об этом усердно прошу Вас.
Поцелуйте за меня ручку Марии Александровны и передайте глубокое мое уважение Вашей матушке.
Молодому юристу Репинскому числа около 15 июня 300 р. для пересылки Юрию Галактионовичу Жуковскому.
Пятьдесят рублей прошу для передачи Самоцветову. (Если можно во вторник.)
В прошедшем письме, извещая Вас о посылке денег m-me Маркович, я говорил Вам, Николай Александрович, что переписку об издании ее повестей буду вести только с Вами. Но бог знает, где Вы теперь и скоро ли получите это письмо. Потому я посылаю также и прямо на имя m-me M--ч (во Флоренцию poste restante) те сведения, которые сообщаю Вам.
Кожанчиков берется за издание с удовольствием. Расчет его о количестве экземпляров, в каком напечатать новые повести, мне кажется правилен. Он говорит, что у него осталось прежней книжки около 1 000 экз., у Щепкина другой книжки, вероятно, около того же. Он полагает, что обе эти книжки разойдутся совсем в течение года, и новую надобно только в таком количестве, чтобы она разошлась тоже в год. По его мнению, для этого надобно печатать ее не более, как в 2 т. экз. Если напечатать больше, она большим количеством экземпляров задержит время, в какое можно было бы сделать полное издание ее сочинений по расходу первых двух книжек. Это мне кажется справедливо.
Теперь, его расчет о том, что он может дать за издание в 2 000 экз. (одних новых повестей).
Повестей этих мы с ним набрали 5: "Червонный король", "Ле-дащица", "Институтка", "Лихой человек" и, наконец, повесть, которая будет помещена в нынешней (июньской) книжке "Русского слова". Считая эту последнюю повесть около 2 1/2 журнальных листов, Кожанчиков сосчитал, что всего выйдет около 13 печ. листов в 12 долю. При такой величине книжки он полагает, что 1 р. 50 было бы дорого, надобно назначить не дороже 1 р. (прежняя книжка была 50 к.). Это также мне кажется верно.
Дальше считайте, как хотите, а вот его (Кожанч.) расчет:
Набор 13 л. по 17 р. 70 к. 230 р. 10 к
Глассирование бумаги по 2 р. 50 к. за стопу, а сама бумага по 5 р. 50 к., много по 6 р., около 54 стоп 328 р. 50 к.
Корректура, брошюровка 60 р.
Обертка 25 р.
Итого. 643 р. 60 к.
Вы видите, что цена за печатание несколько вздута, бумагу тоже едва ли купит он по 5 р. 50 к., словом сказать, я полагаю, что рублей 150 он тут присчитал.
Теперь выручка. По 20% скидки книгопродавцам, а по проданным в его магазине экз. приблизительно такой же вычет на расход по объявлениям, итого по 80 к. за экз., всего 1 600 р. Тут опять, как Вы видите, может 100 или 150 набежать лишнего вычета:
1 600 р. за вычетом
расхода на изд. 643 р. 60 к.
Остается прибыли 956 р. 40 к.
То есть по его счету; а вероятнее -- 1 100 или 1 200 р.
Он дает наличными деньгами тотчас же по получении письменного согласия г-жи Маркович 500 р. Вы знаете, что в платеже у него аккуратность данному слову.
Я думаю вот что: пусть г-жа Маркович уполномочит меня ли, другого ли кого, поторговавшись, не даст ли он больше, согласиться и на 500 р., если больше не даст он. У него по крайней мере не будет плутовства в числе экземпляров, да и сбыт пойдет быстрее, чем у Щепкина (который вовсе плох), или у Давыдова, или, тем больше, у нас. Да и деньги она может получить тотчас же. Разумеется, если цену книги поставить выше, другой будет расчет. Но едва ли удобно из-за лишних 200 р. замедлять высотою цены расход этой книги и время, когда можно будет сделать новое издание этой книжки вместе с двумя прежними.
Расчет, писанный рукою Кожанч., я посылаю г-же Маркович и не прибавляю ей никаких замечаний от себя, кроме тех самых, какие Вы находите здесь, так что мое письмо к ней дубликат письма к Вам {Да, я прибавляю, что если она может ждать денег 2 или 3 месяца, то напечатаем книгу мы сами и продадим уже готовое издание, т. е. продадим все издание целиком, это выгоднее. -- Прим. Н. Г. Чернышевского.}.
Мы здесь все здоровы и благополучны. Некрасов уехал в деревню, говорит, до ноября. Вероятно, вернется скорее, соскучится.
От Вас мы получили начало статьи о Гавацци, конца не получали. Ответов на свои письма я тоже еще не получал от Вас Будьте здоровы и благополучны.
Куда и сколько денег Вам выслать?
Когда думаете вернуться?
Ваше письмо из Мессины от 12 июня получил я только вчера. Почта в Одессу идет дней 9. Денежное письмо берет еще дня два лишних. Потому это письмо придет в Одессу неделею позже, чем Вы рассчитывали; денежное письмо запоздало бы еще больше. Потому не знаю, застанет ли мой ответ Вас в Одессе, -- ведь Вы ждете его около 1 июля и, не получив к сроку, можете уехать. Судя по всему этому, подумал я, что вернее будет послать деньги в Нижний, а в Москву послать в контору Базунова записку от конторы здешней, о выдаче Вам денег, на всякий случай, -- таким образом, чтобы Вы могли получить деньги, где Вам будет удобнее, в Москве ли, в Нижнем ли.
Теперь о времени Вашего приезда. В половине ли июля, в начале ли августа мне ехать в Саратов это для меня все равно. Потому меня вовсе не стеснит, если Вы заедете в Нижний теперь, а для Вас это, вероятно, удобнее. Если Вы будете здесь около конца июля или хотя в первых числах августа, я все еще успею съездить в Саратов. Но поеду я, только дождавшись Вас здесь, потому что некому было бы иначе остаться при "Соврем.". Некрасов в деревне, где думает прожить долго. Антонович, быть может, еще не довольно ознакомился с типографскою и т. д. процедурою.
Итак, до свиданья здесь. Жму Вашу руку.
Пишу мало, потому что тороплюсь успеть на почту.
P. S. Василий Иванович остается на прежней квартире (дом Юргенса, на Литейной). Я живу у Владимирской в доме Есауло[во]й, где жили Пыпины, если помните.
Вчера написал я Вам, Николай Александрович, что, получив письмо Ваше слишком поздно (27 июня вечером), боюсь, что Вы не дождетесь ответа в Одессе и потому посылаю деньги уже в Нижний. Теперь увидел, что это глупо -- можно ведь уведомить Вас по телеграфу, чтобы ждали их в Одессе. Так и сделал.
Спешу на почту.
Будьте здоровы.
Вот для Вашего удостоверения пропущенная уже цензурою статья Жуковского, за которую приходится ему получить около 300 р. и которая будет напечатана в No VII (она была набрана для No V, но тогда задержала ее цензура). Расчет по 75 р. (так Жуковский условился с Ник. Алексеевич.). Недели через полторы он уезжает за границу, ему хотелось бы получить 300 р. эти теперь, потому что он имеет возможность разменять их на золото по нарицательной цене. Будьте так добр, уведомьте меня, можно ли будет ему получить деньги хотя около 25 числа?
В записочке, которую прислали Вы из Одессы, Николай Александрович, о деньгах Вы ничего не упоминали; потому я и не сделал распоряжения о высылке их в Москву, не взял и из здешней конторы тогда записки о выдаче из магазина Базунова.
Ваше письмо из Харькова получил я только вчера, уже по отходе московской почты. На обороте этой моей записки -- письмо от Панаева в магазин Базунова. Другое, такого же содержания, посылает Панаев прямо в магазин. Но должно Вам сказать, что у Базунова наших денег уже не остается. Чорт знает этого скотину -- быть может, он затруднится дать в кредит "Современнику" много (если Вам понадобится много) -- я его тоже не знаю, кроме того, что он скотина. Если понадобится Вам больше, чем даст Базунов, я могу выслать. Только мы с Вами все ошибаемся насчет прихода почты -- она вечно запаздывает против наших расчетов. Напр., я думал, что в Одессе Вы получите деньги 8 или много 9, а Вы получили только 13. -- Вы, вероятно, думали, что Ваше письмо из Харькова я получу 25-го, а получил его только 27-го вечером. Имейте это в виду. Вот и сейчас -- в 11 часов 28 числа принесли письмо Плещеева с московским штемпелем 26-го числа, -- его следовало бы получить вчера.
Если получите от Базунова или захотите ждать от меня (с вероятностью ждать несколькими днями позже, чем рассчитываете) столько денег, сколько нужно на нижегородские расходы, то поезжайте туда, -- подождать несколько дней для меня не важность. Пожалуйста, не стесняйтесь церемониями, -- Вы как будто не хотите знать, что это совершенно лишнее.
Только напишите, что Вы решите.
Статью о Кавуре Вы, вероятно, уже можете увидеть в Москве. Прошла она (по-моему) сносно, -- лишь выбросили строки петита в выносках с нумерами и названиями газет, сохранив самые выписки, да вместо "маццинисты" везде поставили "радикалы", да выбросили отрывок из оперы (совершенно безвинно), да еще, да еще кое-что повыбросили, всего страницы две. Но смысл сохранился порядочно. Ярость на нас за Кавура повсюду неописанная.
Будьте здоровы.
Добрый друг, Всеволод Дмитриевич. Ваша пьеса "Мост вздохов" (или как это иначе называется? об утопленнице-то) печатается в VII книжке "Совр." (за июль). О Вашей благотворительности в пользу дворовых пишу к Алексею Николаевичу. -- Но что-то поделываете Вы в свою пользу? Я все возвращаюсь к мысли об уроках в одном из корпусов. У меня теперь там, кроме Котляревского, есть еще добрый знакомый Свириденко, человек вполне порядочный, подобно Котляревскому (хоть Алексей Николаевич их и недолюбливает, говоря по секрету, но ведь это только несходство темпераментов и приемов, а люди они очень хорошие). Мне хотелось бы познакомить Вас с ними, -- конечно, в том случае, если Вы думали бы похлопотать при их содействии об уроках в одном из корпусов. Спешу, по обыкновению, и опять выходит от этого лапидарный слог.
Жму Вашу руку. Ваш, преданнейший Н. Чернышевский.
Г. Елисеев, который, кажется не брал еще денег за свои статьи в прежних книжках, говорил мне, что ему теперь деньги нужны. Я просил бы Вас прислать мне, если можно, то в субботу, сколько ему следует.
7 июля. Пятница [1861.]
Я получил из Харькова от Добролюбова письмо, в котором он говорит, что завтра будет в Москве, и просит прислать записку о выдаче ему денег из конторы Базунова. Сколько ему понадобится денег, он не пишет. Потому я просил бы Вас написать к Базунову записку такого содержания:
Контора "Совр." просит Базунова выдавать Добролюбову, сколько он почтет нужным взять.
Другую записочку подобного содержания просил бы я Вас написать для вложения в мое письмо к Добролюбову, которого Базунов не знает.
P. S. Обе записки я отправлю завтра сам, чтобы не затруднять Вас без нужды.
Милый папенька, мы, слава богу, все здоровы. Письмо Ваше от 4 августа мы получили своевременно. Рецепты и советы для Вас от нашего доктора привезу я сам.
Теперь я почти покончил свои сборы к отъезду и надеюсь отправиться послезавтра, в четверг. По дороге мне надобно остановиться в Твери, в Москве, в Нижнем; не знаю, теперь ли я сделаю эти остановки или на возвратном пути. Лучше было бы останавливаться, когда поеду назад. Но ведь, вероятно, я возьму с собою сестру Олиньки, и она свяжет меня. Словом сказать, очень вероятно, что я пробуду в дороге дней 9 или 10. Теперь я отправляюсь один. На следующую весну думает ехать в Саратов и провести там лето Олинька с детьми, и я тоже приеду. Теперь я должен буду возвратиться числу к 28 сентября, то есть жить у Вас, милый папенька, могу я около четырех недель. На лето мы погостим подольше.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и вас, милые сестрицы.
Посылаю Вам начало статьи (очерки полит. экон.) для сентябрьской книжки. Конец будете иметь дня через три. Не знаю, успею ли написать для этой книжки еще какую-нибудь статью, -- это скажу Вам, когда буду посылать конец очерков.
Когда будете читать эту статью, пожалуйста, вычеркивайте слишком резкие бессмыслицы. В выписках из Милля (в боргесе) вычеркивайте цитаты и выражения "как мы видим в следующем месте". -- В абзаце, который говорит (у Милля) о переплавке звонкой монеты при выпусках бумажных денег, последние слова, вроде следующих: "а при заграничной торговле, зв. монета исчезает другим путем, еще быстрейшим" тут надобно сделать выноску в двух словах, -- "то есть уходит за границу" или что-нибудь в этом роде.
Я поеду назад, как только получу деньги. Полагаю, что Вы горите желанием поскорее возобновить наслаждение сжимать меня в своих объятиях. Если так, поскорее высылайте деньги, -- вижу, что письмо имеет характер известной цидулы: "душа моя, очень люблю тебя. Дай три целковых, а то не приду к тебе ночевать. Любящая тебя Матреха".
Так и закончу, что очень люблю Вас, только присылайте деньги.
Кланяйтесь Антоновичу.
Навещайте жену, которая действительно любит Вас, -- об этом я Вас прошу.
Спешу сообщить тебе хотя краткое сведение о находке, которая мне представляется довольно важной. Но я давно отстал от занятий нашей палеографией и древней письменностью; потому на свое мнение не слишком полагаюсь. Предоставляю окончательный суд тебе и другим специалистам. Прочти это письмо в Археографической комиссии, если она возобновила после летнего рассеяния свои заседания. Если же нет, отдай Н. А. Добролюбову, чтобы он напечатал его, где найдет удобным, -- в "Известиях" II отделения Академии наук, если оно покажется ему слишком сухо для "Современника", или в "Записках" Археологического общества. А по-моему, можно бы напечатать и в "Современнике" -- ведь была же помещена в нем твоя находка, "Слово о Горе-Злосчастии"; моя имеет не меньше важности, если не ошибаюсь.
Из Владимира до Нижнего ехал я, как ты знаешь, в ямщицком тарантасе; перепрягать лошадей мы останавливались на постоялых дворах, и процедура эта занимала довольно много времени, -- часа по два, даже по три (и все-таки мы опередили мальпосты, выехавшие полутора часами раньше нас из Владимира). На постоялом дворе в Вязниках случилось мне встретить пожилого мещанина, занимающегося торговлей старопечатными книгами и рукописями. Разговорившись с ним, я узнал, что есть у него харатейная рукопись XIII века (по его словам), заключающая в себе "Минию цветную". Любопытного тут мало, но от нечего делать я полюбопытствовал взглянуть. Мещанин притащил из своего тарантаса толстейший пергаменный фолиант. Я стал пересматривать. На первых 56 листах было действительно начало цветной Минин, и на последних 120 листах конец ее. Но средняя часть рукописи оказалась -- вообрази мой восторг! -- какою-то летописью, без начала и без конца. -- "Так это Миния цветная?" --- спросил я торговца. -- "Да". -- "Давно она у Вас в руках?"-- "Всего третьи сутки". -- Этим объяснилось мне, что он еще не успел познакомиться с содержанием средины фолианта. -- "Где вы достали ее?" -- "Купил в Москве у государственного крестьянина Малмыжского уезда Офросимова, торгующего старыми книгами". -- "Дорого вы надеетесь взять за нее в Нижнем?" -- "Да по крайней мере рублей 100". Старик сказал такую цену только для эффекта, это было по глазам видно. -- "100 рублей берите, если хотите, в Нижнем: там деньги бешеные, а я вам, пожалуй, дам 25 рублей". Мы начали торговаться и сошлись на 45 рублях. Да и того было бы много за Минию цветную, хотя бы XII, не только XIII века. За список летописи XIII века -- другое дело. Ведь это древнейший список, целым столетием древнее Лаврентьевского.
Ты упрекнешь меня в недобросовестности; как же я не сказал незнающему владельцу рукописи, какое сокровище продает он мне? Не торопись винить, я не обманул его, как увидишь. Но денег со мною было мало, а выпустить из рук находку мне не хотелось. Бог знает, кому во владение попалась бы она в Нижнем, -- быть может, раскольникам, у которых пролежала бы в неизвестности еще несколько десятков лет. Но когда мне сказал ямщик, что тарантас мой готов, я, засмеявшись, обратился к торговцу: "Рукопись, которую вы мне продали, стоит не 45, а я не знаю сколько рублей: быть может, 500 и, быть может, 1 000, а шутя и больше. Но я устрою так, что вы не останетесь в накладе. За сколько я продам ее по возвращении своем в Петербург, все передам вам, только вычту свои 45 рублей". Я спросил имя продавца и дал ему свой петербургский адрес. Находку свою я передам Императорской Публичной библиотеке, -- надеюсь, что просвещенный директор не обидит ковровского мещанина Ивана Антиповича Кувшинникова (так зовут мещанина, продавшего мне рукопись).
Теперь опишу рукопись. Она, как я сказал, в лист. Переплет кожаный черный, с медными посеребренными застежками, одна из которых оторвана. Нижняя доска переплета исцарапана ножом. Переплет не очень давний: средины прошлого века, как мне кажется. Листы связаны тетрадями по 8 листов. Всех листов в книге 384 (т. е. 48 тетрадей). Тетради перенумерованы по нижнему полю арабскими цифрами, почерком начала XVIII века. Листы перенумерованы тем же почерком, каким писана сама рукопись. Почерк обеих составных частей рукописи совершенно одинаков, и по нумерации они сходятся, -- вот и объяснение возможности ошибкою связать их в одну книгу: переплетчик просто перемешал тетради двух одинаковых по виду рукописей, над которыми работал одновременно. Первые 7 тетрадей (56 листов) и последние 15 тетрадей (120 листов) -- начало и конец Минин цветной, как я уже говорил, а средние 21 тетрадь (208 листов) -- средина летописи. Почерк -- XIII века, очень хороший, имеющий большое сходство с почерком одного из апракосных евангелий этого века, в Румянцевском музее (того самого евангелия, из которого напечатана И. И. Срезневским притча о сеятеле. Нумер не припомню, а описания рукописей Румянц[евского] музея нет у меня здесь под рукой). Киноварных букв очень мало в тетрадях Минин, в тетрадях летописи вовсе нет. Правописание и в Минин и в летописи -- то, которое называется русским, йотированное, без юсов и без сербского смешения буквы ѣ с малым юсом или заменяющей его буквою я (йотированным а). Вот пока и все, что могу сказать вам о внешности рукописи. Порядочного fac-similé сделать с них не мог я: отучилась от этого дела рука, не слушается, да и восковой бумаги нет у меня. Посылаю, за неимением лучшего, тот снимок, какой нацарапал на обыкновенной почтовой бумаге. Он все-таки недурен и очень точен, насколько может быть точность при такой неудобной бумаге. Покажи его в особенности г. Бычкову, -- он знаток. Сколько я могу судить, принадлежность этого почерка XIII веку (и именно первой трети его) очевидна. Любопытно знать, подтвердит ли это г. Бычков.
Перехожу к содержанию рукописи. Тетради цветной Минин оставляю без внимания и занимаюсь только летописью. Вот начало 57 листа (первого листа 8 тетради), с которого начинается уцелевший текст летописи:
Хотя миритися. Симеон же повеле патриархоу изити, да с ним ся мирить. Патриарх же изиде к немоу с вельможи. Симеон же рече: с самим царем хочю глаголати. Царь же рад бысть и согласивъшеся сънидошяся к собе корабли на мори. И рече Роман, царь гречьскый, Симеону: Крестьянин ли еси, или ни? --Симеон же рече: крестьянин есмь. Роман же рече: аще еси крестьянин, почьто кръвь крестьянскую нещадьно пролеваеши? Не веси ли яко умрьти имаши и соуд прияти тю делом твоим? Аче богатьства хочеши, наплъню тя нимь и оутолю жажю твою, тъкмо крестьян не гоуби и мир изъволи и живи прочее в мире. Оустиде же ся сих словес Симеон, ничьто же не могый отвечяти, но вьсе еже о мире обечя сътворити, Роман же, царь гречьескый, посъла емоу дары великыя. Симеон же, прием дары, помирися и възвратися в свояси.
В лето 6442. Придоша Оугри прьвое на Царьград и пляняхоу Тракыю. Роман же царь сътвори мир с Оугры.
Как видите, я очень поздно окончил свою статью. Заниматься полезными для нации трудами здесь у меня решительно нет вре мени: утопаю в объятиях дружбы, если так можно выразиться. Потому не напишу ничего больше для сентябрьской книжки.
Но для октябрьской книжки привезу, вероятно, готовую статью, продолжение очерков из Милля (которых будет три статьи, чтобы кончились они в нынешнем году). На пароходе будет время для этого. Я полагаю, что деньги мне высланы 1 числа, -- если так, получу их 10 или 11 и выеду 14 или 15, потому что дня два или три надобно будет употребить на разные экономические распоряжения перед отъездом.
В последней выписке из Милля (боргесе) в посылаемой статье вычеркните, когда будете читать корректуру, последние строк 8 или 10, с того места, которое начинается словами: "Читатель, желающий более подробного" и т. д.
Вы не можете себе вообразить, какая здесь скука, -- делать ничего нельзя.
Жму Вашу руку.
Кланяйтесь Антоновичу и другим. Передайте вложенную записку Ольге Сократовне.
Милый папенька, мы все живы и здоровы. Письмо Ваше от 23 сентября получили своевременно.
По приезде своем сюда, нашел я Петербург встревоженным разными слухами, по поводу введения новых правил в университетах. Тут молва, по обыкновению щедрая на выдумки, приплетала множество имен, совершенно посторонних делу. Не осталось ни одного сколько-нибудь известного человека, о котором не рассказывалось бы множество нелепостей. Подобные вздорные толки могут доходить и до Саратова. Я не упоминал бы о них, если бы не считал нужным предупредить Вас, чтобы Вы не беспокоились понапрасну. С приездом государя, вероятно, все запутанности уладятся удовлетворительным образом. -- Нет надобности прибавлять, что я держал и держу себя совершенно в стороне от всяких столкновении, потому, между прочим, что у меня нет свободного времени для траты на пустяки. Словом сказать, не тревожьтесь слухами о здешних происшествиях, будьте уверены, что до меня они нимало не касаются.
Целую Ваши ручки. Сын Ваш Николай,
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и тебя, милая сестрица Варенька.
Милый папенька, все мы поживаем здесь живы и благополучны. Письмо Ваше от 7 октября получили мы своевременно.
В этот месяц Петербург был изобилен новостями по университетскому делу. Выражать свое мнение о нем я не стану, потому что это бесполезно. Довольно сказать, что я во всем согласен с Сашенькою, который держал себя тут едва ли не лучше всех своих товарищей. Жаль, что по недавности своего поступления в университет он не имел на других профессоров достаточно влияния. Если бы позаботились они с самого начала войти в прямые сношения с министром народного просвещения, то дело, быть может, уладилось бы как-нибудь. Но совет университета держал себя слишком бездейственно. Министр не имел понятия о настоящем положении дел; оттого и вышла безурядица. Но меня это нисколько не касается. Бог с ними, с этими делами, которые никому не принесут ничего полезного.
Целую Ваши ручки, милый папенька. Сын Ваш Николай.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и тебя, милая сестрица Варенька.
Обращаюсь к Вам, Феодосии Федорович, в надежде на Вашу доброту, с просьбою вывесть нас ("Современник") из затруднения: г. Еленев, уезжая в отпуск, не успел, кроме других статей, которыми нет нужды спешить, прочесть одну статейку, которую неудобно было бы нам отлагать, и я прошу Вас об истинном одолжения: принять на себя труд просмотреть ее вместе с прилагаемыми статьями политического обозрения.
С истинным уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
Вам принесут читать 9 и 10 листы в 3-ей корректуре, уже в страницах. Читая их, Вы сличите прежде всего, все ли поправки исполнены, сделанные мною во 2-ой корректуре, которую и принесут вместе с ней для этого сличения.
Надобно будет также посмотреть хорошенько, нет ли ошибок в нумерации страниц.
Прочитав, надобно сделать на каждом листе, т. е. на листе, а не каждой осьмушке, надпись такую:
"Исправив, печатать" и подписать свою фамилию.
Но, главное, сличить внимательно со 2 (моею) корректурою.
Милые дяденька и тетенька, благодарю вас, искренно благодарю вас, и тебя, милая сестрица Варенька, за вашу любовь к папеньке и заботливость о нем. Он мне сам говорил об этом с глубокою признательностью к вам.
Я не знаю, милые тетенька и дяденька, в каком порядке найдены денежные суммы, бывшие в его распоряжении. Если чего недостает, напишите мне, я немедленно пришлю вам для возвращения, куда следует. К рождеству и у Сашеньки и у меня будут сверх того свободные деньги, которые мы пришлем к вам, собственно для ваших дел.
Не знаю, надобно ли прибавлять, что, пока я буду жив и здоров, моему семейству не будет надобности в саратовском доме и что он будет оставаться в полном вашем распоряжении. Прошу вас считать себя хозяевами его. Если все пойдет, как я ожидаю, то это так останется.
Саратовскими слухами обо мне не тревожьтесь. Они вздорны, могу вас уверить.
Благодарю вас за все, что вы делали для папеньки и для меня самого.
Целую вас. Ваш Н. Чернышевский.
Целую вас, милая Катя, Петя и Миша, и тебя, милый братец Егор Николаевич.
Михаил Алексеевич Воронов, мой старинный приятель, покажет Вам телеграмму, полученную мною из Кронштадта. Мне кажется, что надобно было бы отправить в Кронштадт с кем-нибудь (например, Мих. Ал. Вор. или студентом Ламанским, или бы с другим поверенным) до 500 или 600 р. из фонда на переезд освобождаемых в Пет., а в Петерб. позаботиться о размещении их до устройства их дел по квартирам порядочных людей.
Милостивый Государь Ипполит Александрович, прошу Вас выдать на имя M. E. Лебедева (в счет Добролюбовых) двести рублей сер. Их передаст Лебедеву Сергей Николаевич.
На обыкновенные расходы для Добролюбовых надобно получать M. E. Лебедеву пятьдесят рублей в месяц, кроме платы за квартиру, за которую уплачено вперед за два месяца.
Милостивый Государь Ипполит Александрович.
...Я купил для издания сочинений Н. А. Добролюбова бумагу (в 12 долю) по 3 р. 15 к. у Заветного, сказав, что деньги будут платиться немедленно по доставке (за это, разумеется, он сделал уступку в цене -- бумага стоит 3 руб. 40 к.). На следующей неделе, -- то есть на начинающейся, -- он поставил стоп 200. Печатается в типографии Огрызко, потому и уплата должна делаться по утверждениям Огрызко в получении бумаги.
По желанию молодых людей, принявших на себя заведывание публичными курсами и предложивших мне чтение лекций по предмету политической экономии, имею честь всепокорнейше просить ваше превосходительство о разрешении мне читать означенные лекции на правах, принадлежащих моей ученой степени.
При этом не излишним считаю присовокупить, что на тех же правах уже разрешено мне чтение публичных лекций по тому же предмету в пользу Общества пособия нуждающимся литераторам.
Вместо программы имею честь приложить курс политической экономии Милля, которого буду держаться в своем чтении.
23 января 1862 г.
Прежде чем могу я делать кому бы то ни было и какие бы то ни было предложения или требования от Вашего имени, я должен определить мои собственные отношения к Вам.
Вероятно, Вы помните грубые слова, которые сказали Вы мне. Находите ли Вы, что они сказаны были Вами напрасно?
Если находите, то Вам надобно прежде всего извиниться предо мною.
Если же думаете, что Вам не в чем извиняться передо мною, то, смею Вас уверить, что я не допущу никого иметь третейский суд с Вами или Вас иметь третейский суд с кем бы то ни было, прежде чем предложу Вам иметь третейский суд со мною.
Видите ли, Вы хотите, чтобы я был Вашим советником или посредником в деле, по Вашему мнению, нимало до меня не касавшемся, и сказали мне грубость, к которой не вызвал я Вас ни одним резким словом и на которую я даже не отвечал никаким резким словом.
Потому, прежде чем пойдет речь о деле Вашем с г. Некрасовым, должна итти речь о Вашем поступке со мною.
Вот Вам мой формальный ответ, и я имел бы право не прибавлять к нему ничего.
Но Вы были расстроены, когда сказали мне грубость. Поэтому я готов попрежнему быть Вашим посредником или советником, конечно, не в третейском суде, потому что тут мое мнение было бы против Вас, а в случае Вашего согласия иметь со мною частный разговор о деле, о котором Вы раньше хотели советоваться со мною. Я могу сказать Вам более: от меня зависит определить условия Вашего расчета с "Современником", потому что я такой же хозяин "Современника", как и г. Некрасов, и имею в распоряжении денежными делами "Современника" точно такой же голос, как и г. Некрасов.
Когда Вы были у меня, я именно это и хотел сказать Вам; хотел узнать Ваши желания и решительно сказать Вам, на какие из них я согласен. Смею Вас уверить, что если г. Некрасов не решился согласиться на некоторые из них, то единственно потому, что не находил возможности без моего согласия изменить расчеты с Вами более, чем изменил их. А я могу сделать более, чем мог сделать он -- почему так? По простой причине: во всех случаях несогласия мнений моего и г. Некрасова о каких бы то ни было предметах по журналу, он всегда считает нужным уступить моему мнению.
Вы не допустили меня сказать даже это, а ведь если бы я сказал это, вероятно, Вы нашли бы, что можно Вам избавиться от Вашего беспокойства и что незачем потом убегать от меня, отпуская мне грубости ни за что ни про что.
После этого сделана приписка в таком смысле. В Вашем письме Вы выражаетесь, что мы с Вами имели крупный разговор. Я с Вами крупного разговора не имел, я говорил весьма тихо, мягко и деликатно, а просто Вы сказали мне грубость.
367
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш покорнейший слуга
Н. Чернышевский.
368
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
С истинным уважением
имею честь быть
Вашим покорнейшим слугою
Н. Чернышевский.
369
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
21 января 1861 г.
Милый друг, Николай Александрович,
Ваш Н. Ч.
370
И. А. ПАНАЕВУ
[Начало 1861 г.]
2 000
800
1 900
500
2 700
200
1500
371
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
С истинным уважением
имею честь быть
Вашим покорнейшим слугою
Н. Чернышевский.
372
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
7/19 февраля 1861 г.
Ваш Н. Ч.
373
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
С истинным уважением
имею честь быть
Вашим покорнейшим слугою
Н. Чернышевский.
374
И. А. ПАНАЕВУ
[Апрель 1861 г.]
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш покорнейший слуга
Н. Чернышевский.
375
В. Д. КОСТОМАРОВУ
20 апреля 1861 г.
376
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
27 апр./9 мая 1861 г.
Ваш Н. Ч.
377
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш преданнейший
Н. Чернышевский.
378
И. А. ПАНАЕВУ
2 мая 1861 г.
Ваш истинно преданный Н. Чернышевский.
379
РОДНЫМ
2 мая 1861 г.
380
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
3/15 мая [1861 г.]
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
381
И. А. ПАНАЕВУ
22 мая 1861.
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
382
H. A. ДОБРОЛЮБОВУ
25 мая [1861 г.]
Ваш Н. Чернышевский.
383
И. А. ПАНАЕВУ
27 мая 1861 г.
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
384
И. А. ПАНАЕВУ
[Май -- июнь 1861 г.]
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
С истинным уважением
имею честь быть
Вашим покорнейшим слугою
Н. Чернышевский.
385
В. А. ОБРУЧЕВУ
2 июня 1861.
Ваш Н. Чернышевский.
386
И. А. ПАНАЕВУ
[Первая половина июня 1861 г.]
387
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
15/27 июня 1861 г.
Ваш Н. Чернышевский.
388
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
28 июня 1861 г.
Николай Александрович,
Ваш Н. Чернышевский.
389
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
[29 июня 1861 г.]
Ваш Н. Чернышевский.
390
И. А. ПАНАЕВУ
[Июнь 1861 г.]
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш преданнейший
Н. Чернышевский.
391
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
1 июля 1861 г.
Ваш Н. Ч.
392
В. Д. КОСТОМАРОВУ
2 июля 1861 г.
393
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивый Государь
Ипполит Александрович,
Ваш преданнейший
Н. Чернышевский.
394
И. А. ПАНАЕВУ
27 июля 1861.
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш покорнейший слуга Н. Чернышевский.
395
РОДНЫМ
15 августа 1861 г.
396
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
[Конец августа -- начало сентября 1861 г.]
Добрый друг Николай Александрович,
Ваш Н. Ч.
397
А. Н. ПЫПИНУ
[Конец августа 1861 г.]
Малмыжский список Густинской летописи
398
Н. А. ДОБРОЛЮБОВУ
5 сентября 1861 г.
Добрый друг Николай Александрович,
399
РОДНЫМ
3 октября 1861.
400
РОДНЫМ
17 октября 1861 г.
401
Ф. Ф. ВЕСЕЛАГО
[Сентябрь--октябрь 1861 г.]
402
П. Н. или Е. H. ПЫПИНЫМ
[Осень 1861]
403
РОДНЫМ
7 ноября 1861 г.
404
П. Л. ЛАВРОВУ
[Ноябрь 1861.]
Петр Лаврович,
Ваш Н. Чернышевский.
405
И. А. ПАНАЕВУ
2 января 1862 г.
Ваш покорнейший слуга Н. Чернышевский.
406
И. А. ПАНАЕВУ
14 января 1862 г.
Ваш преданнейший Н. Чернышевский.
407
А. В. ГОЛОВНИНУ
Магистр Н. Чернышевский.
408
Н. В. УСПЕНСКОМУ
[26 января 1862 г.]
Милостивый Государь,
Н. Чернышевский.
409