Письма 1838-1876 годов
. Щапова в монастырь. Дело, считавшееся конченным, перевершается, одно высочайшее распоряжение уничтожается другим. Какое мнение после этого можно иметь о верности правительства самому себе? Одно наказание усугубляется другим; какое понятие надобно теперь иметь о соблюдении правительством коренного принципа всего уголовного права, говорящего, что один проступок не может подвергаться двум наказаниям. Самый род второго наказания, -- ссылка в монастырь, -- показывает ли, что правительство чувствует различие между второю половиною XIX столетия и средними веками?
Это -- соображения общие; переходя к особенным обстоятельствам наказываемого лица, надобно сказать, что правительство не приняло во внимание последствий, какие будет иметь для него судьба, которой подвергает оно г. Щапова. Он страдает болезнью, которая, по свидетельству врачей, неминуемо убьет его в назначаемом для него месте ссылки, где он будет лишен возможности лечиться надлежащим образом и соблюдать требуемые лечением гигиенические предосторожности. Выгодно ли будет для правительства, когда общество станет говорить: со Щаповым сделали то, что он должен был умереть?
Эти причины должны, по нашему мнению, заставлять г. министра народного просвещения, как министра, употребить все возможные настояния для избавления правительства от столь сильных нареканий.
Есть обстоятельство, обязывающее его, как человека, сильнейшим образом позаботиться о том же самом. Передайте г. министру то, что говорят в обществе об его, конечно, непреднамеренном участии в странной новой развязке дела г. Щапова.
Вы передадите, милостивые государи, г. министру эти мысли с надлежащими подробностями и оставьте у него эту данную нами Вам инструкцию с надлежащими к ней приложениями.
Замечания для гг. собирающих подписи:
Подписи надобно требовать у всех просвещенных людей. Каждый желающий приглашается собирать эти подписи на особом листе.
По поручению лиц, сочувствующих г. Щапову, я заходил к Вам, Андрей Александрович, просить Вас участвовать в депутации, которая должна отправиться к Головнину для представления прилагаемой мною записки. К записке этой собираются подписи. Прошу Вас дать мне ответ. Адрес мой: у Владимирской, дом Есауловой.
P. S. В депутацию предполагается назначить Вас, г. Некрасова, г. Тиблена и меня.
Эти деньги -- от Николая Александровича, но письма от него нет при них... да и не будет никогда...
Когда увидимся с Вами, поцелуемся и поплачем вместе о нашем друге... Вот уже редкий день проходит у меня без слез... Я тоже полезный человек, но лучше бы я умер, чем он... Лучшего своего защитника потерял в нем русский народ.
У Николая Александровича была чахотка. К ней прибавилась Брайтова болезнь, состоящая в упадке питания и столь же неизлечимая, как чахотка. Жизнь за границею не помогла ему. Он возвратился уже близкий к смерти. Он этого не замечал, он, приехав, считал себя почти здоровым, а когда слег в постель, все ждал выздоровления, ждал до последних дней, -- ждал, когда уже началась агония; и когда стала уже меркнуть его светлая мысль в два-три последние дни, только разве в это время исчезла у него надежда на выздоровление.
Он скончался в ночь с 16 на 17 ноября.
Сделайте одолжение, передайте Алексею Осиповичу деньги, которые надобно мне получить от Вас.
28 февраля 1862.
М. Г. И. Е. Отзывы большинства читающих лекции профессоров и рассказы депутатов не сходятся между собою. Некоторые пункты разногласия так важны, что не следует оставлять их без разъяснения.
Мне и некоторым моим литературным друзьям кажется, что легчайшим способом к разъяснению дела был бы следующий: профессоры, читающие лекции, и депутаты студентов собрались бы у кого-нибудь на квартире, та и другая сторона пригласила бы свидетелей в равном числе с каждой стороны (напр., от 5 до 10). Эти свидетели выслушали бы рассказы и объяснения как профессоров, так и студенческих депутатов и, вероятно, было бы лучше всего, если б по окончании прений признали свое мнение о характере спорных пунктов формальным образом. Те из свидетелей, которые не согласились бы с решением большинства, могли бы вписать в протокол свое отдельное мнение.
С истинным уважением имею честь быть Ваш покорн. слуг. Н. Ч.
15 марта 1862
P. S. Это письмо имеет характер формального заявления желаний некоторой части публики. Потому прошу Вас почтить меня ответом, во-1-х, соглашаетесь ли Вы быть посредником между этою частью публики и профессорами, читающими лекции, т. е. сообщить им мое письмо и спросить у них формального ответа на него; во-2-х, если Вы найдете это удобным для себя сделать это сообщение, то каков будет ответ профессоров. Мой адрес...
М. Г. Иван Ефимович. Из Вашего ответа на мое письмо от 17 марта я должен вывесть следующее заключение:
Разъяснение формальной стороны дела о прекращении лекций было бы невыгодно для профессоров, читавших лекции;
если бы Вы не находили этого, Вы, вероятно, не затруднились бы сообщить им желание, выраженное в моем письме.
Этот вывод так натурален, что я буду считать его верным, пока не будет доказано противное, и присваиваю себе формальное право публично выражать это мнение.
С истинным уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
Посылая формальный ответ на Ваше письмо, И. Е., я собственно для Вас должен сказать, что Вы не принадлежите к числу того большинства профессоров, действиями и в особенности рассказами которых недовольны студенты. Писать на бумаге все подробности слишком долго, но Спасович, с которым имел я длинный разговор об этом письме, может объяснить Вам, в чем сущность дела. Она такова, что надобно было бы как-нибудь заставить профессоров прекратить рассказы положительно вредные. Я выбрал для этого -- не знаю, удачно ли, способ, быть может, ставящий в некоторые неприятности с товарищами то лицо, к которому я обратился с своим письмом. Что ж делать? Лучше ж это, чем давать продолжаться рассказам, имеющим слишком опасный характер. Не шутя и я буду говорить, что Вы единственный человек из профессоров, сохраняющий хорошие отношения к студентам, подали мне основание находить, что действия большинства профессоров были нелепы и что они клевещут на студентов собственно из досады на то, что осрамились сами, как мне формально и признался в этом Спасович.
Прошу у Вас еще восемьдесят рублей для Н. С. Преображенского (за комедию, которая помещается в IV книжке).
P. S. Пришлите с этим кучером.
Я просил бы Вас, Ип. Ал., прислать эти деньги, если можно.
Если есть деньги "Современника" за Базуновым, то я просил бы дать записку на выдачу ста рублей Василию Яковлевичу Слепцову, статья которого печатается теперь.
Выдать из конторы Базунова: Василию Алексеевичу Слепцову 100 р. Александру Александровичу Шаврову 200 р.
(Статьи эти печатаются.)
Не помню, сообщал ли я, что Филиппов просит выслать ему "Современник" в счет следующих за статью денег, по адресу:
Михаилу Абрамовичу Филиппову, в уездный город Киевской губернии Звенигородку, а оттуда в село Окнино.
Одним из подчиненных Вам лиц (офицером Образцового эскадрона) нанесено мне оскорбление, за которое порядочные люди прежде вызывали на дуэль, а теперь просто бьют нахала палкою, как собаку. Но мне не прилично прибегать к самоуправству, потому что я должен служить примером в общественной и моей частной жизни. Я должен наказать обидчика судом общественного мнения. Самый мягкий и прямой способ к тому -- отдать его поступок на суд его товарищей по службе. Я обращался с этою просьбою к г. командиру Образцового эскадрона. Он отвечал, что ее исполнение будет превышением его власти. Потому я обращаюсь к Вашему высокопревосходительству с вопросом: может ли быть исполнено мое желание, состоящее в том, чтобы мне сделать прежде всего другого попытку наказать обидевшее меня лицо публичным порицанием его поступка голосом его сослуживцев.
С истинным уважением имею честь быть Вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.
Мой адрес: у Владимирской, в Большой Московской, дом Есауловой.
Я обращался к Вам не с просьбою о том, чтобы дать административный ход делу, о котором писал: если б я имел такое намерение, то написал бы не частное письмо, а просьбу по установленной форме, с изложением подробностей дела, с поименованием лица, на которое жалуюсь, и т. д. Я не сделал этого потому, что, как известно и Вашему высокопревосходительству, власть не компетентна в личных делах о так называемом оскорблении чести: эти дела, как вам известно, подлежат только или самоуправству, или общественному мнению. Желая пользоваться исключительно последним средством, я имел честь обращаться к Вашему высокопревосходительству только с вопросом, имеет ли г. командир Образцового эскадрона право оказать мне свое содействие в том, чтобы поступок одного из офицеров этого эскадрона был предложен мною на рассмотрение его сослуживцев.
Из Вашего ответа на мое письмо я вижу, что нужно тут объяснить Вашему высокопревосходительству два обстоятельства: во-первых, почему я хочу предложить это дело на рассмотрение гг. офицеров Образцового эскадрона; во-вторых, почему я сообщал об этом своем намерении сначала г. командиру Образцового эскадрона, потом Вашему высокопревосходительству.
Что касается первого обстоятельства, то я руковожусь тою мыслью, что ближайшие представители общественного мнения о каком-либо действии какого-либо лица -- сослуживцы этого лица. Если я не обращусь прежде всего к гг. офицерам Образцового эскадрона, я нанесу им обиду: не пригласить их в судьи о поступке их товарища значит показать, что я или не полагаюсь на их благородство и беспристрастие, или не дорожу их мнением. Что же касается второго обстоятельства (заявления сначала г. командиру Образцового эскадрона, потом Вашему высокопревосходительству, что я намерен просить господ офицеров Образцового эскадрона быть судьями поступка одного из их сослуживцев), я почел необходимым сделать это заявление для предотвращения всяких недоразумений и ложных слухов, -- осторожность, быть может, чрезмерная, но, быть может, и не излишняя.
Из письма Вашего высокопревосходительства я вижу, что не буду иметь содействия г. командира Образцового эскадрона в предполагаемом мною образе действий, но еще не считаю нужным отказываться от своего намерения. Смею думать, что Ваше высокопревосходительство не почтете нарушением законов или служебных правил, если я теперь лично и совершенно частным образом обращусь к каждому из гг. офицеров Образцового эскадрона с просьбою, чтобы он выразил мне свое мнение о том поступке своего сослуживца, который кажется мне недостойным честного человека. Мне кажется, что этим я не нарушу никаких законов и правил службы. Если же я ошибаюсь, то прошу Ваше высокопревосходительство сказать мне, что это было бы с моей стороны непозволительно. Я не то что прошу Вашего разрешения или согласия, -- в подобных вещах не следует искать разрешения или согласия, -- я только заявляю Вашему высокопревосходительству о своем намерении, -- заявляю по принятому мною правилу осторожности в поступках. Я не хочу делать ничего недозволительного.
До вечера завтрашнего дня я не буду предпринимать ничего. Запрещению я буду повиноваться. Но если не получу запрещения, то буду считать свои действия не законопреступными.
Прошу у Вашего высокопревосходительства извинения в том, что обременяю Вас письмами по личному моему, то есть для всех других, кроме меня, мелочному делу.
С истинным уважением имею честь быть Вашего высокопревосходительства покорнейшим слугою.
Еще при Вас, Николай Алексеевич, изданы были "Временные цензурные правила", в которых, между прочим, говорилось, что министр народн. просвещения, по соглашению с министром внутр. дел, могут "останавливать издание журнала на срок, не превышающий восьми месяцев". Теперь к "Соврем." и к "Русскому слову" применено это правило. Применено оно к этим журналам без всякого нового особенного повода с их стороны, вследствие общих соображений, что их направление нехорошо. Мера эта составляет часть того общего ряда действий, который начался после пожаров, когда овладела правительством мысль, что положение дел требует сильных репрессивных мер. Репрессивное направление теперь так сильно, что всякие хлопоты были бы пока совершенно бесполезны. Поэтому приезжать Вам теперь в Петербург по делу о "Совр." совершенно напрасно.
Я был два раза у Головнина, между прочим, вчера, -- я ждал этого свидания, чтобы писать Вам уже когда узнаю от Головнина, что-нибудь окончательное. Вот результат. "Надобно ли думать, что остановка издания "Совр." продлится действительно на весь восьмимесячный срок или она может быть отменена раньше?"
-- Нет, раньше отменена не будет, -- говорит Головнин. -- "По окончании восьмимесячного срока будет ли позволено продолжать издание, или надобно считать эту остановку равносильною решению уничтожить журнал?"
-- Да, я советую Вам (говорит Головнин) считать издание конченным и ликвидировать это дело. -- "В таком случае, можно ли рассчитаться с подписчиками изданием сборников?"
-- Можно. (Все это слово в слово было повторено Головкиным "Русскому слову".)
Вот Вам и все.
Теперь я делаю вот что.
Оставалось издать 7 книжек. По 30 листов, это составляло 210 листов. Итак, надобно издать сборники до 200 печатных листов или до 220, уж никак не больше. Надобно позаботиться, что[бы] они обошлись подешевле. Поэтому помещу в них все статьи, которые уже куплены, помещу побольше переводов. Чтобы не пропадали деньги, постараюсь поместить роман Помяловского (если не явится надежды на возобновление журнала).
Помещу то, что будут писать Елисеев и Антонович, потому что с ними мы более или менее тесно связаны и надобно дать им время для устройства их дел, а может быть, и поберечь связь с ними на случай возобновления журнала.
Словом сказать, задача, как видите, немудреная. Когда остановка издания будет объявлена официально (до нынешнего дня мы еще не получали бумаги об этом), объявлю, что редакция рассчитывается с подписчиками изданием сборников, а кому из подписчиков не угодно этого, пусть требует денег по расчету (за 7 книжек по 1 р. 25 [коп.] за книжку, 8 р. 75 коп.) -- потребуют денег, конечно, очень немногие, так что эта нежность не сделает особенного убытка, а для чистоты дела она нужна. Сборники стану печатать в 6 000 или в 6 200 экз., чтобы осталось несколько сот лишних, которые можно будет продать. Сборники будут, конечно, в том же формате, как журнал, так что могут быть поставлены в счет книжек, если издание журнала возобновится.
Через месяц напишу Вам, что будет дальше. Если Ваше присутствие здесь будет казаться хотя сколько-нибудь могущим содействовать возобновлению журнала, попрошу Вас приехать. Но теперь это бесполезно.
В августе будет видно, поможет ли возобновлению журнала то, если я совершенно прекращу всякие отношения к нему, -- вероятно, нет, потому что этим уверениям не поверили бы. Но время еще терпит, и мы увидим, как и что надобно будет делать для пользы "Совр.", если будет казаться, что чем-нибудь можно будет поправить дело журнала.
Если будет что новое, то напишу тотчас же; но пока нового ничего не предвидится, потому и говорю, что напишу этак через месяц. Если тогда буду думать что-нибудь делать, напишу; но теперь пока ровно ничего о себе я не думаю.
Из писем Сережи вы, конечно, знаете, что Ольга Сократовна решилась переехать на некоторое время в Саратов. Ныне она отправилась в дорогу, через Тверь по Волге, и, вероятно, будет в Саратове дня через три после того, как Вы получите это письмо.
Мы решили, что она поселится в маленьком флигеле, где прежде жила и, быть может, теперь живет Устинья Васильевна. Как ни неприятно мне тревожить ее, но я прошу вас передать ей мою просьбу, чтобы она перешла на другую квартиру.
Целую вас, милые дяденька и тетенька, и тебя, милая сестрица Варенька. Целую вас, Евгеньичка и Полинька, -- с вами мы скоро увидимся здесь в Петербурге. Жму руку Алексею Осиповичу.
Милый мой друг, моя золотая, несравненная Ляличка. Целую тебя, мой ангел. Я получил твои письма от 19 и 22 сентября. Теперь я имею основание думать, что доверенность тебе вышлю на-днях, -- тогда, моя милая, делай, как тебе угодно, нисколько не сомневаясь в том, что мне будет казаться наилучшим именно то, что ты сделаешь: если не станешь продавать дом и останешься дожидаться меня в Саратове, -- значит, так было лучше; если продашь дом и приедешь в Петербург, -- самое лучшее то, что для тебя лучше. Ведь ты знаешь, моя милая, что для меня самое лучшее то, что для тебя лучше. Ты умнее меня, мой друг, и потому я во всем с готовностью и радостью принимаю твое решение. Об одном только прошу тебя: будь спокойна и весела, не унывай, не тоскуй; одно это важно, остальное все -- вздор. У тебя больше характера, чем у меня, -- а даже я ни на минуту не тужил ни о чем во все это время, -- тем более следует быть твердой тебе, мой дружок. Скажу тебе одно: наша с тобой жизнь принадлежит истории; пройдут сотни лет, а наши имена все еще будут милы людям; и будут вспоминать о нас с благодарностью, когда уже забудут почти всех, кто жил в одно время с нами. Так надобно же нам не уронить себя со стороны бодрости характера перед людьми, которые будут изучать нашу жизнь. -- В это время я имел досуг подумать о себе и составить план будущей жизни. Вот как пойдет она: до сих пор я работал только для того, чтобы жить. Теперь средства к жизни будут доставаться мне легче, потому что восьмилетняя деятельность доставила мне хорошее имя. Итак, у меня будет оставаться время для трудов, о которых я давно мечтал. Теперь планы этих трудов обдуманы окончательно. Я начну многотомною "Историею материальной и умственной жизни человечества", -- историею, какой до сих пор не было, потому что работы Гизо, Бокля (и Вико даже) деланы по слишком узкому плану и плохи, в исполнении. За этим пойдет "Критический словарь идей и фактов", основанный на этой истории. Тут будут перебраны и разобраны все мысли обо всех важных вещах, и при каждом случае будет указываться истинная точка зрения. Это будет тоже многотомная работа. Наконец на основании этих двух работ я составлю "Энциклопедию знания и жизни", -- это будет уже экстракт, небольшого объема, два-три тома, написанный так, чтобы был понятен не одним ученым, как два предыдущие труда, а всей публике. Потом я ту же книгу переработаю в самом легком, популярном духе, в виде почти романа, с анекдотами, сценами, остротами, так чтобы ее читали все, кто не читает ничего, кроме романов. Конечно, все эти книги, назначенные не для одних русских, будут выходить не на русском языке, а на французском, как общем языке образованного мира. Чепуха в голове у людей, потому они и бедны и жалки, злы и несчастны; надобно разъяснить им, в чем истина и как следует им думать и жить. Со времени Аристотеля не было делано еще никем того, что я хочу сделать, и буду я добрым учителем людей в течение веков, как был Аристотель. -- А впрочем, я заговорил о своих мыслях: они секрет, ты никому не говори о том, что я сообщаю тебе одной (тех, которые будут читать это письмо прежде тебя, я не считаю, потому что они этими вещами не занимаются). Но я рассказал тебе это для того, чтобы ты видела, как далек я от всякого уныния, -- о, нет, мой друг, редко когда бывал я так спокоен и доволен, как в это время. Смотри же, будь и ты спокойна и бодра. Ты здорова -- только это и нужно мне, чтобы я был в хорошем расположении духа.
Но что тебе сказать о положении вздорного дела, которое служит причиною твоего огорчения и лишь по этому одному неприятно мне? Решительно ничего не мог бы я тебе сказать об этом, если бы даже говорил с тобою наедине, потому что сам ровно ничего не знаю: до сих пор мне не сказано ни одного слова об этом деле, и оно остается для меня секретом, которого не разгадал бы я при всем своем уме, которым так горжусь, не разгадал бы, если бы и захотел думать о вздоре, о котором и не думаю, будучи уверен, что важного тут не может быть ничего. Когда это дело кончится?--тоже не знаю; но, вероятно, скоро -- ведь не годы же оно будет тянуться. Ну, может быть, протянется еще месяц, другой, -- ведь три целых месяца уже прошло, -- а может быть, и одного месяца не протянется, -- я ровно ничего не знаю, мой дружочек. Можно только судить по здравому смыслу, что большая половина нашего времени разлуки уже прошла. Будь же умница, мой дружочек, будь весела и спокойна, -- за это я поклонюсь тебе в ножки и расцелую их. -- Быть может, мой милый ангел, ты вздумаешь, что лучше тебе дождаться в Саратове доверенности и выехать уже по продаже дома, -- если так, то так; а впрочем, тебе виднее это; ведь тут все зависит от денег, -- продав дом, ты будешь иметь их; а теперь имеешь ли? Напиши об этом. Когда мне скажут что-нибудь, я уведомлю тебя, а теперь ровно ничего не знаю и уж по этому одному должен все предоставлять единственно твоему рассуждению, моя золотая Ляличка, если бы не был всегда расположен во всем думать, что ты лучше меня можешь судить, как и что надобно сделать. Ведь ты у меня золотая умница, и за это я целую тебя.
Чуть не забыл приписать, что я здоров. Целую детишек. Будь здорова и спокойна. Тысячи и миллионы раз целую твои ручки, моя несравненная умница и красавица Ляличка, -- не тоскуй же смотри, будь... А какая отличная борода отросла у меня: просто загляденье.
Вот посылается, наконец, и доверенность тебе, вместе с этим письмом. Теперь ты, мой милый ангел, вольный казак, -- получишь деньги за дом и можешь распорядиться, как тебе угодно: в Саратове ли оставаться, ехать ли куда хочешь, -- делай, моя золотая, как сама думаешь, и как тебе лучше, -- я впредь во всем с тобою согласен, будь уверена.
Я, мой дружочек, занялся теперь работою, -- перевожу, как писал тебе, XV и XVI томы Шлоссера. Кроме того, я могу теперь покупать книги по своему выбору, и некоторые уже купил. Поэтому, голубочка моя, я провожу время уже совершенно без всякой скуки, и если б не забота о тебе, каково-то ты живешь без меня, -- то мог бы сказать, что провожу время даже и приятно. Ведь сидел же я по пяти и шести суток безвыходно в своей комнате, ведь всегда был я дикарем, -- вспомнив это, ты поверишь, моя милая голубочка Ляличка, что собственно для меня самого заключение ровно ничего не значит. Не тоскуй же, мой ангел, из напрасного участия ко мне.
Если ты собираешься ехать, мой друг, то умоляю тебя, дождись, пока установится сносная дорога и пожалуйста купи хороший экипаж.
Но во всяком случае, поедешь ли ты в Петербург или нет, полагаю, моя милая, что ты для меня будешь беречь себя и постараешься не грустить о вздоре, о котором не стоит думать и который ведь не бог же знает сколько еще времени будет тянуться. Будь же здорова и весела. Целую тебя, мой друг Ляличка.
Я здоров, целую детишек и еще и еще тебя.
Вздумал я приписать еще вот что, мой ангел: пожалуйста, не подумай, что я сколько-нибудь утаиваю перед тобою свои желания, что, например, мне хотелось бы звать тебя в Петербург, только я не говорю, или наоборот, что я не одобрял бы твоего намерения ехать в Петербург, только я опять не говорю; нет, мой дружочек, поверь, что я говорю всю правду, когда говорю, что как тебе покажется лучше, так и мне понравится. Не вздумай также руководиться обыкновенными толками глупых людей, что жена обязана поступать вот как или вот как, -- нечего обращать внимания на такие толки: никто не обязан делать ничего кроме того, что ему самому будет лучше.
Не подумай тоже, мой дружочек, что я обманываю тебя, когда говорю, что я провожу свое время без скуки, не чувствуя никакого обременения собственно по себе, -- это правда, мой друг, мне стыдно было бы притворяться перед тобою, когда я знаю, что ты передо мною никогда ни в чем не притворялась и не будешь притворяться. Уверяю тебя, что мое состояние вовсе не таково, чтобы нужно тебе было жалеть или грустить обо мне; верь мне, мой друг, не обманываю.
И опять я думаю: как бы не показалось тебе, что мне не сильно хотелось бы поскорее увидеться с тобою, -- да нет, как же это можно, тебе не должно это показаться, -- ведь у меня только и радости на свете, что ты. А только мне бы хотелось, чтобы обо мне-то ты как можно меньше беспокоилась. Ну, жму твою ручку и целую тебя. Будь здорова и весела.
Вот видишь, как часто я писал тебе в эти дни. Смотри же, не тревожься, если теперь письма пойдут не так часто, а по прежним промежуткам. -- Ничего, погоди, все уладится и будем мы с тобою жить и спокойнее, и лучше прежнего, -- это, поверь, правда. Ну, развеселись же, мое милое сокровище.
Прошу тебя о следующих вещах:
1) Если у тебя есть какие-нибудь мои деньги, вырученные за вещи или за книги, то отошли их все Ольге Сократовне и вперед отсылай, если будут. Для меня не оставляй ничего, мне не нужно.
2) Постарайся, вместе с сестрами, уладить несколько натянутые, как мне кажется, отношения между нашими родными в Саратове и Ольгою Сократовною. В чем они, я не знаю хорошенько. Полагаю, что причиною, однако же, все-таки я, не успевший приготовить для жены и детей ничего и потому увидевший себя принужденным воспользоваться наследством после отца, чего не думал делать. Кажется, жене нельзя будет обойтись без того, чтобы продать или заложить дом. Но я еще буду иметь средства сделать то, что нужно для вознаграждения дяденьки и тетеньки за расстройство их дел, которое произошло от меня. (Впрочем, судя по последнему письму жены, их и ее отношения как будто стали лучше.)
3) Узнай хорошенько от докторов и скажи мне, что это такое за болезнь, бывшая с Сашею: "от застуженной кори сделалась у него водянка, и 3 раза ставили пиявки от воспаления в почках" -- так пишет жена. Пожалуйста, узнай и напиши по правде, оставляет ли это по себе следы в ребенке 8 лет, или все изглаживается с ростом. Узнай тоже, до какой степени расстроилось здоровье жены от хлопот с детьми и страха за них во время болезни.
4) Если кто занимается теперь изданием "Всемирной истории" Шлоссера, то скажи ему, что я перевожу XV том, -- перевел уже две трети его, -- и на-днях примусь переводить XVI-й. При переводе XVI тома мне нужно будет иметь для справок "Историю XVIII века" Шлоссера, мое издание. Возьми новый, чистый экземпляр и пошли к свиты е[го] в[еличества] генерал-майору Потапову, для передачи мне.
5) Напиши, были ли посланы, после первой посылки твоей и Иван Григорьевичевой, какие-нибудь деньги жене.
О себе я скажу, что совершенно здоров и благополучен, особенно после того, как занялся работою.
Благодарю тебя за то, что ты уведомил меня о прежней посылке денег к жене. Пожалуй, еще не имел ли ты от нее упреков, что дешево продал вещи, -- если да, прошу тебя, не сердись на нее, пожалуйста не сердись. Ведь она, разумеется, вообще теперь не в веселом расположении духа.
Обнимаю тебя и сестер.
Я был арестован 7-го июля. Меня призвали к допросу 30-го октября, почти через четыре месяца после моего ареста. Если бы можно было найти какое-нибудь обвинение против меня, достаточно было времени, чтобы найти его. О чем же меня спросили? О том, "в каких отношениях я нахожусь к русским изгнанникам, Огареву и Герцену". -- Я отвечал: "в неприязненных, это всем известный факт; он должен быть известен и комиссии". -- Ничего не нашли сказать мне, ни против этого, ни кроме этого. Допрос едва ли продолжался 10 минут. Я подождал еще две недели, не имеют ли о чем спросить меня, кроме этого; меня не призывали. Тогда я выразил сам желание, чтобы меня пригласили в следственную комиссию; ждал приглашения 4 дня; не получил его и обратился к его превосходительству г. коменданту С.-Петербургской крепости с запискою, по которой мне разрешено теперь писать к вашему величеству.
Государь, не из этого хода моего дела я заключил, что против меня нет обвинения, -- я знал это и говорил это при самом арестовании моем. Но если бы я раньше настоящего времени стал уверять ваше величество, что обвинений против меня нет, вы, государь, не имели бы оснований верить моим словам. Теперь смею думать, что они не покажутся пустыми словами. Если бы против меня были какие-нибудь обвинения, кроме намека, заключающегося в вопросе о моих отношениях к Огареву и Герцену, мне предложили бы какие-нибудь вопросы, относящиеся к этим другим обвинениям. Таких вопросов не было предложено; следовательно, и других обвинений нет. Вот первое мое основание. Вот второе: когда я выразил желание, чтобы меня пригласили в комиссию, я хотел через нее просить разрешения писать к вашему величеству; но это не было известно комиссии, она не могла знать, зачем я желаю быть приглашен. В подобных случаях самое естественное предположение всякого следователя то, что арестованный желает сделать признание или показание, открывающее какую-нибудь тайну. Если бы комиссия имела это предположение, она поспешила бы пригласить меня. Но она не пригласила; следовательно, она не имела такого предположения. А не иметь его она могла потому только, что из самого дела ей было очевидно, что мне не в чем признаваться и нечего открывать.
Но, государь, самое главное доказательство, что не нашлось возможности оставить на мне какое-нибудь обвинение, заключается именно в том единственном вопросе, который был мне сделан. Спрашивать меня о моих отношениях к Огареву и Герцену значит показывать, что спрашивать, меня решительно не о чем. Всему петербургскому обществу, интересующемуся литературою, известна та неприязнь между мною и ими, о которой я говорил; известны также и причины ее. Их две. Первая заключается в денежной тяжбе, которую имел Огарев с одним из знакомых мне лиц. Он выиграл ее; но в многочисленных разговорах, которые она возбуждала в обществе, я громко порицал действия Герцена и Огарева по этому делу. В моем положении не удобно мне говорить о другой причине неприязни между нами. Но ваше величество может увидеть эту причину из письма Огарева и Герцена, которое сохранилось у меня в бумагах. Неизвестное мне лицо, получившее это письмо, прислало его мне по городской почте в очевидном желании сделать мне неприятность, потому что в этом письме Огарев советует своему корреспонденту побить меня, а Герцен говорит, что я поступаю с ним à la baron Vidil (указание на известный английский процесс: Видиль был приговорен к смерти за покушение на убийство). Почему Герцен так отзывается, и почему Огарев желает, чтобы меня поколотили, пусть объяснит вашему величеству самое письмо их.
Государь, имею ли я теперь основание обращаться к вашему величеству, как человек, очищенный от обвинений, -- если вы находите, что имею, то благоволите, прошу вас, оказать мне справедливость повелением об освобождении меня от ареста.
20 ноября 1862.
В письме к его величеству я не употребляю ни одного из принятых в обыкновенных письмах к государю выражений чувства; это оттого, что, по моему мнению, человек в моем положении, употребляющий подобные обороты речи, оскорбляет того, к кому обращается, -- обнаруживает мысль, что лицу, с которым он говорит, приятна или нужна лесть.
Потому и к вашей светлости я пишу совершенно сухо. Когда я имел честь говорить с вами в прежнее время, я иногда употреблял теплые слова, которые можно было принимать как угодно: или за выражение действительного моего уважения и доверия к вашей светлости, или за лесть. Я не стеснялся возможностью последнего, потому что тогда не нуждался в помощи вашей светлости. Теперь другое дело.
Осмеливаюсь напомнить вашей светлости два случая. Однажды вы сказали мне, чтобы я постарался остановить подписывание адреса о Михайлове. Я сказал, что не слышал о таком адресе и что едва ли он существует, но что спрошу об этом. Я спрашивал и оказалось, что, действительно, никакого адреса не существовало. А ведь ясно было, что вашей светлости говорили, что в числе хлопочущих о подписывании адреса нахожусь и я. -- В другой раз вашей светлости было сказано, что я собираю у себя офицеров, -- это было прошлой зимой. Вы были так добр, что передали мне это, предостерегая меня. А у меня во всю зиму не было никаких собраний.
Эти два обстоятельства могут свидетельствовать, что не все слухи обо мне, доходившие до вашей светлости и других правительственных лиц, были верны. Это были слухи политические; но было много слухов обо мне. Когда, год тому назад, умер мой отец, говорили, что я получил в наследство, по одним рассказам, 100000 р., по другим -- 400 000 р. Или другой слух -- даже не слух, а печатное показание: есть повесть известного писателя Григоровича "Школа гостеприимства"; я в ней выведен под именем Черневского, которому даны мои ухватки и ужимки, мои поговорки, мой голос, все; это лицо, -- то есть я, -- выставлено гастрономом и кутилой, напрашивающимся на чужие богатые обеды. Я не напрашиваюсь на изящные обеды уже и по одному тому, что встаю из-за них голодный: я не ем почти ни одного блюда франц. кухни; а вина не люблю просто потому, что не люблю.
Этих сплетен обо мне было бесконечное множество. Обратили внимание на те, которые относились к политике; почему бы не обратить его и на те, которые относились к вещам и не-политическим, вроде моего наследства и гастрономичности? Степень основательности этих последних могла бы служить мерою основательности и первых.
Почему же обо мне ходило множество нелепых слухов? Я не очень скромен, потому скажу просто: я был человек, очень заметный в литературе. Как о всяком человеке, которым много занимаются, говорят много пустого, так говорили и обо мне.
Например, много кричали о моем образе мыслей. В моем положении излагать его -- неудобно: да, по счастью, и не нужно: я уже излагал его вашей светлости, излагал без всякой надобности, просто потому, что не имел причин скрывать его, -- излагал с такими оговорками, которые могли доказывать, что я не хотел лгать или утаивать что-нибудь из него. Это главное. А притом ваша светлость не раз говорили мне совершенно справедливо, что закону и правительству нет дела до образа мыслей, что закон судит, а правительство принимает в соображение только поступки и замыслы. Я смело утверждаю, что не существует и не может существовать никаких улик в поступках или замыслах, враждебных правительсгву.
Должен ли я доказать, что не только говорю я это, но что это и действительно так, что их не может существовать? Доказательство тому: я оставался в Петербурге последний год. С лета прошлого года носились слухи, что я ныне -- завтра буду арестован. С начала нынешнего года я слышал это каждый день. Если бы я мог чего-нибудь опасаться, разве мне трудно было уехать за границу, с чужим паспортом или без паспорта? Всем известно, что это дело легкое, не только у нас, но и везде. Да мне не было и надобности прибегать к такому средству: г. министр народного просвещения предлагал мне казенное поручение за границу, говоря, что устранить запрещение о выдаче мне паспорта он берет уже на себя. Почему же я не уехал? И почему, при всей мнительности моего характера, я не тревожился слухами о моем аресте? А что я не тревожился ими, известно всему литературному кругу, и доказывается состоянием, в каком были найдены мои бумаги при моем аресте: опытный следователь, разбирая их, может убедиться, что они не были пересматриваемы мною, по крайней мере, полтора года.
Или нужно доказывать, что я знал очень давно, что за мною следят? Теперь: правдоподобно ли, чтобы человек, уже не молодой (мне далеко за тридцать лет), заваленный работой, живущий в изобилии, с каждым годом имеющий больше дохода (в 1860 г. я получил до 10 000 рублей, в 1861 г. до 12 000 р. -- это можно видеть из счетных книг журнала "Современник" -- в нынешнем, если бы не арест, получил бы, по крайней мере, 15 000 р.; это можно видеть из расчетов, находящихся в моих бумагах; остановка изданий "Современника" расстраивала мои доходы месяц?, на два, на три; когда я был арестован, я изготовил издания, которые дали бы мне больше дохода, чем давал журнал) -- следовательно, человек, не имеющий личной надобности желать перемены вещей, -- человек, имеющий на своих руках семейство, -- человек, которого еще никто не считал дураком, -- чтобы такой человек стал ввязываться в опасное дело, -- правдоподобно ли это, ваша светлость? Правдоподобно, чтобы он стал это делать, зная, что за каждым его шагом следят?
Прося вашу светлость представить государю мое письмо к его величеству, я должен объяснить вам, что смягчил рассказ о моем допросе, отчасти для краткости, а больше потому, что считал неуместным говорить в этом письме о канцелярских промахах, вероятно, неумышленных. Выражение письменного допроса было не "объясните, в каких отношениях находились вы к Огареву и Герцену", -- а "объясните ваши сношения, о которых имеются в комиссии сведени я", но прежде, нежели дали мне эту бумагу для письменного ответа, один из членов комиссии делал мне изустный допрос (который и продолжался не более 10 минут). Это лицо не решилось сказать в глаза мне того, что было написано в бумаге, а употребило именно те слова, которые привожу я в письме к его величеству: "объясните, в каких отношениях" и проч., и не решилось заговорить о "сведениях, имеющихся" и проч. Итак, в письме к его величеству я говорю об изустном допросе. Что же касается письменного, то я, прочитав выражение об "имеющихся сведениях", вспыхнул и написал горячие слова: "очень интересно было бы знать, какие могут быть сведения о том, чего не было. Я принужден выразить свое удивление тому, что подобные вопросы предлагаются мне". Через два дня меня призвали в комиссию, сказали, что по закону нельзя допустить таких резких выражений, попросили на другом листе повторить прежний ответ без этих выражений, -- я согласился, потому что не люблю тягаться из пустяков. Но и тут мне не отважились ничего сказать о каких-то "имеющихся сведениях" о небывалых "сношениях". А тут ведь уже нельзя, кажется, было бы не сказать о них, если бы было, что сказать. Напротив, тут уже были со мною любезны, мы даже обменялись несколькими шутками, -- почему же и не шутить? Я это люблю. Словом сказать, очевидно, что и "имеющиеся сведения" просто была канцелярская фраза, употребленная, вероятно, и не по злому умыслу, а только по машинальной привычке. Не стоило бы и говорить о ней, но на всякий случай говорю, сожалея о том, что утруждаю вашу светлость такими дрязгами.
В письме к его величеству упоминаю я о тяжбе Огарева с "одним из знакомых мне лиц"; это лицо -- г-жа Панаева. Тяжба кончилась года два тому назад. Я не имею к ней никакого отношения.
Я упоминаю также о лицах, которым во время моего арестования выражал, что обвинешш против меня быть не может и что все дело состоит, без сомнения, в недоразумении или ошибке. Эти лица, по порядку времени: г-н полицейский чиновник, находившийся при моем арестовании; чиновник, с которым я ехал из дома III Отделения собственной его величества канцелярии в С.-Петербургскую крепость, и, наконец, его превосходительство, господин комендант крепости.
Следовало бы мне благодарить вашу светлость за то, что вы приняли на себя ходатайство по моему делу; но не хочу теперь делать и этого, чтобы не могло быть ничего, могущего заставить вашу светлость думать, что в моих словах не все говорится для правды, а хотя что-нибудь и для одного вида. Отлагаю выражение моей правдивой благодарности к вашей светлости и за это ходатайство и прежнюю вашу благосклонность ко мне до того времени, когда опять буду вне прямой зависимости от вас.
С глубоким уважением и искреннейшею преданностью имею честь быть вашей светлости покорнейший слуга Н. Чернышевский.
Делай нужное здоровью не спрашиваясь тебе виднее приезжай сюда если нужно здоровью запасись деньгами здоров целую отвечай Чернышевский.
Из телеграммы, переданной мне от Вас, Вы видели, что жена моя тяжело больна. Необходимо поддержать ее. А для этого нужно успокоить ее. Потому прошу Вас выхлопотать разрешение на посылку прилагаемой телеграммы. Я в ней говорю, что мое дело на-днях кончится, скоро ли оно кончится, и так или нет кончится, как я говорю в телеграмме, это для меня все равно, -- я тут имею в виду только здоровье моей жены. Правительство, конечно, нисколько не свяжет свободы своих распоряжений моею личною судьбою через то, что не запретит мне говорить больной женщине те вещи, какие нужно теперь говорить ей для восстановления ее здоровья. Но сделайте одолжение, устройте, чтобы телеграмма была послана поскорее. Это я приму за очень большое личное одолжение себе. 2 декабря 1862 г.
Отрываю этот полулист от письма г. А. Пыпина, которое возвращается вместе с моим письмом к г. Пыпину.
Чернышевский покорнейше просит, если можно, не задерживать так долго писем, присылаемых к нему, и писем, отправляемых им. В этих письмах речь идет о семейных делах, в которых промедление очень неудобно. По мнению Чернышевского, можно было уже достаточно убедиться, что в его переписке не заключается ничего, требующего слишком долгого разбора, речь идет о семейных делах, и только. Кто не замечает того с первого же взгляда и кто думает над этими письмами, нет ли в них какого-нибудь тайного смысла, тот не мог бы назваться хорошим следователем. Потому Чернышевский покорнейше просит не держать его писем по 4 дня, по 6 дней, иногда и по 7 или 8 дней понапрасну. -- Он не говорил ничего против этого, когда в письмах не было ничего, требующего скорой доставки. Но содержание писем настоящего времени заставляет Чернышевского выразить эту просьбу. Понятно, что когда дело идет о здоровье и болезни, то промедление не должно быть допускаемо лицами, которые не желают вредить людям без нужды в вещах, не относящихся ни к политике, ни к канцелярской тайне, а относящихся просто к физическому здоровью. Кстати, он может, например, уверить, что не для чего было бы наводить справки о лицах, фамилии которых упоминаются в настоящем письме, -- Шепулинский, Эк и т. д. -- это известные петербургские медики, а Чебышев и Сомов -- известные профессоры математики, и ни они к Чернышевскому, ни он к ним, не имели никогда ровно никаких отношений, -- он смеет уверить в этом. Конечно, он должен был бы предполагать, что это известно и без объяснений с его стороны, но все-таки объясняет, чтобы не вышло задержки из-за этих фамилий. П. В. Анненков -- брат петербургского полицеймейстера. -- Н. Чернышевский. 3 декабря 1862.
P. S. Чернышевский просит не оскорбиться тем, что он написал это с некоторою желчью, -- он просит обратить внимание на сущность дела, которая служит достаточным пояснением того, что он увлекся некоторою досадой. Например, письмо, в котором жена просит его прислать ей телеграмму о том, что ей делать, и в котором говорит о своей тяжелой болезни, -- это письмо, отправленное из Саратова 16 ноября, доставлено Чернышевскому только 29 ноября, -- а почта из Саратова идет только 6 дней, ныне, может быть, только уже 5 дней, если готова нижегородская дорога. Чернышевский не знает, от кого происходит такое промедление; но он полагает, что оно ни в каком случае не может быть одобрено правительством.
Ваше превосходительство, Я написал два проекта телеграммы к моей жене. Конечно, я желал бы, чтобы был отправлен тот, который отмечен No 1, -- но только в том случае, если его содержание справедливо. Я не буду спрашивать, отправлен ли он, -- следовательно, как мне кажется, тайна того, долго ли еще протянется мое дело, не будет открыта мне отправлением этой телеграммы. Если же все-таки найдут невозможным послать ее, то я прошу послать проект, отмеченный No 2-м. -- 7 декабря 1862. Н. Чернышевский.
P. S. Если справедливость потребует заменить в проекте телеграммы No 1-й слово месяц словами полтора месяца или другим сроком, то я прошу сделать это. Но только в том случае, если этот срок не больше двух месяцев. Если же справедливость потребовала бы поставить два месяца или срок более долгий, то лучше будет не посылать проекта No 1, а послать No 2. -- 7 декабря 1862 г. Н. Чернышевский.
P. P. S. Если бы согласились послать No 1 и нашли соответствующим истине заменить слово месяц полтора месяца, то есть одно слово двумя, то надобно было бы слово "извести депешей" заменить одним словом "телеграфируй", -- и число слов осталось бы, попрежнему, двадцать. 7 дек. Н. Чернышевский.
Имея привычку действовать прямо, я и пишу прямо. Но если это письмо не будет найдено удобным к отправлению, то я буду знать, что оно было найдено неудобным к отправлению, и только всего. Мне казалось, что здоровье моей жены возлагает на меня обязанность изложить ей мое дело. А излагать его иначе -- нельзя, потому что лгать я не стану.
Когда ты уезжала, я говорил тебе, по поводу слухов беспрестанно разносившихся, о моем арестовании: "Не полагаю, чтобы меня арестовали; но если арестуют, знай вперед, что из этого ничего не выйдет, кроме того, что напрасно компрометуют правительство опрометчивым арестом, в котором должны будут извиняться, потому что я не только не запутан ни в какое дело, но и нет возможности запутать меня в какое бы то ни было дело". Эти слова мои верны, и я тебе теперь поясню их результатами, какие вышли наружу, -- вероятно, не для одного Петербурга, но и для европейской публики, -- моя история, конечно, уже разгласилась, потому можешь и ты знать ее.
Почему я полагал, что меня не арестуют? Потому, что я знал, что за мною следили, и хвалились, что за мною следят очень хорошо. Я имел глупость положиться на эту похвальбу. Мой расчет был: если хорошо будут знать, как я живу и что я делаю, и чего не делаю, то подозрения против меня уничтожатся, -- и кто подозревал, те убедятся, что напрасно смешивали меня с людьми, которые запутываются или могут быть запутаны в так называемые "политические преступления". Я сказал, что этот мой расчет на справедливость похвальбы хорошим наблюдением за мною, -- был глуп. Он был глуп потому, что я знал, что у нас ничего не умеют делать как следует, -- какое же право имел я делать свой случай исключением из правила, -- верить, что за мною следят как следует? Мой арест показал мне, что вместо того, чтобы действительно следить за мною, просто без разбора собирали пустые слухи и верили всяким вздорам, -- что у нас не редкость. Таким образом, неуменье наших агентов политической полиции исполнять свою обязанность разрушило первое из двух положений, из которых одно необходимо должно было быть верным, потому что не было никакой возможности для третьего случая, кроме двух единственно возможных, обнимаемых моими предположениями. Таким образом, осуществилось второе из этих предположений: моим арестованием компрометировали правительство. Арестовали-- и подумали: "в чем же мы будем обвинять его?" -- у нас это часто бывает: сперва сделают, а потом подумают, как разделаться с тем, что сделали, -- обвинений против меня не оказалось, когда вздумали, что ведь нужно же посмотреть, есть ли обвинения против меня. -- Что тут было делать? Человек арестован, а обвинений против него нет, ведь это, что называется, казус. Вот над этим казусом думали четыре месяца. Я сидел арестованный, -- читал, курил, спал, -- потом: читал, переводил, курил и спал, -- иногда скучал, а больше даже и не скучал, а покачивал головой и улыбался -- а там все думали, думали, -- пришли, наконец, к заключению: "скверный казус, обвинений нет как нет, да и только". -- Теперь вот месяц думают над этим выводом, -- как тут быть, как поправить этот скверный казус, что арестовали человека, против которого нельзя найти никаких обвинений, -- я читаю, перевожу, курю, сплю, -- а там думают, сколько ни думай, нельзя ничего другого придумать, как только то, что надобно извиниться перед этим человеком, -- это бы, пожалуй, еще и не тяжело сделать, -- но что если он не примет извинения, а скажет: "У вас против меня нет обвинений, а у меня против вас есть, и очень важное, обвинение: вы компрометировали правительство, и моя обязанность -- объяснить правительству, что его интересы требуют, чтобы оно защищало себя от людей его компрометирующих, -- ну, что если я скажу такие слова в ответ на извинение? -- Согласись, что слышать такие слова неприятно тем, к кому они будут относиться. -- Тебе известно, что всякий старается по возможности отдалить неприятность -- вот поэтому теперь и медлят моим освобождением. Но это не может длиться много времени. -- Правительство спрашивает по временам: ну, что же, какие обвинения найдены против Черн.? -- нельзя же долго отмалчиваться от правительства, и надобно будет сказать: "Мы против него не нашли обвинений, а у него есть обвинение против нас". -- Вот теперь я и жду, когда правительство добьется этого ответа, -- единственного возможного ответа, -- от тех, которые должны отвечать правительству за мой напрасный арест.
Вот и вся история. По всей вероятности, развязка ее уже очень недалека. -- До свиданья же.
Надеясь, что дело его достаточно разъяснено теперь, Чернышевский имеет честь покорнейше просить ваше превосходительство представить с вашим ходатайством на рассмотрение, кому следует, его желания:
1. Чтобы ему немедленно было разрешено видеться с его женою, постоянно.
2. Чтобы комиссия пригласила его для сообщения ему тех сведений о положении его дела, которые могут быть сообщены без всякого нарушения какой-либо следственной тайны, -- именно, в какое, приблизительно, время дело Чернышевского может быть окончено производством. Чем оно окончится, этого он не спрашивает; это ему известно; но когда оно кончится, -- это он желает знать.
22 января 1863 г.
P. S. Если он не получит ответа до четверга вечера (24 ч. января), то он будет знать, что не нашли удобным или нужным обращать внимание на эти его желания. -- 22 января 1863.
Чернышевский имеет честь покорнейше просить его превосходительство г-на коменданта известить его, получен ли его превосходительством какой-либо ответ на записку Чернышевского от 22-го числа этого месяца. -- Вечер 24-го января 1863 г.
Из первых двух строк 4-той страницы письма г-жи Чернышевской от 24 января к ее мужу видно, что г-жа Чернышевская встречала затруднения в получении вида на проживание в Петербурге. Но из того же письма ее от 24 января можно видеть, что жить ей в Петербурге нужно уж и для одного леченья, не говоря о других причинах. Чернышевский просит его пр-во г. коменданта сделать то, что от него зависит, чтобы избавить больную женщину от полицейских -- для чести полиции Чернышевский предполагает только -- недоразумений.
27 января 1863 г.
Так как только через Ваше превосходительство я имею сношения с правительством надежным для меня образом и так как, без сомнения, будет спрошено Ваше мнение о случае, возбуждаемом мною, то я с Вашего согласия, изустно сообщенного мне г. смотрителем, письменно прошу вас прямо сказать мне, изустно или письменно: достаточно ли убеждены Вы в совершенной серьезности и твердости моей воли, которая была изустно объявлена мною вам. По неопытности в различении симптомов страдания, я слишком рано приостановил продолжение начатого мною. Но я держу свой организм в таком состоянии, что результаты, которых я достиг в предыдущие 10 дней, нисколько не пропадают; и если ваше превосходительство еще недостаточно убеждены, я возобновлю свое начатое, без всякой потери времени, с прежним намерением итти, если нужно, до конца. Мне неприятен скандал, но не я причина его; вероятно, и Ваше превосходительство также нисколько не причина его, -- по крайней мере, я в том убежден, что Вы -- не причина его.
Прошу Вас отвечать мне -- этого требует уж и обыкновенная учтивость. Но если Вы не будете отвечать ныне (в среду), это будет для меня значить, что Вы недостаточно убеждены в серьездости моего намерения. В таком случае прилагаемая (запечатанная) записка моя к его светлости г. генерал-губернатору не может иметь успеха, и для меня все равно, как Вы найдете нужным распорядиться ею.
Если же Вы достаточно убеждены в серьезности и твердости моей воли, я прошу Ваше превосходительство помочь мне испытать последнее средство избежать мне от развязки, гибельной для меня и невыгодной для правительства: я прошу Вас передать его светлости г. генерал-губернатору мою записку к нему. Она запечатана, -- это требуется деликатностью относительно его светлости. Но копия записки остается у меня, и если Вам нужно или угодно, Вы можете взять у меня копию, которую я в таком случае пришлю Вам также запечатанною, как это письмо, -- запечатанною потому, что я желаю избежать всякого скандала.
С истиным уважением имею честь быть Вашего превосходительства покорнейший слуга Н. Чернышевский.
P. S. Понятно, почему я приостанавливаю начатое, когда в последний раз пробую вступить в переговоры, -- это для того, чтобы по возможности не иметь ненужного угрожающего вида.
P. P. S. Прошу, Ваше превосходительство, не пренебрегайте моею просьбою. Дело нисколько не шуточное. С этой минуты, если еще эта попытка не удастся, я уже не буду тревожить никого ни одним словом.
Ваша светлость, Я обращаюсь к Вам, как человеку, в котором соединяются два качества, очень редкие между нашими правительственными лицами: здравый смысл и знание правительственных интересов. Моя судьба имеет некоторую важность для репутации правительства. Она поручена людям (членам следственной комиссии), действия которых показывают -- тупость ума или всех их, или большинства их, -- говорю прямо, потому что это мое письмо ведь не для печати. Для меня жизненный вопрос, а для репутации правительства не ничтожное дело, чтобы на мою судьбу обратил внимание человек, могущий здраво судить о правительственных интересах, каким я знаю вашу светлость.
Мои желания очень умеренны. Я могу указать средства, которыми правительство может исполнить их с честью для себя, нисколько не принимая вида, что делает мне уступку, -- нет, вид будет только тот, что оно узнало ошибку некоторых мелких чиновников и, как скоро узнало, благородно исправило ее.
Это объяснение гораздо удобнее было бы сделать изустно, чем письменно: в разговоре всякие недоумения с той или другой стороны тотчас же могут быть устранены. Потому я прошу вашу светлость навестить меня. Но если Вы не имеете времени исполнить эту просьбу, я прошу у Вас разрешения писать к Вам, но лично к Вам и только к Вам, -- потому что, как я сказал, я только в Вас вижу качества, какие нужны государственному человеку для здравого понимания государственных интересов и выгод правительства.
С истинным уважением имею честь быть вашей светлости покорнейшим слугою, Н. Г. Чернышевский.
Ответ Вашего превосходительства передан мне в неясном виде -- это обыкновенное неудобство сношений через третье лицо. Я спрашивал Вас: совершенно ли Вы убеждены в твердости моего намерения, -- прошу Вас прислать в ответ одно из двух слов: "да" или "нет", не прибавляя к этому одному слову ничего, чтобы опять не вышло путаницы. Итак -- "да" или "нет".
7 февраля 1863 г.
В этом конверте вложены для отправления к г. А. Пыпину 37--72 полулисты рукописи романа "Что делать", начало которого уже находится в руках г. Пыпина, и еще отдельный полулист заметок о том, какие справки прошу я сделать г. Пыпина для проверки собственных имен и чисел, встречающихся в этих местах романа.
12 февраля 1863 г.
Вот неделя проходит после моего свидания с Вами, и мне кажется, что ждать больше -- было бы напрасною потерею времени, и что Вам пора принимать против меня меры строгости, о которых Вы говорили.
14 февраля 1863 г. утро.
Чернышевский просил бы уведомить его, когда будет назначено новое свидание его жены с ним, и, если это не представляет неудобств, назначить его завтра, в четверг. -- Среда, 27 февр. 1863.
Чернышевский имеет честь напомнить о той просьбе, которую он выражал в своей записке от 27 февраля. -- Марта 4 1863.
Ваше превосходительство. Со мною опять начинают шалить. Задерживают письма моей жены; не обращают внимания на мои желания, о которых я з_н_а_ю, что для исполнения их нет препятствий, даже не отвечают на мои желания, -- что уже просто невежливо: наконец, я не вижу исполнения того, что мне было сказано в глаза 23 февраля о н_е_с_к_о_л_ь_к_и_х днях.
Сделайте одолжение, Ваше превосходительство, употребите Ваше влияние на то, чтобы убедить других в напрасности и неудобстве этих шуток. Я не знаю, кто это шутит; но, вероятно, лица, говорившие со мною 23 февр., поддержат Ваше мнение, что шутки эти пора прекратить.
Когда мое терпение истощится, я, по своему обещанию, предупрежу Ваше превосходительство. Теперь пока, я думаю, что его еще достанет на несколько времени. Но вернее было бы не испытывать его. Ныне в_о_с_е_м_ь месяцев, как его испытывают, -- кажется, этого довольно.
Боже мой, что у нас как все неловко и неуместно шалят над людьми. Пора бросить эту старую привычку, -- ею наделано довольно уже много такого, чему вовсе не следовало быть и что, конечно, не приносит пользы правительству.
С истинным уважением имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою, Н. Чернышевский,
7 марта 1863.
Я не постигаю, Ваше превосходительство, чего добиваются господа, упорствующие не отвечать мне. Чего они хотят? Прошу их бросить шалить -- извольте взглянуть на подчеркнутые мною строки письма моей жены от 8-го марта, -- Вы видите, что здоровье бедной женщины расстраивается с каждым днем от каприза каких-то шалунов. Прошу их отвечать мне, чтобы не отвечать перед правительством, которое раньше или позже поймет, какую плохую штуку играют над ним эти шалуны. Что это за мальчишество в людях, которым правительство поручает важные обязанности.
С истинным уважением имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.
P. S. Шутя, по своей обыкновенной догадливости, шалуны опять вздумают задерживать письма моей жены и мои, как столько раз принимались делать, -- не советую им делать этого.
Ваше превосходительство. Будучи очень благодарен Вам за Ваши прежние хлопоты обо мне, я теперь утруждаю Вас новыми, -- извините, но ч
413
А. А. КРАЕВСКОМУ
[Первая половина февраля 1862 г.]
Ваш Н. Чернышевский.
414
Т. К. ГРИНВАЛЬД
10 февраля 1862.
Добрый друг Тереза Карловна.
415
И. А. ПАНАЕВУ
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш H. Чернышевский.
416
И. Е. АНДРЕЕВСКОМУ
417
И. Е. АНДРЕЕВСКОМУ
18 марта 1862 г.
418
И. А. ПАНАЕВУ
[Конец апреля -- начало мая 1862 г.]
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш
Н. Чернышевский.
419
И. А. ПАНАЕВУ
[1 мая 1862 г.]
Ваш Н. Чернышевский.
420
И. А. ПАНАЕВУ
[Май 1862 г.]
Милостивейший Государь
Ипполит Александрович,
Ваш
Н. Чернышевский.
421
И. А. ПАНАЕВУ
[Май 1862 г.]
422
Д. А. МИЛЮТИНУ
13 июня 1862 [г.]
Ваше высокопревосходительство,
423
Д. А. МИЛЮТИНУ
14 июня 1862. Четверг.
Ваше высокопревосходительство,
Н. Чернышевский.
424
Н. А. НЕКРАСОВУ
Вторник 19 июня 1862 г.
Ваш Н. Чернышевский.
425
Н. Д. и А. Г. ПЫПИНЫМ
3 июля 1862 г.
Милые дяденька и тетенька,
Ваш Н. Чернышевский.
426
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
5 октября 1862 г.
Твой Н. Ч.
427
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
12 октября 1862 г.
Милый друг мой,
Твой Н. Ч.
428
С. H. ПЫПИНУ
1 ноября 1862 г.
Милый брат Сергей Николаевич,
Твой Н. Чернышевский.
429
АЛЕКСАНДРУ II
Всемилостивейший Государь.
Вашего величества подданный Н. Чернышевский.
430
КН. А. А. СУВОРОВУ
20 ноября 1862.
Ваша светлость,
431
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
[2 декабря 1862 г.]
Саратов. Чернышевской у Сергия свой дом.
432
А. Ф. СОРОКИНУ
Ваше превосходительство.
Н. Чернышевский.
433
А. Ф. СОРОКИНУ
Это не письмо, а просьба.
Н. Чернышевский.
434
А. Ф. СОРОКИНУ
435
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
7 декабря 1862 г.
Милый друг, Ляличка,
Твой Н. Чернышевский.
436
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
Н. Чернышевский.
437
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
438
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
439
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
440
КН. А. А. СУВОРОВУ
7 февраля 1863.
441
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
442
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
443
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
444
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
445
А. Ф. СОРОКИНУ
Н. Чернышевский.
446
А. Ф. СОРОКИНУ
447
А. Ф. СОРОКИНУ
10 марта [1863.]
448
А. Ф. СОРОКИНУ
[12 марта 1863 г.]