Чернышевский Николай Гаврилович - Письма 1838-1876 годов

то ж делать, когда шалуны доводят до этого?

Я думал написать раньше две записки, которые прошу Вас представить по начальству (не в комиссию, потому что этот бестолковый омут совершенно глуп, и иметь с ним дело значит только терять время, -- нет, не в комиссию, которая ведь и не начальство Вам, -- а прямо по начальству), но я в эти дни был несколько нездоров; болезнь была ничтожная, конечно, не имевшая влияния на настроение моих мыслей, но все-таки могли бы сказать: он писал это в болезненном раздражении. Я ничего не делаю иначе, как по зрелому расчету, и в особенности никогда ничего важного не делаю без расчета. Потому я отправляю только ныне записки, которые, если бы не было у меня редкого терпения, отправил бы еще в прошлый вторник. Вчера был у меня доктор и сказал, что моя болезнь совершенно прошла. Значит, можно и не говорить о болезненном раздражении.

Первая записка, где я говорю о себе в первом лице, имеет только полуофициальную форму; это потому, что иначе она вышла бы длинна. Если Вы найдете, что 6-й пункт ее имеет вид излишней угрозы, я предоставляю Вам право вычеркнуть его: Вам виднее, нужно ли повторять то, что я решительно не хочу оставаться долго и не останусь в настоящем моем положении -- здоровье жены погибло бы все равно, а в таком случае мне неприятно было оставаться где бы то ни было, -- так или иначе, я буду свободен очень скоро; но если напоминать об этом лишнее, если в этом достаточно убеждены, то, конечно, не к чему грозить лишний раз.

Во всяком случае смею уверить Вас в двух вещах: 1) я не буду ничего особенного делать, не предупредивши Вас, чтобы Вы могли заранее сложить с себя ответственность; 2) я не намерен повторять того, что делал однажды, потому что повторение скучно.

Правила, которые Вы обязаны соблюдать, так дики, что, кажется, нет средства избавить Вас от труда лично навестить меня, чтоб я мог узнать о ходе дела, -- извините, что я обременяю Вас этим, но это -- единственное средство отклонить недоразумения, конечно, неприятные для Вас, какие, было, произошли однажды. На то, чтобы Вам иметь случай для доклада и получения ответа, я полагаю, достаточно будет, если я подожду три-четыре дня. Но Вы согласитесь, что нужно же знать потом, что намерены делать и следует ли ждать дальше.

Я -- человек очень мягкий, всегда любящий извиняться; потому прошу у Вас извинения в том, что обременяю Вас своими просьбами. Я очень ценю Вашу добрую волю и очень рад был бы жить смирно, как жил прежде, не делая Вам хлопот. Но обстоятельства принуждают меня, и потому не будьте в претензии на мою видимую беспокойность, -- спросите прислугу, -- я точно так же спокоен и отчасти весел, как всегда.

С истинным уважением имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.

P. S. Это мое письмо, конечно, уж совершенно неофициальное; оно имеет единственною целью только показать собственно Вам, что Вам я очень благодарен и на Вас нисколько не претендую, а, напротив, отчасти совещусь перед Вами, что надоедаю Вам вещами, которые могут казаться Вам странными, но в самом деле нисколько не странны.

449
А. Ф. СОРОКИНУ

Ваше превосходительство, я хотел писать его светлости длинную записку, но рассудил, что она именно своею длиннотою могла бы затянуть развязку. Потому я предпочитаю просить Вас, при докладе его светлости прилагаемой моей записки к Вам, сообщить изустно его светлости те из сообщавшихся мною Вам моих мыслей, какие понадобятся по ходу Вашего разговора; из них я осмеливаюсь напомнить Вам те, которые, может быть, важнее других, и прибавить еще две-три заметки, которых я не сообщал Вам, потому что еще не виделся с Вами после того, как они сделаны мною 23 февраля.

1) С первого же раза я говорил Вам, что меня арестовали по каким-нибудь пустым сплетням; что тотчас по моем арестовании лица, виновные в нем, убедились, что слишком сильно промахнулись своими сплетнями, и просто боятся сказать правительству, что ввели его в ошибку; что поэтому они длят дело только с тою целью, чтобы самим выпутаться из него, заглушив его длиннотою времени. (Я писал это однажды, с тою целью, чтоб комиссия прочла и увидела, что не смеет потребовать у меня отказа от такого дурного для нее утверждения моего, и чтобы в моем деле остался документ об этом.)

2) Вообще я делал все возможное, чтобы возбудить комиссию вызвать меня для объяснения, для сделания мне замечаний, -- с этою целью я несколько раз писал резкие дерзости -- это вовсе не в моем характере, но это было нужно, чтобы доказать ей, что она боится или совестится взглянуть мне в лицо. И действительно, она уличила себя в этом. Вы сами были свидетель, что от одного воспоминания о моих резкостях, корчились и теряли хладнокровие, -- значит, чувствовали их; а вызвать для требования ответа или для отречения от них, все-таки не посмели ни разу. Комиссия может объяснять такую ангельскую свою терпеливость какими ей угодно причинами, -- пренебрежением, снисхождением, но, конечно, никто из людей с здравым смыслом не поверит возможности другого мотива, кроме того, который привожу я.

3) Верность этого моего объяснения терпеливости комиссии к обидам от меня совершенно подтвердилась тем, что я видел во время разговора моего 23 февраля с членами комиссии: я начал говорить, по своей привычке, мягко и шутя, любезно, и лица членов приняли и сохранили во все время разговора выражение, говорившее: "ну, слава богу, как легко мы от него отделываемся", они могут признаваться или не признаваться в этом, как им угодно, -- но ведь я был в очках и потому видел выражение их лиц.

4) Я официально заявил в комиссии при первом (и единственном) моем допросе, что по окончании моего дела я подам жалобу на действия комиссии.

5) Прежде чем в эти последние дни я стал писать Вам записки с дерзкими выражениями о комиссии (Вы теперь знаете цель этих резкостей -- заставить комиссию уличать себя саму в том, что совестится или трусит видеть меня) -- я два раза писал мягкие, формально мирные просьбы о разрешении мне новых свиданий с моею женою.

6) Да вообще я всегда начинаю мягко и мирно, желая избежать скандала; только вынуждаемый крайностью, я прибегал к другим средствам; но в этих других средствах я с каждым новым разом шел дальше и дальше. Теперь у меня в запасе остается только одно из этих тяжелых для меня средств, -- не то, которое было употреблено мною в конце января и начале февраля, -- нет, повторение было бы скучно; -- этого последнего моего средства я вовсе не желаю употреблять, -- думаю, что мне и не придется употребить его; но Вы согласитесь, что я не стал бы писать так, как пишу, если бы не знал, что я ни от кого не в зависимости, если так понадобится. -- Пожалуй, вычеркните эти строки, чтобы не было вида угрозы. Но неужели эти глупцы до сих пор все не поймут, что со мною шутить, -- вещь рискованная? (NB. Обыска не стоит производить, -- у меня нет ни ядов, ни кинжалов, никаких подобных штук, -- я до них вообще не охотник). -- Повторяю: я вовсе не угрожаю, -- я только говорю, что я действую по расчету; если я горячусь, -- я горячусь по расчету; если я терплю, я терплю до рассчитанного срока. Если кому кажется, что я действую по увлечению, то я на это замечу, что все называют меня человеком умным, следовательно, очень может быть, что я поступаю не без некоторого соображения...

7) Если бы стали говорить, что свидания мои с моею женою не допускались в видах соблюдения знаменитой нашей канцелярской тайны (которая у нас вовсе не соблюдается лицами, которыми должна охраняться, -- например, за две недели до моего ареста мне сделан был очень ясный намек, -- конечно, вовсе не замеченный лицом, делавшим его и думавшим, что дурачит меня, тогда как я издевался над ним, -- намек вовсе не произвольный со стороны этого лица, но очень понятный для меня, -- что меня хотят арестовать; я пренебрег этим, думая: нет, вы не посмеете так компрометировать правительство, -- кто это лицо, вы можете догадаться, я Вам говорил о нем несколько раз как о болтуне), -- если бы стали говорить, что моих свиданий с женою не допускали в видах соблюдения канцелярской тайны, -- это пустяки: во-1-х, мне не о чем расспрашивать, потому что против меня нет обвинений; во-2-х, у меня нет нужды рассказывать что-нибудь для того, чтобы узнали это в городе, -- разбалтывание делается (очень давно) лицами, которые были бы обязаны молчать по долгу службы. Я, например, был довольно приятно изумлен, когда прежде чем успел вымолвить хоть одно слово жене, услышал от нее вопрос: "Зачем тебя держат? Ведь против тебя нет никаких обвинений". -- "Да ты почему ж это знаешь?" -- спросил я ее. -- "Да как же, -- ведь это давно всем известно; об этом так давно говорили, что уж и говорить устали". Вот вам канцелярская тайна. Это курам смех.

8) Собственно для меня решительно все равно, сидеть ли в заключении, или в своем кабинете. Но мне необходимо скорое освобождение потому, что здоровье моей жены требует этого.

9) В моем деле, кроме общей несправедливости, есть много частностей, очень неблаговидных. Назову две из них: во-1-х, пропажа золотого кольца во время второго обыска, делавшегося без меня. Кольцо лежало в запертой шкатулке; шкатулка стояла в комнате, запечатанной при первом обыске, -- какова эта штука? А вот какова эта, во-2-х: моей жене долго не выдавали вида на проживание в Петербурге, чтобы вытеснить ее полицейскими придирками из Петербурга, -- а ведь она не только для свиданий со мной приехала, -- ей приказали ехать в Петербург медики, -- это было необходимо для лечения. Однажды Вы сказали мне, что не-выдавание вида ей могло быть следствием ошибки или недоразумения, -- нет, у меня есть доказательство противного, доказательство того, что это было делано с умыслом. Таких милых вещей я могу подобрать не один десяток.

10) Вообще, каждое из моих слов я могу подтвердить фактами. Я не так глуп, чтобы говорить в подобной записке что-нибудь, кроме того, что могу доказать.

Само собою разумеется, что Ваше превосходительство, передавая эти мысли и замечания, нисколько не принимаете на себя ручательства за их верность, -- я прошу Вас только передать их его светлости, как мои мысли.

С истинным уважением имею честь быть Вашего превосходительства покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.

12 марта 1863.

450
А. Ф. СОРОКИНУ

Чернышевский имеет честь покорнейше просить его превосходительство г. коменданта С. П[етер]б. крепости доложить его светлости г. с.-петербургскому генерал-губернатору следующее:

1. Чернышевский приносит его светлости благодарность за то, что имел свидание со своею женою (23 февраля).

2. Перед этим свиданием Чернышевский имел разговор с не которыми из гг. членов комиссии. Чернышевский говорил им. "Как же это комиссия могла поступать со мною таким образом, каким поступала?" Ему на это отвечали: "С вами поступали жестоко, но не кладите ответственности за то на комиссию; это действовала не она". Чернышевский говорил: "Если вы полагаете, что я когда-нибудь мог верить, что против меня существовали какие-нибудь обвинения, то вы ошибаетесь". -- Ему отвечали: "Это такой случай, как против меня (члена комиссии, отвечавшего Чернышевскому) могли бы быть подозрения в убийстве" (Чернышевский уверен, что действительно против лица, говорившего с ним, могли бы быть только вздорные подозрения в убийстве, из которых никак не могло бы произойти никакого обвинения, -- ведь от подозрения до обвинения, по законам о следственном производстве, очень далеко, и от обвинения до ареста -- тоже очень далеко: чтобы арестовать, нужно бы, по закону, хорошенько рассмотреть солидность обвинения; а чтобы составилось обвинение, нужно бы, по закону, рассмотреть основательность подозрений). Чернышевский говорил: "Да когда ж это кончится? Когда Вы освободите меня?" Ему отвечали: "Через несколько дней". -- Вообще, весь характер разговора (дружелюбного и веселого, по привычке Чернышевского до последней крайности выдерживать такой тон и заставлять других понимать его) был таков, что Чернышевский винил и укорял, а перед ним извинялись и слагали с себя ответственность на других.

3. Если бы кто-нибудь, -- по здравому смыслу, этого нельзя ждать, но с Чернышевским сделано довольно много такого, чего нельзя было ждать по здравому смыслу, -- если бы кто-нибудь осмелился сказать, что Чернышевский не с совершенною точностью передает или хотя одно из приводимых им слов разговора, или общий характер разговора, то Чернышевский бросает в лицо такому человеку название лжеца и требует очной ставки с ним, чтобы доказать, что справедливо клеймит его таким названием.

4. После этого Чернышевский, кажется, имеет право сказать, что то лицо (или те лица), которое внушило (или которые внушили) или его величеству, или его светлости сомнение в совершенной справедливости просьбы Чернышевского о его освобождении по недостатку обвинений против него, выраженной в письмах Чернышевского к его величеству и к его светлости от 20--22 ноября прошлого года, -- что это лицо виновно (или эти лица виновны) перед правительством, которое они ложными своими уверениями ввели в напрасное продление напрасной несправедливости. 12 марта 1863 года. Н. Чернышевский.

451
А. Ф. СОРОКИНУ

Те выражения, на которые комиссия выражает свое неудовольствие, употреблены были мною не по какому-нибудь желанию выражаться грубо, -- этой наклонности нет в моем характере; но это было нужно, чтобы доказать, что я слишком твердо знаю свою правоту и что я очень хорошо понимаю отношения, которые, по вине неизвестных мне лиц, имеют такое тяжелое влияние на мою судьбу и -- я имею право просить внимания к этим следующим моим словам -- вводят правительство в продление напрасной несправедливости. -- Что касается до решения комиссии сделать мне строгий выговор, то, не имея под руками свода законов, я не могу знать, имеет ли она это право, -- если имеет, то я не имею против этого ничего сказать, кроме того, что одними выговорами не должно ограничиваться, а следует вникать в сущность дела и удовлетворять справедливым требованиям. -- Что касается до угрозы воспретить мне вообще переписку, то мне кажется, что в письмах моих жене и г. А. Пыпину (моему родственнику) очень давно не было ничего, дающего основание для такой угрозы, -- я в этих письмах не выражал ровно никаких чувств или мнений, оскорбительных для комиссии, и, кажется, можно из этого видеть, что я хорошо понимаю разницу между официальными записками, в которых высказываюсь прямо и вполне, и моею част-ною перепискою, в которой я соблюдаю канцелярскую тайну. Но важнее всех этих моих замечаний, имеющих только формальное -- не интересующее меня -- значение, будет следующее мое желание: пусть же, наконец, сделают по моему делу то, что обязаны сделать по закону и по совести, -- пусть же, наконец, прекратят несправедливость, тяжелую для меня, не приносящую ничего полезного правительству, -- пусть вспомнят, что я испытывал все пути для этого: пять месяцев терпел молча, потом просил (в письмах 20--22 ноября), наконец, вот уже три месяца действовал возбуждением самолюбия, обидчивости, -- и все было до сих пор напрасно. Неужели же в самом деле никак и ничем не может добиться у нас человек, чтобы ему оказана была справедливость? Отставной титул, советник Н. Чернышевский.

13 марта 1863 г.

P. S. Может, для формы нужно прибавить и потому прибавляю: это отношение за No 61-м читал, отстав, титул, совет.

Н. Чернышевский.

452
ЗАМЕТКА ДЛЯ А. Н. ПЫПИНА И Н. А. НЕКРАСОВА

Если бы у меня был талант, мне не было бы надобности прибегать к таким эффектцам в стиле Александра Дюма-отца, автора "Монте-Кристо", как пришивка начала второй части романа к хвосту первой. Но при бесталанности это дозволительно и пользительно. -- Вторую часть я начну писать нескоро, -- в ней новые лица, на градус или на два повыше, чем в первой; потому надобно дать пройти несколько времени, чтобы Вера Павловна с компаниею несколько сгладилась в памяти, чтобы новые лица не сбивались на старые, -- например, дама в трауре на Веру Павловну. -- Итак, вторая часть будет готова к печати осенью или зимою, -- следовательно, пройдет правдоподобный срок со времени пикника, с которого начинается действие второй части; оно идет очень быстро, всего с месяц. Общий план второй части таков: дама в трауре -- та самая вдова, которая была спасена Рахметовым в третьей главе. Она, видите ли, убивается из-за любви к нему. И сей герой взаимно. Кирсановы и Бьюмонты, открыв таковую нежную страсть, лезут из кожи вон помочь делу. И отыскивают оного Рахметова, уже прозябающего в Северной Пальмире. С разными взаимными отыскиваниями обоих сих любящихся свадьба устраивается. -- Из этого видно, что действие второй части совершенно отдельно от первой и что первой части только искусственно придан вид недоконченности прибавкою пикника. -- Но я очень дорожу этою прибавкою и шестою главою, как беллетристическою хитростью.

Общая идея второй части: показать связь обыкновенной жизни с чертами, которые ослепляют эффектом неопытный взляд, -- изложить истину, что у Наполеона или Лейбница тоже как и у всех людей были две руки, две ноги, нос, два уха, а не то что уж пять голов, как у Брамы, или сто рук, как у Шивы. -- У меня так и подделано: и Рахметов, и дама в трауре на первый раз являются очень титаническими существами; а потом будут выступать и брать верх простые человеческие черты, и в результате они оба окажутся даже людьми мирного свойства и будут откровенно улыбаться над своими экзальтациями.

Н. Чернышевский.

4 апреля 1863.

453
А. Ф. СОРОКИНУ

Чернышевский желал бы знать:

1) в каком положении находится его дело: кончено ли следствие, или еще нет, -- и

2) может ли он иметь на-днях свидание с своею женою. 11 апреля 1863. Н. Чернышевский.

454

А. Ф. СОРОКИНУ

Ваше превосходительство, я много раз говорил Вам в своих откровенных объяснениях, что все неприятности, от которых я страдаю, возникают из каких-то недоразумений. Третьего дня также произошло недоразумение: я слишком поздно получил от моей жены письмо, говорившее, что она на другой день уезжает. Я сказал Вам вчера, что я из этого вывел: то, что и я, и г. председатель комиссии (давший мне обещание дозволить свидание мне с моею женою) -- мы оба обмануты. Теперь я вижу, что ныне моя жена еще не уехала, -- прошу Вас, убедите, что я не добиваюсь ничего чрезмерного, -- например, в настоящем случае я только прошу, во-первых, чтоб мое письмо к моей жене от нынешнего числа, -- не содержащее в себе ровно ничего подозрительного, -- было отправлено к моей жене поскорее, без проволочек, ныне же, чтобы успело застать еще в Петербурге, а во-вторых, чтобы ее ответ мне на это письмо также был доставлен без проволочки; наконец, чтобы сказали нам, когда мы можем ожидать назначения свидания, в котором ведь вовсе и не хотят нам отказывать, -- не завтра, не после завтра, ну через три, четыре дня, или как будет можно, -- только к чему же вводить в недоумение женщину, когда вовсе не хотел г. председатель комиссии обещать напрасно, -- конечно, он хочет разрешить свиданье, -- я только и прошу, чтобы сказали моей жене, когда это будет; тогда она и будет ждать спокойно. А ведь я только этого и добиваюсь в настоящем случае.

С истинным уважением имею честь быть вашего превосходительства покорнейшим слугою. Н. Чернышевский. 24 апреля.

455
Е. Н. ПЫПИНОЙ

15 мая, утро [1863.]

Милая Евгеньичка, вчера я получил письма твое и Сашеньки. Очень благодарен за них. Поздравляю Сережу с законным его браком, -- но ведь мое поздравление уже не застанет его в Петербурге, -- поэтому, как ты можешь видеть, я пишу несколько слов и на другом полулисте, назначенном для отправления в Саратов. На этих полулистах не бызает никаких секретов от вас, разумеется.

О себе ты ничего не пишешь, "потому что не хочется говорить" тебе о себе. Понятно. Но вот что: подумай серьезно о следующем моем мнении. Конечно, я довольно мало знаю тебя, -- по разным причинам, из которых самая главная: непомерная любовь к пребыванию в лежачем положении с книгою в руках, -- я держался всегда далеко от всех в семье, будто чужой. Ты вспомни, например, что когда мы жили вместе, я во все время ни одного раза не входил в комнату Сашеньки, чтобы посидеть с ним хотя пять минут, -- ив вашу с Полинькою точно так же, -- итак, я знаю тебя, конечно, меньше, нежели вообще родные знают друг друга. Но все-таки несколько могу судить. Мне всегда казалось, -- да и вся наша семья находила, -- что ты обнаруживала очень замечательную даровитость. Попробуй применить ее к литературе. Очень правдоподобно, что это удастся. А если удастся, то в таком случае ничего другого и не нужно: тогда, имея независимость, ты можешь устраивать твою жизнь как сама хочешь. Попробуй написать повесть. Не шутя, я полагаю, что она выйдет недурна. Ведь ты очень много думала о жизни и людях, -- а это главное; если это есть, то уж и довольно. Талант -- вещь такая, которая дает всякому двойную цену, -- но только; есть он у тебя или нет, это будет видно; ко и теперь можно с уверенностью полагать, что у тебя есть качества, которые достаточны для литературной карьеры, хотя б и не оказалось у тебя особенного художественного таланта. Если он окажется, тем лучше, но только. Напиши, что ты думаешь. А я серьезно советую. Легче всего, вероятно, чисто субъективные повести, -- то есть переносить себя в разные положения и рассказывать то, о чем мечтал в хорошую или дурную сторону, олицетворяя эти свои мечты в человеке, который под другим именем и совершенно в ином положении -- все тот же автор. Это постоянно у Лермонтова, у Тургенева, у Гончарова. Это очень легко. Тут степень достоинства рассказа всего больше зависит от того, какое значение имеют мечты, любимые мысли автора.

Но я указываю на этот род только для примера. Попробуй что-нибудь, все равно.

Целую тебя, твой Н. Ч.

Целую тебя, милый Сашенька.

Благодарю за твое письмо.

Целую Вас, Юлия Петровна.

456
Е. Н. ПЫПИНОЙ

3 июня 1863. Утро.

Милая Евгеньичка, я предлагал тебе попробовать литературную дорогу к независимости в жизни, не зная еще, что ты вздумала выбрать другую -- занятие медициною. Сашенька мимоходом упомянул, что ты посещаешь лекции в Медицинской академии. Если это серьезно, то лучшего ничего и не нужно, -- только пусть же будет серьезно, чтобы получить диплом на звание медика и заняться медицинскою практикою -- играть в посещение лекций не стоит: они вообще не так умны и интересны, чтобы годились для развлечения. Итак, если ты наверное хочешь быть медиком, то нет надобности тебе становиться литератором.

Если же ты не думаешь совершенно серьезно о медицинской карьере, то испытай литературную. Ты говоришь, что очень горда, и не хотела бы печатать вещей, которыми сама не была бы довольна. Это не возражение. Я тоже очень горд; из того, что я писал и печатал, нет ни одной страницы, которою я не пренебрегал бы, -- и, однако ж, я напечатал и буду печатать груды. У кого есть состояние, может делать только то, что ему нравится; у кого нет состояния, печатает не для славы, а по житейской надобности, работает не из удовольствия, а из необходимости. Это не унижает. Если я печатаю неудовлетворительные для меня вещи из литературной суетности, как Тургенев, это глупо и смешно (впрочем, ведь он и не понимает, что печатает дрянь, -- кто имеет мысль, что его произведения плохи, тот уже не пишет слишком плохо). Но когда я печатаю по надобности, я не честолюбец, не суетный искатель похвал, а просто работник, и смешного во мне нет ничего. Было время, я -- я, не умеющий отличить кисею от барежа, -- писал статьи о модах в журнале "Мода" -- и не стыжусь этого. Так было нужно, иначе мне нечего было бы есть. Вот как надобно смотреть на свои произведения, и с этим взглядом можно пытаться, не удастся ли иметь от них кусок своего хлеба, который очень вкусен. -- Попробуй. Если напишется что-нибудь прежде, чем устроятся мои отношения к белому свету, то пришлешь мне сюда написанное тобою, -- это не затруднит, я полагаю. -- Но я не спорю: медицина лучше литературы. Целую тебя.

Твой Н. Ч.

457
А. Ф. СОРОКИНУ

Ближайшие мои родственники в Петербурге: Александр Николаевич, и Евгения Николаевна Пыпины, и я имел в мысли их, когда просил у правительствующего сената разрешения видеться с моими родственниками. Их адрес: у Владимирской, в Свечном переулке, дом Тулякова, квартира No 43.

9 июня 1863. Отст. тит. советн. Н. Чернышевский.

458
А. Ф. СОРОКИНУ

Отставной титулярный советник Чернышевский имеет честь покорнейше просить его превосходительство господина коменданта СПБургской крепости ходатайствовать о том, чтобы разрешено было Чернышевскому иметь свидания с его женою, которая, как видно из ее писем, скоро приедет в Петербург. По разрешении ему иметь свидания с его находящимися в Петербурге родными Чернышевский, конечно, предполагает, что не представится сомнений в допущении его свиданий с женою; но он просил бы предварительно разрешить это, чтобы не было для его жены неизвестности на несколько дней по ее приезде. Отст. тит. советн. Н. Чернышевский. 16 июня 1863.

459
ПЫПИНЫМ

[Июнь 1863.]

Вас, мои милые друзья, Сашенька, Юлинька и все, целую надлежащим манером и прошу переслать письмо к Олиньке. Пока, вероятно, очень довольно и этого, тем больше, что письмо пора отправлять.

Итак, Евгеньичка и Сашенька, до свиданья, и пребываю в полном почтении к Вам, дорогие брат и сестры.

Ваш Н. Ч.

460
A. H. и Е. Н. ПЫПИНЫM

30 июня. Утро. [1863.]

Милый Сашенька, я получил романы Диккенса, конечно, посланные тобою, и сигарки. Само собою, что благодарю. Вот еще новая просьба. Но я полагаю, что лучше тебя исполнит ее Евгеньичка. В качестве нежного отца, я все откладывал да откладывал взять метрическое свидетельство для Сашурки, а теперь парень хочет поступать в гимназию, и для это[го] нужно метрическое свидетельство. Этот ученый юноша родился в марте 1854 года, когда я служил во 2-м кадетском корпусе, -- поэтому полагаю, что с просьбою о выдаче свидетельства надобно обратиться к обер-священнику, -- по военному ведомству, -- а не в консисторию. Полагая, что это и для тебя, как для меня, вопрос не по силам собственного ума, думаю, что лучше всего просить Ивана Григорьевича (которому, конечно, кланяюсь при этом случае) разъяснить его: у него и в Синоде и везде по этим частям знакомые. Так, пожалуйста, Евгеньичка (уж теперь беседую с тобой), повидайся с Иваном Григорьевичем и попроси его соорудить для меня черновую просьбу с надписанием титула консистории или обер-священника или кого другого нужно, и пришли эту махинацию мне, а я ее перепишу и попрошу здесь, чтобы отправили, куда там она будет следовать. А то Олинька пишет, парень горит любовью к науке, а удостоверения в своей индивидуальности для впуска в храм науки (это саратовская-то гимназия, возвышенный слог) не имеет и о том проливает слезы. Отрите слезы достойного юноши, Евгеньичка с Иваном Григорьичем.

До свидания, мои милые Юлинька и вы остальные. Целую Вас.

Ваш Н. Ч.

P. S. Олинька пишет, что все они здоровы.

461
А. Н. ПЫПИНУ

[Начало августа 1863.]

Милые Сашенька и братья и сестры его (а кстати уж и мои), -- целую вас, и покуда, вероятно, довольно с вас этого удовольствия. Не шутя, пропустил время писать, торопившись кончить вторую главу повести, которая и смешна, мне кажется, и невинна в цензурном отношении, -- вероятно, пройдет через цензуру легко, -- потому что все болтовня, только для потехи читателя, -- но действительно уморительные сцены, над которыми я хохочу, когда пишу их, -- так что это видно: рука прыгала, как у старухи, -- от смеха, -- такие вещи уж, конечно, невинны в цензурном отношении.

Я хохочу этому, потому что это, конечно, и хорошо, чтоб получить за повесть деньги: легче пропустит цензура и публика будет довольнее, стало быть, и денег больше.

Вот как перемешивается смех с делом и в жизни, не то что в повестях.

(Каково философствую.)

Ну, пора отдавать письмо. Целую Вас всех.

462
Е. Н. ПЫПИНОЙ

9 авг[уста]. Утро [1863.]

Милая Евгеньичка,

Я получил твое письмо. Благодарю Тебя за него и целую Вас всех. Жаль, что Сашенька был нездоров; но надеюсь, что он уже здоров. -- Я тоже здоров и упоминаю о касторовом масле вчерашнем (в письме Олиньке) только для очищения души от греха утайки, хотя не стоило бы говорить.

Я начал делать извлечение из Кинглека, -- начал по такой солидной методе, что почти ничего не цензурного не выйдет, -- кроме разве главы о Наполеоне III, -- которая если б и не прошла, то бог с нею.

Целую вас всех, мои милые. Будьте здоровы, как я.

Целую вас, Н. Ч.

Прилагаю письмо к Терезе Карловне Гринвальд, моей доброй знакомой и хорошей, доброй (хотя, по секрету сказать, и некрасивой лицом) девушке, а может быть, и даме, -- но едва ли. Она, кажется, была у Сашеньки. Она прислала мне письмо, но не отмечая по недосмотру своего адреса, так я не знаю, куда ей адресовать письмо, -- пожалуйста, передайте ей, -- Сашенька, вероятно, знает. В письме нет ничего секретного; она хочет мне сообщить какие-то, вероятно, свои личные дела и просить совета. Если бы просить Вас, то я бы попросил Вас лучше потолковать с нею самим, кому-нибудь, все равно. Если она хочет говорить, то Сашенька и она сама знают, что им обоим столь же известны ее отношения ко мне, как и к Н. А. Добролюбову (извини, что тебе пишу, но, вероятно, и ты знаешь -- потому что трудно же не догадаться, да и кроме шуток, она честная девушка, -- по крайней мере была 3 года назад, когда я видывал ее хозяйкой у Николая Александровича Добролюбова; он хотел жениться на ней, в первый или второй год знакомства; я его отклонял; она этого не знает, -- вероятно, ничего. Перед его отъездом они разошлись ладно, мирно и умно: она уехала в Дерпт учиться акушерству, -- теперь выучилась, может быть; виноват, что пишу тебе об этом, Евгеньичка; но, по совести, не думаю, что делаю дурно: может быть, ей будет легче говорить с тобою, чем с Сашенькою, -- которого она, вероятно, очень редко видывала у Добролюбова. Он (Добролюбов) отзывался мне о ней так: она слишком простодушна; ее могут обирать всякие плутовки, и несколько раз выманивали у ней деньги. Очень возможно и вероятно, что дело в этом. Ее история (кстати) романична: до 12 лет она хорошо воспитывалась, изобильно жило ее семейство, потом стало. Расспрашивать ее об этом не годится -- это больно ей: родные мерзко поступали с ней, -- очень, очень. Это я з_н_а_ю не по ее только рассказам, а также и от Добролюбова, который мне н_и_к_о_г_д_а не лгал.

Говорить о Добролюбове с нею, конечно, можно.

Целую, Н. Ч.

Если бы просить вас, то я бы попросил вас лучше потолковать с нею самим, кому-нибудь, все равно.

463
Е. Н. ПЫПИНОЙ

26 августа, утро [1863.]

Милая Евгеньичка,

Я утруждаю тебя своими просьбами о Терезе Карловне Гринвальд. Но что ж делать. Ты уж извини меня. Вот я получил от нее это письмо. Она пишет о разных местах и разных сотнях рублей, -- по понятию, какое я составил о ней, когда лично знал ее, все это очень может быть не больше, как обманом каких-нибудь плутов или плутовок, водящих ее разными пустыми обещаниями и выманивающих у нее деньги. Она честная и добрая девушка, но очень простодушна, хоть, сколько мне казалось, вовсе не глупа, только слишком доверчива. Очень может быть, что и какая-то тетушка, о которой она говорит, такая же тетка ей, как я дядя ей. Я написал ей, чтобы она посоветовалась с тобою. Если она сделает это, ты спроси у ней мое письмо к ней, -- оно довольно длинно, переписывать здесь его мне не хочется, -- скучно, да и некогда; а сама она может не совсем понять смысл моих советов ей. Посмотри, годятся ли они на что-нибудь. Секретов от тебя в этом письме моем к ней, разумеется, нет, -- так ты и потребуй его у нее. И принимай с строгою критикою ее собственные надежды.

Будь здорова. Целую всех вас. Завтра или после завтра буду писать собственно уж вам о себе, а не то, что это рассуждение о Терезе Карловне. Впрочем, о себе-то самом пока и нечего писать мне, кроме того, что здоров, чего и Вам желаю.

Целую Вас всех.
Ваш Н. Ч.

464
E. H. и А. Н. ПЫПИНЫM

4 сент. [1863.] Утро.

Милая Евгеньичка,

Я получил письмо, с которым ты прислала деньги. Благодарю за него.

Я получил от Олиньки письмо от 25 августа. Она хотела выехать в Петербург 1 сентября. Но деньги, посланные вами, не успеют прийти к этому числу. Не знаю, найдется ли у ней довольно денег и без них, чтобы выехать, или ей надобно будет ждать ихч

Но вот что главное. В запасе для нее остается уже маловато денег. Покажи это мое письмо Некрасову, Сашенька.

Я очень серьезно прошу, чтобы сколько бы ей ни вздумалось брать денег вперед, выдавали н_е_м_е_д_л_е_н_н_о прямо через тебя, Сашенька, мимо Ипполита Панаева. В долгу по этому счету (как сотрудник, оставляя до времени прежние счеты по редакторству в стороне) я не останусь, хотя бы в эти два-три месяца Олиньке было выдано в_п_е_р_е_д тысячи три; она, конечно, потребует несравненно меньше. Но если бы взяла и столько, то все равно, пусть выдают без ужимок. В долгу я не останусь. Я писал тебе подробно о форме своего нового романа, чтобы ты и Некрасов могли видеть это по объему и составу. Не знаю, дошло ли до вас это письмо. Форма романа -- форма 1001 ночи. Это сборник множества повестей, из которых каждая читается и понятна отдельно, все связаны общей идеею. Общая идея серьезна. Отдельные повести почти все веселы. Объем очень большой -- листов 40 (печатных), я полагаю. Каждые 4, 5 листов -- особая часть, особое целое. У вас, вероятно, уже получена 1-ая глава "Алферьева"-- не судите по ней о характере романа. Отдельно она экзальтирована; в романе (где составляет начало второй части) получает юмористический характер. В этой повести Алферьев изображается в том виде, каким кажется пошловатой части публики -- мнимый я, рассказчик этой повести; он (рассказчик) потом принужден сознаться, что глупо понимал лицо Алферьева и все связанные с ним характеры и факты. Настоящий рассказ об Алферьеве, -- (писанный уже самим Алферьевым) будет прост и чужд экзальтации.

Торговаться за роман я не буду. Когда будет печататься, тогда, судя по впечатлению романа на публику и по числу подписчиков, Некрасов сам увидит, сколько можно дать. Я в этом полагаюсь на него. Но пусть же деньги Олиньке выдаются вперед немедленно, -- серьезно прошу об этом.

Начну присылать роман, как только ты напишешь, что он нужен. Начало у меня готово. Я не посылаю раньше, чем нужно для печати, потому, что стараюсь обработать добросовестно.

Видишь ли, мне стало казаться, что у меня есть некоторый, -- очень второстепенный, вроде, положим, самого мелкого романиста из собственно романистов -- беллетристический талант. Этого мне уже было бы довольно, чтобы писать вещи хорошие. Первый роман не показывает нисколько беллетристического таланта, по-моему. Из этого следует, что второй, на мои глаза, много лучше. Объем велик, очень велик. Пусть же не думают, что я останусь в долгу.

Посылаю завтра перевод (или извлечение) Кинглека с моими очень большими пополнениями, -- листов на 8, на 9 печатных. Но это не деньги. Деньги -- роман. Пусть дают без ужимок Ипполита Панаева; если еще не прогнали его, то пусть хоть от этого дела отсторонят. Он имеет свойство бесить меня. Это моя слабость, -- но прошу делать, как я говорю. В долгу не останусь.

Пришли мне полсотни крепких сигар прежнего сорта, то есть ценою рублей 8 сотня.

Пришли следующие книги:

Bleak House Диккенса. -- La comtesse de Rudolstadt, Жоржа Занда. -- Гоголя. -- Фета. -- Тютчева (если можно достать). -- Кольцова. -- Лермонтова.

Целую вас всех, мои милые.

Сам я здоров. Нового пока нет. Вообще я доволен.

Ваш Н. Ч.

465
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

[6 сентября 1863 г.] Саратов.

У Сергия свой дом. Чернышевской. Деньги посланы не огорчайся ничем утешу тебя будь спокойна весела телеграфируй ответ

Чернышевский.

466
А. Н. ПЫПИНУ

[Май 1864.]

Эти книги, против которых проведена черта, перешли мне при случае, милый Сашенька; остальные не нужны.

Список книг, находящихся у Н. Чернышевского

1. Bleak House 4 тома by Dikkens

2. Little Borrit, 4 тома by Dikkens

3. Hunted down by Dikkens

4. Créât expectations, 2 тома by Dikkens

5. A Tale of two cities, 2 тома by Dikkens

6. Master Humphrey's Clock, 3 тома by Dikkens

7. Sentimental Journey by Sterne

8. Tristram Shandy by Sterne

9. Veast

10. Za comtesse de Rudolstadt, 2 тома par G. Sand

11. Riccinino, 2 тома par G. Sand

12. La dernière Aldini par G. Sand

13 Diderot, два тома

-- 14 J. J. Rousseau, восемь томов 15. Confessions, de J. J. Rousseau

(16. Bibliothèque des Mémoires, томы 1-й, 2-й, 3-й, отдано для передачи А. Н. Пыпину)

17. History of England, by Macaulay, 10 томов

18. The Invasion of the Crimea, by Kmglake, 4 тома

19. Einleitung, vor Gervinus

20. Geschichte dei englishen Literatur

-- 21. Deutsche Culturgeschichte

-- 22. Vogt, Vorlesungen über die Stellung des Menschen, 3 выпуска 23. Фохт, Физиологические письма, два выпуска

-- 24. Дарвин, О происхождении видов

-- 25. Гексли, О человеке

26. Лайелль, О человеке, один выпуск

27. Сочинение Гоголя, 4 тома

28. Сочинение Лермонтова, 2 тома

29. Стихотворения Кольцова

30. Стихотворения Тютчева

31. Стихотворения Фета, 2 тома

32. Песни Беранже

33. Генрих Гейне.

34. Бурсацкие типы, 4 отрывка Помяловского (листы, вырванные из журналов).

35. Мещанское счастье Помяловского (листы, вырванные из журналов).

36. Молотов Помяловского (листы, вырванные из журналов).

37. Современник 1863 года No 1-й

38. Месяцеслов на 1864 год

39. Horatius (изорванная книга)

40. Ovidius три тома

41. Louis Reybaud, Le Coton

42. Стихотворения Некрасова

43. Die Identität v. Löwenhardt

44. Christmas Stories, by Dickens

45. The Life of Charlotte Bronlé, 2 тома

46. Westward, Но! 2 тома

47. Professor by Carrer Bell

48. Vincenzo, by Ruffini, 2 тома

467
A. Ф. СОРОКИНУ

[Май 1864 г.]

Черновые бумаги, в трех конвертах: в первом, полулисты 1--100-й, во втором 101--200-й, в третьем 201--279; двести семьдесят девять полулистов. Некоторые из этих бумаг имеют денежную цену; ее имеют все следующие бумаги, вложенные в бумажный мешок:

1. Отрывок из романа "Повести в повести": А) Отрывок, отмеченный надписью "продолжение повести Алферьев", нумерованный цифрами от 19 до 36, осьмнадцать полулистов; В) начало второй части, полулисты 1--53, пятьдесят три полулиста.

2. Сокращенный перевод второй части "Confessions" Руссо, тридцать полулистов.

3. Мелкие рассказы, тридцать два полулиста.

4. Начало ученого сочинения с надписью "Заметки о состоянии наук", шестьдесят семь полулистов.

5. Выписка из сочинений Руссо, с надписью "Заметки для биографии Руссо", сорок шесть полулистов, и продолжение этих выписок, не вложенное в мешок.

Н. Чернышевский.

Эти бумаги, точно так же, как и книги, список которых занимает другой полулист этого листа, прошу передать г-ну А. Н. Пы-пину или тому лицу, которому он поручит взять их.

Н. Чернышевский

468
А. Н. ПЫПИНУ

5 июня, 6 часов вечера [1864.]

Милый мой друг Сашенька,

Сейчас мы приехали в Тобольск, подобру-поздорову, и я пишу на первом попавшемся листе бумаги. Передай это известие Олиньке; я целую ее. Мои провожатые были очень внимательны и услужливы ко мне. Когда будешь у Суворова, скажи ему это: я очень доволен ими. Когда они будут у тебя, дай им рублей двадцать пять. Целую всех вас, мои милые.

Ваш Н. Ч.

469
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

Кадая, 19 апреля 1865.

Милый дружочек Олинька,

16-го апреля я получил три твои письма: от 28 января, от 15 и от 20 февраля. Благодарю тебя за них; благодарю еще больше за то, что ты стараешься, по возможности, не скучать и развлекаться, -- пожалуйста, милый друг, делай так, потому что ни у кого здоровье не связано так тесно, как у тебя, с хорошим расположением духа: когда ты не хандришь, ты всегда здорова. Благодарю тебя за твой портрет, который Ты прислала: он не вполне похож, потому что и вообще твои фотографические портреты не могут выходить удачны: игра твоего выражения в лице неуловима для фотографии. Но, не будучи удовлетворителен, этот присланный тобою портрет все-таки не совсем плох. Напоминаю тебе, моя радость, мою старинную просьбу: не поскучай снять с себя хороший портрет масляными красками, поручив сделать его хорошему художнику, пожалуйста, исполни это.

Что сказать тебе, моя милая голубочка, о твоем намерении ехать сюда? Подумай, подумай, как велика дорога, как она утомительна; ты знаешь, я всегда принимаю за наилучшее решение -- то, на котором ты остановишься; но умоляю тебя, подумай о дальности об утомительности пути.

Я не писал тебе довольно долго только потому, что не было случая писать; и следующего письма не жди от меня раньше трех месяцев. Предупреждаю тебя об этом для того, чтобы ты не тревожилась: вообще ты не должна беспокоиться за меня, -- будь сама здорова и весела, думай только об этом.

Целую детей. Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Будь же здорова.

Твой Н. Чернышевский.

470
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

1 июля, 1866. Кадая.

Милый мой друг Олинька,

Мое здоровье попрежнему хорошо; и вообще живу я попрежнему. Желаю тебе, моя радость, быть здоровой. Целую тебя и

Твой H. Чернышевский.

471
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

2 октября, 1866.

Милый мой друг Олинька,

Благодарю тебя, моя радость, за то, что ты приезжала повидаться со мной. Теперь я спокоен за твое здоровье, которым дорожу больше всего на свете. Благодарю, благодарю тебя, моя милая голубочка.

Мое здоровье остается совершенно таким же, как ты видела.

В Кадае произошла небольшая перемена, прямым образом не относившаяся ко мне, но изменившая мою обстановку в выгодную для меня сторону. -- Помещение солдат в Кадае было очень тесно, ревизор из Иркутска, осматривавший их казармы, хлопотал о том, чтобы как-нибудь найти еще здание для размещения их. Было решено отдать под казарму весь домик, в котором жил я. Но куда же деваться мне?-- На мое счастье, опростались две комнатки в Александровском Заводе, и в конце сентября я перебрался в них. Дорога была хорошая, погода ясная. Из Дона на следующую станцию вез меня тот самый ямщик, который вез тебя. Я заплатил ему прогоны, которые оставались не заплачены тобою: я помнил, что ты говорила, что ты перестала сердиться на него за порчу твоего тарантаса.

Комнатки, в которых я живу теперь, чище и уютнее тех, которые занимал я в Кадае. А главное стены и рамы гораздо лучше, не пропускают мороза. По правде говоря, мой ревматизм довольно сильно чувствовал во время здешних зимних бурь плоховатость стен кадаинского моего домика. Но здешние комнаты хороши.

Приятно мне и то, что теперь буду получать письма от тебя несколькими днями раньше.

Будь здоровенькая и веселенькая, моя милая радость. Целую детишек.

Будь же здоровенькая и веселенькая; обнимаю тебя, моя милая голубочка, крепко обнимаю.

Твой Н. Чернышевский.

472
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

1 января 1867.

Милая моя Олинька,

Твое письмо от 31 октября было мне подарком от тебя на Новый год. Благодарю тебя. Хорошо, что твое здоровье поправляется; но я понимаю, моя милая радость, оно было слабо, когда ты так жалуешься на него: я знаю, что ты не любишь лечиться или охать без причины. Заботься о нем, пожалуйста. И зачем же ты такая грустная? -- Ищи развлечений, принуждай себя искать их.

Я живу попрежнему, как описывал тебе в прошлом письме, -- почти так же, как ты видела мой образ жизни; но несколько удобнее и более по моему вкусу. Здоровье мое остается удовлетворительно. Ты слишком тревожишься за него. Будь спокойнее в мыслях о нем.

Заботься о своем здоровье, умоляю тебя.

Целую Мишу. Он хороший мальчик, это очень обрадовало меня. Саше пишу.

Напиши свой адрес, чтобы мои письма шли скорее к тебе.

Будь здоровенькая и веселая. Крепко обнимаю и обнимаю тебя, моя милая радость, будь здоровенькая.

Твой Н. Чернышевский.

473
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

31 марта 1867. Александровский Завод.

Милый друг,

Я получил твое письмо от 21 декабря. Нечего говорить о том, перечувствовал ли я страдания, которые были перенесены тобою: гы знаешь, что с тех пор, как мы встретились с тобою, я живу только тобою. Надеюсь, что теперь твое здоровье восстановилось. От природы оно очень сильно. Думаю, что ты уже нашла силу и снова стать выше огорчений, которые присоединялись к твоей болезни. Я знаю, ты не можешь надолго оставаться унылой. Будь же такою, какой всегда была: твердою и, по возможности, веселою. Прошу тебя, всегда больше думай о своем здоровье.

Моя жизнь в Александровском Заводе сначала была почти совершенно сходна с тем, что ты видела, когда была в гостях у меня в Кадае. Ты не верила прежде, что моя материальная обстановка там такова, как я описывал тебе; но, взглянувши на нее, убедилась, что все было точно так, как я писал тебе. Потому теперь ты должна верить, что и теперь я не думаю обманывать тебя. Сначала я жил здесь почти так же, как ты видела меня в Кадае. Но после, понемногу, становилось возможным жить более и более удобно; и теперь мне здесь уже несравненно лучше, нежели было в Кадае. Даю тебе честное слово, это так. Ты знаешь, я не охотник употреблять это выражение "даю честное слово", и, конечно, ты убеждена, что я никогда не произносил его для обмана. Поверь, что и написать его для обмана я также неспособен. Да и без этой клятвы я никогда не обманывал тебя; и, конечно, я лучше вовсе не стал бы писать о том, о чем не хотел бы написать правду. Но действительно, теперь моя жизнь идет гораздо лучше, нежели тянулась в Кадае.

Здоровье мое остается прежнее. Не беспокойся и о нем. Но твое, мой милый друг, заботит меня. Умоляю тебя, думай о нем хоть немножко побольше прежнего, -- не рискуй им, как рисковала; я знаю, люди крепкого сложения скучают беречь свое здоровье. Но подчинись надобности, будь послушна советам медиков, -- ив скором времени оно окрепнет снова.

Целую Сашу и Мишурку.

Денег у меня еще достанет на несколько месяцев. Но, если можно прислать не стесняя тебя в денежных делах, то пусть будет прислана какая-нибудь сотня рублей; если же это хоть сколько-нибудь стеснительно, то можно и отложить отправку; я, безо всякого затруднения, могу прожить и без нее весь этот год.

Прошу также, чтобы выслали мне журналы (не газеты, потому, что их не позволено получать, а журналы), -- русские, какие получше из русских, и иностранные, какие подешевле. Прошу также прислать книг. Адресовать в управление комендантства Нерчинского округа, для передачи Чернышевскому. Прежде я не просил об этом потому, что, живя вдали от коменд. управления, не знал хорошенько, разрешено ли мне выписывать журналы. А теперь узнал, что все это будет передаваться совершенно хорошо.

Будь же здоровенькою, моя милая радость, мой добрый друг. Олинька. Крепко обнимаю тебя, моя красавица. Будь здоровенькая

Твой Н. Чернышевский.

474
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

27 июня 1867. Александровский Завод.

Милый друг, Олинька,

Недели две тому назад я переселился жить на квартиру. Проезжая через Александровский Завод, ты, быть может, заметила домик, стоящий прямо против комендантского дома; он принадлежит одному из дьячков здешней церкви. Я живу теперь у этого старичка, в этом домике. По одну сторону сеней помещается хозяин со своим семейством; по другую сторону, окнами на улицу, моя комната. Она очень чиста; довольна велика. -- Вообще, я доволен своим нынешним образом жизни.

Впрочем, уже и до перехода на квартиру я жил в Александровском Заводе удобнее, нежели как ты видела меня живущим в Кадае.

Здоровье мое остается прежнее. Не беспокойся о нем. Заботься только о своем.

Я получил твое письмо от 21 марта. Благодарю за него. -- Также я получил книги (и сигары), которые были мне посланы весною. Прошу, пусть будут мне присылаемы книги и журналы, русские и иностранные (журналы, а не газеты). Адрес: такому-то, в комендантское управление. -- Пятьсот рублей на имя мое получены здесь на-днях. Этих денег достанет мне очень надолго.

Целую детишек. Крепко обнимаю тебя, мой милый друг. Будь здоровенькая и веселенькая.

Твой Н. Чернышевский.

475
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

2 августа 1867. Александровский Завод.

Милый друг Олинька,

Вот я опять пишу тебе и надеюсь, что теперь буду писать несколько чаще прежнего.

Я здоров. Живу себе недурно и не скучая. Довольно много брожу. -- В это лето, с усердием купаюсь. Полагаю, что мой ревматизм значительно уменьшится от этого, а быть может, и вовсе пройдет; по крайней мере, теперь и в дождливую погоду он не давал слышать себя, даже при отворенном окне.-- Когда вода в речке станет холодна, -- то есть недели через две, -- стану продолжать свои старанья против ревматизма домашним порядком: можно устроить и ванну, и даже купальный шкап.

Александровский Завод представляет не совсем плохие удобства для жизни. Здесь есть лавки, в которых всегда можно найти варенье, довольно порядочное, сардинки, вовсе хорошие, и разные тому подобные деликатности.

Я получил твои письма от 13 апреля, 29 апреля и 19 мая. Благодарю тебя за них и умоляю, заботься о своем здоровье, а для этого старайся больше развлекаться.

Напомни родным, чтобы прислали мне книги и журналы. Целую детишек. Сашурке пишу.

Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая и веселенькая.

Твой Н. Чернышевский.

476
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

2 октября 1867. Александровский Завод.

Милый мой друг Олинька,

Я получил твое письмо от 9 июля и благодарю тебя за него.

Я здоров и живу попрежнему, то есть очень порядочно. Я хорошо воспользовался летним временем, чтобы прогонять остатки скорбута, ревматизма и вообще своего малокровия, которое, кажется, было основной причиной боли в боку и в ногах. Целые дни бродил по полю, по горам; очень много купался. Благодаря этому слышу, что стал совершенно хорош на вид. А сколько могу понимать сам, думаю, что и действительно избавился от остатков болезней. По крайней мере, не чувствую их. Не боюсь холода, который прежде мучил меня. Вообще доволен своим здоровьем.

Целую детишек.

Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая и веселенькая. Целую и целую тебя.

Твой Н. Чернышевский.

477
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

3 апреля 1868. Александровский Завод.

Милый друг Олинька,

Я совершенно здоров. Получил твои письма от 6 декабря, 6 и 13 января. Благодарю тебя за них, моя милая радость.

Благодарю за то, что стали высылаться мне журналы: "Вестминстерское обозрение", английский "Атенеум", "Revue des deux Mondes" и "Вестник Европы" уже доходят сюда. Если высылаются еще какие-нибудь и еще не дошли до меня к тому времени, как пишу это, значит только, что еще не успели дойти по более поздней отправки из Петербурга и дойдут в свое время также хорошо. Вообще в доставке посылаемых мне книг и журналов оказывается полная готовность всех передавать их мне без малейшего замедления. Так, я получил в самом скором времени: и ту посылку книг, в которой были вложены "Вестник Европы" за прошлые годы, "Revue des deux Mondes" за прошлый год и проч., -- все, как было выслано; в этом нечего и сомневаться. Потому, прошу присылать с совершенной уверенностью, что все посылаемые книги и журналы будут отдаваться мне и вперед точно так же хорошо.

Живу здесь попрежнему со всеми удобствами, какие можно иметь в этом селе, совершенно спокойно, без малейших неприятностей, в добрых отношениях со всеми. -- Теперь, когда стал иметь довольно книг, дающих занимательное чтение, моя жизнь и вовсе сделалась очень похожа на ту, какую я вел в Петербурге. Не то что дни, -- и недели летят так быстро, что и не замечаю, как пролетают.

Пиши мне больше, моя милая радость, обо мне не думай, заботься только о своем здоровье. Желаю, чтоб оно было так же хорошо, как мое.

Целую детишек и крепко обнимаю тебя.

Будь здоровенькая и веселенькая.

Целую и целую тебя, моя милая радость.

Твой Н. Чернышевский.

478
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

18 апреля 1868. Александровский Завод.

Милый мой друг, радость моя Лялечка,

Каково-то поживаешь ты, моя красавица? По твоим письмам, я не могу составить определенного понятия об этом. Вижу только, что ты терпишь много неудобств. Прости меня, моя милая голубочка, за то, что я по непрактичности характера не умел приготовить тебе обеспеченного состояния. Я слишком беззаботно смотрел на это. Хоть и давно предполагал возможность такой перемены в моей собственной жизни, какая случилась, но не рассчитывал, что подобная перемена так надолго отнимет у меня возможность работать для тебя. Думал: год, полтора, -- и опять журналы будут наполняться вздором моего сочинения, и ты будешь иметь прежние доходы или больше прежних. В этой уверенности не заботился приготовить независимое состояние для тебя. Прости меня, мой милый друг.

Если б не эти мысли, что ты терпишь нужду и что моя беспечность виновата в том, я не имел бы здесь ни одного неприятного ощущения. Я не обманываю тебя, говоря, что лично мне очень удобно и хорошо здесь. Весь комфорт, какой нужен для меня по моим грубым привычкам, я имею здесь. Располагаю своим временем свободнее, нежели мог в Петербурге: там было много отношений, требовавших церемонности; здесь, с утра до ночи, провожу время, как приятно мне. Обо мне не думай, моя радость; лично мне очень хорошо жить. Заботься только о Твоем здоровье и удобстве, мысли о котором -- единственные важные для меня.

Я не знаю, собираешься ли ты и теперь, как думала прежде, навестить меня в это лето. Ах, моя милая радость, эта дорога через Забайкалье пугает меня за твое здоровье. Я умолял бы тебя не подвергаться такому неудобному странствованию по горам и камням, через речки без мостов, по пустыням, где не найдешь куска хлеба из порядочной пшеницы. Лучше отложи свиданье со мной на год. К следующей весне я (Зуду жить уже ближе к России: зимою или в начале весны можно мне будет переехать на ту сторону Байкала, -- и нет сомнения, это будет сделано, потому что все хорошо расположены ко мне. Вероятно, можно будет жить в самом Иркутске, -- или даже в Красноярске. Путь из России до этих городов не тяжел. Умоляю тебя, повремени до этой перемены моего жилища.

Переехав жить на ту сторону Байкала, я буду близко к администраторам, более важным, нежели здешние маленькие люди. Не сомневаюсь, что найду и в важных чиновниках полную готовность делать для меня все возможное. Тогда придет время писать для печатанья и будет можно воспользоваться множеством планов ученых и беллетристических работ, которые накопились у меня в голове за эти годы праздного изучения и обдумыванья. Как только будет разрешено мне печатать, -- а в следующем году наверное будет, -- отечественная литература будет наводнена моими сочинениями. О том нечего и говорить, что они будут покупаться дорого. Тогда, наконец, исполнятся мои слова тебе, что ты будешь жить не только попрежнему, лучше прежнего.

Не знаю, исполнит ли мою просьбу та дама, с которой я посылаю это письмо. Я просил ее, когда она приедет домой и будет иметь досуг, написать тебе. Она приобрела мое уважение чрезвычайной нежностью к своим детям: никто никогда не видывал ее иначе, как ухаживающей за ними. Овдовев, она уезжает с ними на родину. Быть может, остановится на несколько дней в Петербурге. Если так, я просил бы своих друзей бывать у нее, чтобы из ее рассказов убедиться, как удобна моя жизнь здесь и хороши мои отношения со всеми здешними.

Она не имеет состояния. Думает, если бы нашлась возможность, трудиться для детей. По своей любви к ним она заслуживает полной симпатии. Быть может, у кого-нибудь и найдутся в ее краю знакомые, которые могут содействовать ей в этом. Она заслужила глубокое уважение у всех порядочных людей здесь.

Милая моя радость, верь моим словам: теперь уже довольно близко время, когда я буду иметь возможность заботиться о твоих удобствах, и твоя жизнь устроится опять хорошо. Здоровье мое крепко; уважение публики заслужено мной. Здесь, от нечего делать, выучился я писать занимательнее прежнего для массы; мои сочинения будут иметь денежный успех.

Заботься только о своем здоровье. Оно -- единственное, чем я дорожу. Пожалуйста, старайся быть веселою.

Целую детей. Жму руки вам, мои милые друзья.

Крепко обнимаю тебя, моя миленькая голубочка Лялечка.

Твой Н. Ч.

Будь же здоровенькая и веселенькая. Целую твои глазки, целую твои ножки, моя милая Лялечка.

Крепко обнимаю тебя, моя радость.

Еще тысячи и тысячи раз целую тебя, моя радость.

Прошу вас, мои милые, прочтите это письмо: разумеется, в нем нет секретов. Да и вообще их нет у меня.

479
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

7 июля 1869. Александровский Завод.

Милый друг Олинька,

Благодарю тебя за твое письмо от 18 апреля. Прошу тебя, пиши мне чаще о свеем здоровье. Ты знаешь, мысли о тебе -- единственные важные для меня. Пожалуйста, пиши о себе почаще. Я во все это время был совершенно здоров. И остаюсь совершенно здоров. Жизнь моя идет очень удовлетворительно.

В следующем июле придет мне время переместиться отсюда поближе к России (по правилам, по которым считаются сроки, один год из семи выбрасывается). Тогда тебе, моя милая, будет удобно жить вместе со мной. Надобно думать также, что тогда мне будут открыты средства зарабатывать деньги и что все неудобства и недостатки, которым так долго подвергала тебя и наших детей моя прежняя беззаботность об обеспечении вам средств к жизни, -- что все эти недостатки прекратятся. Здоровье мое крепко и, вероятно, останется крепко довольно надолго: поэтому могу работать не меньше прежнего.

Благодарю тебя, мой дружок Саша, за то, что ты пишешь ко-мне и радуешь меня своей любовью к приобретению знаний. Двести пятьдесят рублей, которые ты послал мне, получены. Теперь у меня не будет надобности просить еще о новой присылке денег до половины следующего года. Когда будут нужны, буду просить. -- Целую тебя и Мишу.

Милый друг Олинька, заботься о своем здоровье, и все будет хорошо. Крепко обнимаю тебя, моя милая, и целую твои руки.

Твой Н. Чернышевский.

480
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

14 октября 1869. Милый друг Олинька, Я совершенно здоров. Прошу тебя, заботься о своем здоровье, и все будет хорошо.

Целую Сашу и Мишу.

Целую тебя, милый мой друг, целую твои ручки. Будь здорова и старайся быть веселой.

Твой Н. Чернышевский.

481
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ

Александровский Завод. 5 января 1870.

Милый друг мой Олинька,

Я получил Твое письмо от 8 октября: благодарю Тебя за него, моя Радость.

Я совершенно здоров, по своему хорошему обыкновению. В середине лета придет мне время переселиться отсюда, чтобы жить, как мне удобно. Вместе с этим будет мне можно зарабатывать деньги. Здоровье у меня крепкое, и достанет его очень надолго: ослабления умственной живости не замечаю в себе и надеюсь, что и в этом отношении до дряхлости мне еще очень далеко. Поэтому думаю, что ты будешь избавлена от неудобств, в которых виноват я тем, что не заботился прежде приобретать столько денег, чтобы оставался у тебя хороший запас их на бездоходное время.

Мог бы приобретать столько. Но был слишком беспечен. Воображал даже, что не способен торговаться. И это напрасно: могу быть и коммерческим человеком. И теперь будет надобно так. И буду. Миллионов не наживу; не хвалюсь, что наживу их. Но десятки тысяч в два, три года приобрету. И можно будет тебе расплатиться с долгами. Потом будешь не бедной женщиной.

Знаю теперь и хозяйство, -- не сельское, разумеется, а домашнее: цену всякого найма, всякой вещи. Могу проверить всякий счет не хуже всякого другого.

Вот как усовершенствовался. Поэтому не нахожу проведенного здесь времени потерянным. Переносить тебе это время было неудобно. Но оно обратится в пользу тебе; ты верь, не верь, но увидишь, мой милый друг.

Ты говоришь в письме от 8 октября, что напрасно ты писала мне иногда с горьким чувством: благодарю тебя за то, что ты так думаешь. Но все, что ты писала, по-твоему, напрасно, очень естественн