Письма 1838-1876 годов
о; и, в сущности, справедливо. И возможно ли, при твоем прямодушии, чтобы не случилось тебе иногда сказать мне и что-нибудь неприятное? Как быть! Но мы с тобой старинные приятели,-- пятнадцать лет нашей свадьбе когда я праздновал? -- потрудись-ко сосчитать. Э, мой милый друг, если б у меня раздумье о тебе было только то, не досадно ли иногда бывало тебе на меня, это бы не очень важное для меня огорчение; а вот я все подумываю: денег я не собрал запаса для тебя и детей; это поважнее для меня, моя милая.
Но поправлю свою вину перед тобою и перед детьми.
Только будь ты здорова. Вот это, мой друг, занимает меня больше всего. Пожалуйста, умоляю тебя, береги свое здоровье. А оно у тебя много зависит от настроения мыслей. Когда ты не грустишь, ты очень крепкого здоровья. Старайся же развлекаться от своей скуки. Делай усилия над собою. Прошу тебя об этом очень серьезно; умоляю тебя об этом.
Крепко обнимаю тебя, моя милая радость; как не было, так и нет у меня никакой другой заботы, кроме как о том, сносно ли живется тебе, мой друг; привык жить только для мыслей о тебе; так и идут все только они одним рядом без перерыва; милый друг мой, старайся быть веселой и здоровой. -- Целую детей. Благодарю Сашу за письмо. Целую твои руки, моя милая.
Милый мой друг, радость моя, единственная любовь и мысль моя Лялечка,
Давно я не писал тебе так, как жаждало мое сердце. И теперь, моя милая, сдерживаю выражение моего чувства, потому что и это письмо не для чтения тебе одной, а так же и другим, быть может.
Пишу в день свадьбы нашей. Милая радость моя, благодарю тебя за то, что озарена тобою жизнь моя.
Пишу наскоро. Потому немного. На обороте пишу Сашеньке.
10 августа кончается мне срок оставаться праздным, бесполезным для тебя и детей. К осени, думаю, устроюсь где-нибудь в Иркутске или около Иркутска и буду уж иметь возможность работать попрежнему.
Много я сделал горя тебе. Прости. Ты великодушная.
Крепко, крепко обнимаю тебя, радость моя, и целую твои ручки. В эти долгие годы не было, как и не будет никогда, ни одного часа, в который бы не давала мне силу мысль о тебе. Прости человека, наделавшего много тяжелых страданий тебе, но преданного тебе безгранично, мой милый друг.
Я совершенно здоров по обыкновению. Заботься о своем здоровье, -- единственном, что дорого для меня на свете.
Скоро все начнет поправляться. С нынешней же осени.
Крепко, крепко обнимаю тебя, моя несравненная, и целую и целую твои ненаглядные глаза.
Благодарю тебя, Саша, за твои письма. Вижу, ты становишься дельным человеком. Радуюсь на тебя. Целую тебя и Мишу.
Я никогда и не воображал быть недоволен тобою. Напротив, поверь: понимал и ценил твою любовь. Всегда.
К осени устроюсь где-нибудь так, что буду иметь возможность наполнять книжки журнала, какой ты выберешь, моими работами. Нужнее и выгоднее для журнала, конечно, беллетристические. Потому я и готовил больше всего в этом роде.
Кое-что, может быть, окажется пока еще неудобно для печати. Но много есть и такого, что совершенно удобно, даже похвально с точки зрения благонравности.
Например, нечто вроде арабских сказок и Декамерона по форме: роман; в нем бесчисленные вставные повести и драматические пьесы, -- каждая годится для печати особо, -- тут совершенно пригодного листов полтораста журнального формата.
Действие основного рассказа в Сицилии, потом в Соединенных] Штатах, в Венесуэле, на островах Тихого океана. Поэтому можешь судить: совершенно невинно
Но не пусто. Этому можешь поверить; хоть бы я и уверял, что пусто, не поверил бы ты.
Это главным образом идиллии, эфирная поэзия: все добры, все честны, все счастливы, -- и во всем кроткое чувство.
Есть и о России, --есть и о ней такое, что годится.
Много, много у меня наработано.
Талант положительно есть. Вероятно, сильный.
Вот об этой-то коммерции, разумеется, писал я в одном из недавних писем.
Целую тебя и твоих.
Милый друг мой Олинька. Благодарю тебя за твои письма ко мне. Умоляю тебя, моя радость, заботься о своем здоровье; и для этого делай усилия над собою, чтобы не грустить: твое здоровье чрезвычайно много зависит от твоего настроения мыслей; когда ты в хорошем расположении духа, твое здоровье крепко и прекрасно. Умоляю тебя, моя милая подруга, старайся быть веселою и береги свое здоровье.
Пишу за несколько дней до твоих именин; твои праздники -- единственные, которые не забываю праздновать я. Буду праздновать этот в уверенности, что ты здорова.
Срок моего пребывания здесь -- 10 августа. Думаю, что 10 августа и выеду отсюда в Иркутск; а там, конечно, скоро можно будет узнать, чего теперь еще не знаю, где придется мне жить. Но, само собою разумеется, где бы ни привелось, все-таки будет можно тебе исполнить Твое милое намерение приехать попрежнему делить мою жизнь. Только, прошу тебя, позаботься получить в Петербурге официальное распоряжение, которое обеспечивало бы тебя здесь ото всяких неприятностей. Я убежден, в Петербурге не затруднятся написать для тебя такие бумаги, чтобы все, с кем придется тебе иметь сношения по делам твоей поездки и жизни вместе со мною, имели должную почтительность к тебе.
Как выеду отсюда, пошлю телеграмму тебе, мой милый друг. После того жди от меня другой телеграммы из Иркутска: прежде нежели выедешь из Петербурга, Ты должна будешь, узнавши, где именно придется жить мне, взять официальное распоряжение не только для Иркутска, но и для местности, в которую поедешь ко мне. Пожалуйста, мой друг, обеспечь себя всеми необходимыми гарантиями. Я не сомневаюсь в том, что в Петербурге не только без колебания, но с удовольствием дадут тебе все гарантии, какие покажутся тебе нужными для охранения тебя здесь от всяких неприятностей.
Устроившись на новом месте, буду иметь право и возможность трудиться для исполнения моих обязанностей перед тобою и детьми. Здоровье мое хорошо; и надеюсь, очень долго останется хорошо. Я не тратил его в молодости на обыкновенные дурачества юношей; ни разу в жизни не изменял правилам нравственной и физической гигиены. Теперь видна польза от этого. Я не чувствую никакой разницы в здоровье сравнительно с тем, каков был в тридцать лет; и могу быть уверен, что останусь таким же дольше пятидесяти лет. Что такое усталость от занятий, я не знаю; и еще много лет не буду знать. Успею, моя радость, вознаградить время, прошедшее для меня без работы. Миллионов рублей не приобрету; и не нужны они. Но сколько надобно будет приобретать, буду зарабатывать без утомления себе. Скоро ты будешь иметь средства расплатиться с долгами и жить, как привыкла в прежние времена; через несколько времени будешь жить лучше прежнего, -- не сомневаюсь в этом.
Я получил четыреста рублей, которые были посланы мне. Благодарю за них.
Благодарю тебя, Саша, за твои письма ко мне. Целую тебя и Мишу. Крепко обнимаю тебя, моя милая радость; целую твои глаза и руки. Будь здорова и весела.
Я получил твои письма из Саратова от 21 и 30 июня и от 25 июля. Благодарю тебя за них, моя милая радость. Твое здоровье хорошо, -- это единственное, что необходимо для моего счастья.
Я получил также письмо от Сашеньки и от младшего Саши. Поблагодари Сашеньку за то, что он не забывает меня. Похвали Сашу за то, что он пишет хорошо.
Я совершенно здоров. Деньги, посланные весною, я получил. Книги также.
Милый мой друг, если я пишу тебе так мало, то, разумеется, не потому, что желал бы писать мало. Я думаю, что чем короче письмо, тем скорее может дойти до тебя. Ты мне пиши больше.
Будь здорова и весела, и все будет хорошо. Целую детей. Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Помни, что ты единственный интерес мой в жизни.
Будь здорова и весела. Целую твои ручки и крепко обнимаю тебя, мой милый друг.
Милая моя радость, единственная любовь и мысль моя Оленька,
Целую твои ножки за твои отрадные письма ко мне. -- Я совершенно здоров. -- Живу хорошо.
Расскажу тебе о том, как шло у меня время с половины 1868 года.
Я жил на квартире. Был в очень хороших отношениях со всеми здешними официальными лицами (как это оставалось и после, безо всякой перемены; остается и теперь, и несомненно останется, пока я буду жить здесь). Однажды, -- помнится, 14-го или 15-го июля, -- мои хорошие знакомые, официальные люди, пришли ко мне смущенные, опечаленные, (непритворно, как я думал тогда, продолжаю думать и теперь); они пришли сказать, что совершенно неожиданно для них получено ими распоряжение о том, что я не должен оставаться жить на квартире, должен жить снова в тюрьме. Сама по себе эта непонятная ни для меня, ни для них мера не имела ничего неприятного. Жаль только, что долго после того я не мог писать тебе, мой друг, и ты беспокоилась, не получая от меня писем. Прошло месяцев восемь или девять, мне сказали, что получили из Петербурга предписание, благоприятно? для меня: оказалось, что я не подавал никакого повода к той неприятности, которую испытывали (по доброму расположению ко мне) здешние официальные люди, видя меня в каком-то подозрении, которое с самого же начала считали они ошибочным. Тогда я снова начал писать письма к тебе, мой друг. -- В чем состояло это подозрение, я и до сих пор не знаю. Да этот вопрос и не имеет интереса для меня. Важно совершенно иное: когда придут из Иркутска бумаги о том, что могут отпустить меня отсюда жить где-нибудь на свободе.
Юридическое положение дела таково: срок моего приговора кончился 10 августа 1870 года. Запрос о том, могут ли отпустить меня отсюда, послан был в Иркутск (по здешнему правилу спрашивать разрешения оттуда) так заблаговременно, что ответ должен был бы прийти раньше того числа; а вот после того числа прошло уже пять месяцев, -- и ответа все еще нет. Когда онр придет? Надобно ждать с каждою почтой. Долго ли еще протянется это промедление? -- Я полагаю, дальше 10 июля не может протянуться. Это вот почему.
Счет срока, о котором я писал в тех строках, известен только немногим, занимающимся этими делами. Попроси кого-нибудь справиться в Своде законов; там постановлены такие правила: приговор на семь лет считается кончающимся через 73 месяца; первые полтора года считаются за полтора года; остальные пять лет с половиной считаются имеющими каждый год только по 10 месяцев, итого 55 месяцев; 18 месяцев и 55 месяцев составляют 73 месяца. Видишь, это правила, известные только людям, хорошо знающим Свод законов. И, быть может, кто-нибудь, где-нибудь, -- в Иркутске ли, в Петербурге ли, -- не знал этих правил, когда рассматривал бумагу обо мне; подумал: "срок еще не кончился", -- и вышла задержка. Но 10 июля нынешнего года кончился срок мне и по мнению такого человека; я приехал в Усолье 10 июля 1864 года; с этого дня считается начало срока; 10 июля 1871 будет с того дня полных семь лет; тогда задержки не может представляться уж ни в чьем соображении.
Правильно ли я угадываю причину задержки? -- я не знаю. Попроси кого-нибудь узнать в Петербурге, в чем дело. И пусть этот человек предварительно пересмотрит правила, постановленные в Своде законов, чтоб уметь разъяснить всякое недоразумение, с каким может встретиться. Я полагаю, что дело задержано только по недоразумению. Преднамеренного нарушения закона я не хочу предполагать ни в каком ведомстве, ни в чьем желании. -- Ты видишь, мой друг, я говорю об этих вещах и лицах юридическим тоном. Теперь довольно говорить им, и будем говорить просто, как чувствуется.
Моя жизнь здесь действительно не имеет ничего тяжелого или неприятного лично для меня. Все эти недели и месяцы задержки горьки мне только потому, что ты, моя милая радость, тяготишься ими. Но, моя Оленька, страдавши долго, потерпи еще немного, -- вероятно, и в самом худшем случае не далее, как с полгода: если не раньше, то около времени твоего летнего праздника я выеду отсюда и тогда устроимся с тобой жить так, чтобы ты снова могла быть веселой.
А что касается лично до меня, я сам не умею разобрать, согласился ли б я вычеркнуть из моей судьбы этот переворот, который повергнул тебя на целые девять лет в огорчения и лишения. За тебя я жалею, что было так. За себя самого совершенно доволен. А думая о других, -- об этих десятках миллионов нищих, я радуюсь тому, что без моей воли и заслуги придано больше прежнего силы и авторитетности моему голосу, который зазвучит же когда-нибудь в защиту их. Льстить им я не гожусь. Горьки и обидны для них мои мысли о них. Но и здесь я не льстил товарищам моей судьбы; постоянно говорю им только горькое и обидное для них, -- и, однако же, они прощают мне мои оскорбляющие их слова. Тем легче будут прощать русские своему родному.
Для всего континента Западной Европы начинается новый период жизни. Когда отразятся результаты торжества Германии на России? Мы здесь еще не знаем, какой оборот принимает дело по требованию русского правительства иметь флот на Черном море. Но, мой милый друг, ни в одном из важных вопросов истории Европы и Америки в последние десять лет мои соображения не оказались ошибочными. И теперь легко предвидеть, что будет с Россиею через два, три года, -- или через год? -- вот этого только еще не вижу я отсюда: будет ли отсрочка хоть на три или хоть на два года столкновению России с Западной Европой, или оно уж началось. Бедный русский народ, тяжело придется ему в этом столкновении. Но результат будет полезен для него. И тогда, мой друг, понадобится ему правда. Я уж не молод, мой друг, но помни: наша с тобой жизнь еще впереди.
Быть может, кто-нибудь скажет тебе: "он слишком самонадеян" или "он слишком много предсказывает"; не смущайся этим замечанием и знай: я могу говорить об исторических делах, потому что я много учился и много думал. Чему быть, того не миновать. И тогда мы с тобой увидим, жалеть ли нам о том, что вот столько лет пришлось мне, от нечего делать, все учиться, все думать. Мы увидим: это пригодилось для нашей родины.
Но надобно думать и о самих себе. Ты видишь, я не знаю, придется ли мне начать работать для обеспечения тебя и детей раньше половины этого года. Позже не должно быть; будет ли раньше, постарайся узнать ты сама, поручивши кому-нибудь хорошенько справиться в Петербурге: ни здесь, ни в Иркутске не могут решать ровно ничего, как только речь идет обо мне. Я как будто неподвластен никому нигде, кроме Петербурга.-- Но раньше ли или не раньше половины этого года, я начну работать. Тогда все пойдет, -- сначала довольно хорошо, а скоро и очень хорошо. В три, четыре года я заработаю пятьдесят тысяч; вероятно, этого будет довольно, чтобы мы с тобой уплатили долги, а после успею наработать и кусок хлеба нам с тобой и с детьми.
В ожидании переезда я перестал писать повести, которые изобретаю: при переезде чем меньше бумаг, тем лучше. И без новых прежние достаточны для наполнения десятков книжек журналов. Чтобы оставить при себе несколько поменьше, посылаю тебе пачку, из которой кое-что, может быть, и удобно для напечатания. Прилагаю список этим рукописям, и заметки о них -- эта пачка незначительная часть приготовленного мною для печати; я выбрал только то, что не нужно мне для справок. Вообще то, что я пишу, связано-- один роман с другим, другой с третьим, -- так что многое, готовое у меня, должно оставаться в моих руках до отделки следующих рассказов, которыми займусь по переезде. Кое-что из остающегося у меня понравится тебе, я надеюсь.
А из того, что послыаю, расскажу тебе о "драме без развязки" -- так назвал я два с половиною действия четырехактной драмы, которая в полном своем составе называется "Другим нельзя". Остальные полтора действия пришлю после. Они так безнравственны, что и подумать страшно: муж учит жену всему дурному: "Други-м нельзя, а тебе, Леночка, можно, потому что ты милая девица". Эта драма (и несколько других моих пьес) из репертуара здешнего театра моих русских товарищей. Один из них играет женские роли. Видишь, они хоть и молодые люди, находят возможным не тяготиться своею судьбой. Тем равнодушнее к ней я, который по летам своим спокойнее их смотрю на жизнь.
Я был бы здесь даже одним из самых счастливых людей на целО'М свете, если бы не думалось, что эта очень выгодная лично для меня судьба слишком тяжело отзывается на твоей жизни1, мой милый друг. Но, моя Оленька, я надеюсь: Ты прощаешь мне горе, которому я подверг тебя; и я уверен в том, что с половины года твоя жизнь будет делаться менее грустной и стесненной, а через несколько времени мы с тобой будем жить не только по-прежнему хорошо, но и лучше прежнего.
Саше скажи от меня: пусть не огорчается тем, что не удался ему экзамен. Пишу ему в официальном письме. Целую его и Мишу.
Крепко обнимаю тебя, моя милая радость, и тысячи, тысячи раз целую твои ручки и глаза. Будь здорова и весела, и все будет хорошо.
Милая моя, еще и еще целую тебя. Будь веселенькая, моя радость.
No 1. Роман "Пролог Пролога". Продолжение "Старины", которая была послана прежде. Начинается самостоятельно; все понятно и не читавшему "Старины". Прошу напечатать, сколько возможно по цензурным условиям. Если уцелеет хоть половина, и то хорошо. Я писал с мыслью издать во французск. или английск. переводе. В русском издании надобно выбросить все, что относится до литературных занятий Волгина, и вставить где понадобится по две, по три фразы, в которых объяснялось бы, что он адвокат при коммерческом суде (эти адвокаты были уж и в те времена).
No 2, с той же нумерацией листков: "Дневник Левицкого". Начало второй части "Пролога", брошенное мной. Я переделал эту часть романа; то, что посылаю, брошено мной. Может быть, годятся для печати эпизоды об Аннушке и о Настеньке, в виде отрывков. То, что относится к Илатонцевой и к Мери, посылаю только для прочтения и сбережения.
No 3. "История одной девушки". Карандашом обозначено, что должно вычеркнуть. Повесть остается будто недописана. Но это лучше для внушения морали, которая понятна и без вычеркнутого.
No 4, 5 и 6. "Эпизоды из книги Эрато".
"Книга Эрато" -- это энциклопедия в беллетристической форме. Я работаю над нею уж больше двух лет. Это будет нечто колоссальное по размеру.
Канва главного романа: итальянка, вдова русского вельможи, сама еще более знатная, -- по деду, голландскому банкиру, компаньонка лондонской отрасли Ротшильдов (доход от фирмы -- 100 000 фунт. стерл.), получает после деда фамильную виллу, Кастель-Бельпассо. Поселяется там с детьми, родными, друзьями (друзья люди небогатые); начинаются спектакли, литературные вечера и проч. и проч. -- Это общество -- общество, приключения которого рассказываются в основном, очень многосложном, романе; а литературные Еечера и разговоры по поводу их дают рамку для бесчисленных эпизодов всяческого содержания.
Посылаемые мною эпизоды (No 4, 5 и 6) служат образцами, как разнородны эти вставки.
No 4. "Драма из русской жизни". Для эффекта я посылаю только спектакль первого вечера. Прочитавши, можно понять, какие споры подымаются в обществе после этого спектакля. Назавтра спорящие увидят, как решается дело. Решение очень странно и подымает новые споры, с новыми эпизодами, -- и после оказывается, что эта драма была написана не без умысла: от решения подымаемого ею вопроса зависит судьба некоторых из родных хозяйки-.
No 5. Три первые главы рассказа "Потомок Барбаруссы". Это первый рассказ из семейной истории хозяйки. Понятно, что продолжение этих рассказов охватит историю франц. революции и т. д. до самых последних европ. событий. Эмилия, принцесса Рейнфельденская, о которой говорится в конце третьей главы -- это нечто вроде экрана, на котором отражаются фигуры всех эксцентричных руководителей крайней прогрессивной партии, от Бабефа до Мацциии.
No 6. "Кормило кормчему" и "Знамение на кровле" -- ученый фарс, по поводу которого подымаются отчасти смехотворные, отчасти серьезные споры, знакомящие публику Белого зала (это зал, в котором литерат. вечера) с различными системами экзегетики и т. п. наук и нелепостей -- Подобным образом публика знакомится и с политической экономией и всяческими науками.
Драму без развязки прошу напечатать. Другие два эпизода посылаю для прочтения. А впрочем, чем больше из посылаемого годится для печати, тем лучше.
Переделывайте и перечеркивайте, как понадобится: у меня нет амбиции; как удобнее, так и лучше.
Я получил твое письмо, при котором ты послала свой портрет; получил также и письмо твое от 13 ноября. Благодарю тебя за них, благодарю от всей души: они отрадны для меня, потому что я вижу: ты здорова и не очень хандришь; только это и надобно мне для того, чтобы чувствовать себя счастливым. Благодарю также и за портрет: он служит мне наглядным свидетельством того, что здоровье твое крепко и что ты еще слишком рано вздумала называть себя старухой: нет, еще нескоро кто-нибудь, кроме тебя самой, перестанет считать тебя молодой женщиной.
Я совершенно здоров. Живу по-прежнему хорошо, безо всяких неприятностей. В нынешнюю зиму окончательно, как я надеюсь, избавился от остатков ревматических ощущений, которые слегка бывали у меня в прежние зимы, но бывали только слегка, меньше, нежели чувствовались в Петербурге: сухой и здоровый здешний климат помог мне отделаться и от этого неважного недуга, которого и не стоило никогда называть недугом, как уж давно исцелил меня от скорбута, с которым я выехал из Петербурга. Я не замечаю теперь в своем здоровье никакой разницы от того, как чувствовал себя назад тому лет двенадцать или пятнадцать. Поэтому смело могу рассчитывать, что надолго сохраню порядочную крепость сил.
Я получил письмо от Саши, в котором наш с тобой почтенный сын стыдится сообщить мне, что в нынешнем году не выдержал экзамена; пожалуйста, уверь его, мой друг, что я не придаю этой его неудаче никакой важности. Твои отзывы об этом почтенном юноше и уверения Сашеньки -- дяди, что он учится хорошо, гораздо интереснее для меня, чем экзаменационные отметки.
Целую его и другого нашего с то-бой почтенного сына.
Благодарю тебя, Саша, за твое письмо.
Благодарю и тебя, Сашенька. Каких книг присылать мне? -- Каких хочешь; только присылай.
Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Будь веселенькая и здоровенькая. Тысячу раз целую твои ручки.
Милый друг мой Оленька, Я получил твои письма от 28 декабря и 3 февраля. Благодарю тебя за них, моя радость. Не буду говорить о чувствах, с которыми я читал их: Ты знаешь, голубочка моя, что единственная моя привязанность к жизни, -- это любовь моя к тебе. Благодарю тебя за новый твой портрет, который также получен мной. Ты на нем -- совершенно молоденькая девушка. Заботься, прошу тебя, умоляю тебя, о твоем здоровье и будешь радовать меня тем, что долго останешься такою, как на этом портрете.
Я полагаю, ты получила мое письмо, которое помечено началом нынешнего года. Пока, не имею ничего прибавить к тому, что говорил тебе тогда о своих обстоятельствах. Как тогда, и теперь я пользуюсь таким здоровьем, что не могу желать лучшего тебе и детям нашим. Попрежнему не знаю ничего определенного о том, долго ли придется мне оставаться здесь: и попрежнему не имею никаких поводов считать неосновательным свое предположение, что когда кончится семь лет со времени моего приезда в здешний край, то не будет препятствий мне устроиться жить так, чтобы можно было работать. А когда будет так, надеюсь, что мои способности к труду окажутся не ослабевшими: здоровье хорошее,-- не солгу, сказав даже: превосходное; глаза -- хоть и смешные по природной близорукости -- попрежнему очень крепки: с той минуты, как проснусь, до той, как одолеет сон, читаю без перерыва, -- по целым месяцам, каждый день так, и. однако, ни разу не замечал, чтобы зрение утомлялось; я приписываю это тому, что и- в молодости никогда не пил вина и, при всей бестолковости своего характера, жил в гигиеническом отношении благоразумно. Желал бы, чтобы наши с тобой дети провели свою молодость так же. Саша уж такой большой, что, может быть, и пора говорить с ним о правилах сбережения здоровья.
Он (смешной) пишет мне, что желает узнать мое мнение о том, по какому факультету лучше будет пойти ему. Скажи ему и от моего имени, как, вероятно, говоришь от своего, что какой лучше нравится ему самому, тот и самый лучший. Это вопрос о склонности. Он может вперед мучиться сомнением: "А что, если он сам ошибется в своей склонности? Как тогда быть?" -- Тогда и перейти на другой факультет, на какой тогда вздумается. "А что, если выйдет так: в 22 или 23 года кончишь курс по одному факультету, а в 30 почувствуешь призвание к другой отрасли знания?" -- может продолжать наш с тобой будущий ученый. -- На это можешь, мой друг, отвечать ему, что если и в 40 лет будет оставаться охота учиться, можно и в 40 лет начать учиться. Словом, если он стесняется в выборе факультета какими-нибудь пустыми соображениями, советуй ему, друг мой, чтобы свободно следовал своему собственному влечению.
Благодарю тебя за то, что заставляешь и Мишу писать ко мне. Кажется, что и этот наш с тобой молодец будет неглупый человек. Целую его.
Целую милое родное лицо, заботы которого содействовали твоему выздоровлению. Целую всех других родных.
Сейчас мне сказали, что получены книги, посланные мне. Благодарю за них Сашеньку.
Милый Саша, благодарю тебя за твои письма. И тебя, Миша. Итак, моя радость, в начале июля рассчитываю выехать отсюда и скоро устроиться так, чтобы работать для тебя и детей.
Крепко обнимаю тебя, милая моя голубочка; тысячи и тысячи раз целую твои ручки и светлые глазки. Обнимаю тебя. Будь здоровенькая и веселенькая, -- и все будет хорошо.
В прошлом письме от 4 июля я говорил тебе, что новый генерал-губернатор Восточной Сибири, бывши здесь, согласился на то, чтоб я писал тебе каждый месяц. Пользуюсь этим разрешением.
Я также писал тебе тогда, что услышал от него о своих обстоятельствах следующее: есть какая-то задержка, по которой еще надобно было тогда мне оставаться здесь; в чем она состоит, он не мог сказать мне; но сказал, что, по его мнению, она устранится в непродолжительном времени.
Итак, будем ждать, пока она устранится. Тогда, быть может, найдут возможным сообщить мне и то, в чем она состояла; а если и тогда не сообщат, все равно: в чем бы ни состояла, лишь бы нашли, что можно устранить ее.
Я, по обыкновению, совершенно здоров.
Получил твое письмо от 3 июня. Благодарю тебя за него, моя милая радость. Будь здоровенькая и веселенькая.
Целую Сашу. Если выдержал он экзамен в университет, хорошо. Если не удалось, не велика важность; скажи ему, что не должно придавать чрезмерного значения подобным успехам или неуспехам, зависящим не столько от достоинств юноши, сколько от случайностей.
Целую Мишу.
Крепко обнимаю тебя, моя милая, тысячи раз целую твои руки. Будь здорова, и все будет хорошо.
Я получил твои письма от 13 июня, от 15 и 21 июля. Благодарю тебя за них, милая моя радость. Получил и письма Саши, от тех же чисел, приложенные к твоим.
Много огорчений наделал я тебе и детям, друг мой. Прошу прощенья за них у Саши и Миши; в том, что ты, милый мой друг, великодушно прощаешь мне, я никогда не сомневался и не усомнюсь. Позволь мне повторить также мое всегдашнее мнение, что в результате эти огорчения послужат к лучшему. Будь только здоровенькой, -- и все будет хорошо.
Поздравляю тебя, милый Саша, с поступлением в университет. Надеюсь на то, что ты будешь обо всем интересном для тебя советоваться с мамашею; каждый ее совет считай и за мой совет.
Я живу здесь по-прежнему. Как всегда, совершенно здоров.
Целую тебя, Саша, и Мишу.
Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая и старайся быть веселой, -- только это и нужно мне, чтобы чувствовать себя счастливым. Целую твои ручки и глазки.
Я получил твои письма от 11 августа и 10 сентября. Благодарю тебя за них, моя радость. Заботься только о своем здоровье, и все будет хорошо.
Я получил также письма Саши, в которых он сообщает мне, что поступил в университет. Поздравляю его с этим успехом и хвалю за то, что он выбрал математический факультет.
Я совершенно здоров, по обыкновению. Как и прежде, не имею ничего думать о себе. И мало думаю. Впрочем, вероятно, не будут же держать меня здесь долго; по всей вероятности, через несколько времени буду писать тебе откуда-нибудь поближе; тогда и можно будет подостовернее судить о том, как устроится наша с тобой жизнь.
Будь терпелива и весела, и все будет хорошо.
Белье, посланное тобой, я получил. Халат прекрасный. Благодарю тебя.
Крепко обнимаю и тысячи раз целую тебя, моя милая радость. Целую детей. Будь здоровенькая.
Целую тысячи и тысячи раз твои милые глаза.
Ныне я приехал в Иркутск и буду продолжать путь до места, которое назначено мне для житья и о котором подробнее напишу тебе после, когда познакомлюсь с ним по собственному опыту. Надеюсь, буду жить там так же удобно, как удобно еду туда. А поездка моя устроена очень удобная, -- несравненно удобнее, нежели можешь ты предполагать. Вот, впрочем, один факт, который покажет тебе, преувеличиваю ли я характер удобств, которыми пользуюсь в дороге: в кармане у меня лежат шерстяные чулки, -- и я до сих пор не имел нужды надеть их, потому что ногам достаточно тепло и в белевых. Так и все, как эта мелочь: совершенно хорошо устроено. Нельзя поэтому сомневаться, что и вся моя жизнь устроится хорошо.
Перестань же хандрить, моя милая радость. Будь здоровенькая и веселенькая. -- Я совершенно здоров.
Крепко целую тысячи раз твои ручки и глазки.
Получил твое письмо от 8 ноября. Благодарю тебя за него.
Целую детей. Крепко обнимаю и целую тебя, моя милая.
Петербург. Святейший Синод. Терсинскому.
Еду на север жить. Поездка очень удобно устроена, я совершенно здоров.
Я совершенно здоров. Живу попрежнему. И вообще все хорошо. Целую детей. Крепко обнимаю тебя, моя радость. Целую твои ручки.
Я получил твое письмо от 17 октября; благодарю тебя за него. Ты здорова --это единственное, чем я дорожу на свете.
Я по обыкновению совершенно здоров.
Считаю возможным сказать тебе, мой друг, несколько слов о Вилюйске. Это очень маленький город. В нем нет ни одной лавки. Товары, какие нужны для жителей, продаются торговцами в их собственных квартирах. Из того, что нужно мне, в числе этих местных товаров есть чай и сахар. -- Вилюйск находится в 710 верстах от Якутска, почти прямо на запад. Климат почти одинаковый. Воздух здесь очень здоровый. Вилюй -- большая река; в ней много рыбы; превосходной. Например, попадаются стерляди больше пуда весом; конечно, такие большие -- редкость. Другая рыба -- нельма -- тоже прекрасная; некоторые предпочитают ее даже стерляди. -- Между Якутском и Вилюйском вовсе нет русского населения; живут только якуты; и те, почти только те семьи, которые содержат почтовую гоньбу. Станции большей частью по 40 и даже 50 верст: всего на 710 верстах 16 станций. Из этих мест остановки, на двух станциях есть довольно чистые комнаты, нечто среднее между русской и якутской постройкой. Остальные станции -- якутские юрты; из них две-три не очень неопрятны; другие -- плохи относительно чистоты воздуха: тут вместе с хозяевами помещается и скот: коровы, телята. -- Зимою путь недурен, если снега выпали не очень глубокие; но дорожка, проложенная ездой, так узка, что повозка очень посредственной величины уж не может ехать: она вязла бы одним полозом в рыхлом цельном снегу. Потому ездят лишь на таких санях, у которых ширина между полозьями меньше обыкновенного. -- Кроме зимнего пути, другого удобного нет: от весны до осени почту в Якутск возят верхами, а приезжающих вовсе не бывает, кроме совершенно необходимых случаев, когда путник решается ехать по болотам верхом. Почта в Якутск ходит раз в два месяца.
Впрочем, что касается меня, я здесь живу удобно: дом, в котором я помещаюсь, имеет большой зал и пять просторных комнат; все это очень опрятно; совершенно тепло. Почему я расположился так просторно? -- Потому что дом стоял пустой, и если бы я не поселился в нем, оставался бы пустым. Это лучший дом в городе и был бы недурным домом даже и не в таком крошечном городе.
Пишу об этом так обстоятельно для того, чтобы ты, моя милая радость, была убеждена: я живу здесь удобно.
Целую детей. Крепко обнимаю тебя, моя милая голубочка. Целую твои ручки и глазки. Будь здоровенькая, и все будет хорошо.
Я получил твои письма от 22 и от 29 ноября. Благодарю тебя за них. Получил и три портрета твои, которые посланы с этими письмами. Ты остаешься совершенно прежняя, милая моя радость; и, очевидно, еще долго, очень долго останешься такою же. Только заботься, умоляю тебя, о твоем здоровье.
Я совершенно здоров, по своему обыкновению. Живу, как уж и писал тебе отсюда, попрежнему хорошо. Нового в моем быте нет ровно ничего; кроме того, разве, что вместо хорошего мяса, которым исключительно кормился за Байкалом, где нет рыбы, кормлюсь теперь, по своему предпочтению к рыбе, гораздо больше ею (здесь она прекрасная), нежели мясом, -- которое здесь, впрочем, тоже недурно, и в котором благодаря доброжелательству здешних жителей, -- запасающихся им на год, -- не имею недостатка. Те, кто живет здесь своим хозяйством, заготовляют все необходимое на целый год, -- кроме рыбы, которая почти постоянно попадается в продаже. -- Вообще, Вилюйск нечто вроде маленького оазиса среди пустыни; да и сам этот оазис почти ничего не производит. Даже скотоводство в городе ничтожно: кругом города -- пески, леса и болота; сенокосных мест мало. Поэтому и население в городе существует почти только торговлей с якутами, разбросанно живущими по реке, главным образом вверх от города. Если хочешь приобрести более подробные сведения о Вилюйске и Вилюйском крае, достань ту книжку "Записок Сибирского отдела Географического общества", в которой помещена статья Кларка "Вилюйский край"; -- это или шестая, или 7-я, или 8-я книжка "Записок". Говорят, что в статье Кларка все дельно и верно. Сколько я могу судить, этот отзыв о ней справедлив. -- Есть более обширное описание Вилюйского края -- "Экспедиция Маака"; но этой книги я не читал; кажется, она издана в Петербурге, а не в Иркутске; и если так, тем легче найти ее в Петербурге.
Морозы прошли; дня три уж солнце греет так, что снег из сухого начал делаться несколько влажным, -- около середины дня, разумеется; к утру опять бывает рассыпающимся в пыль, как земля в засуху. Трава показывается здесь в половине мая. В половине сентября земля снова застывает.
Но в комнатах здешних домов тепло и в самые жестокие морозы. Правда, дров не жалеют вилюйцы. Кроме печей, у них есть, как они называют, камельки: камелек -- очаг якутского фасона; дрова горят на нем с утра до ночи. Впрочем, есть в городе, кроме домиков русской постройки, и юрты; это -- будто землянка, только не врытая в землю, а обсыпанная (вернее облепленная) землей или засохшей грязью. Вместо стекол в окошечках юрты зимою льдины, летом -- пузырь; льдины зимой вставляют в окна некоторые даже из зажиточных вилюйцев, воображая, будто бы льдина теплее двойной рамы. В хороших домах, разумеется, нет таких странностей: в них все по обыкновенному русскому.
Я уж писал тебе, что дом, в котором я живу, и просторен и хорош. В комнатах было тепло и при сильнейших морозах.
Благодарю Сашу за его письма. Целую его. Целую и Мишу. Заставляй и его писать почаще.
Крепко обнимаю тебя, моя радость, и тысячи тысячи раз целую твои милые руки. Будь здоровенькая и -- пожалуйста, будь веселенькая, моя милая.
Я получил твои письма от 21 и от 24 января. Благодарю тебя за них, моя радость.
Ты хочешь ехать сюда жить. О, мой милый друг, умоляю тебя, повремени исполнением этого желания. Может быть, через полтора года, -- может быть, через год, -- может быть, и через полгода я попрошу тебя доставить мне счастье видеть тебя и детей. Но подожди, пока это будет моей просьбой к тебе. До той поры повремени.
Объясню тебе некоторые из причин, делающих эту отсрочку необходимостью. Вилюйск лежит в климате, слишком несоответствующем условиям твоего здоровья. Для меня этот воздух не вреден. Но вспомни, что мой организм -- хоть далеко не атлетический, совершенно крепок, и нервы у меня -- апатичные, как у самого флегматического быка или барана. С твоими нервами, с твоим здоровьем жить здесь положительно невозможно.
Прибавь: здесь нет медика; и ближайшие медики -- в Якутске, за 700 верст; эти 700 верст удобны для проезда лишь три, четыре месяца в год; в остальные времена года, если послать за медиком, посланный едва ли дотащится до него в неделю; а медик -- разумеется, неспособный переносить трудностей пути, как полудикий здешний рассыльный, якут или объякутившийся русский (забывший и говорить по-русски) -- медик едва ли может и доехать здоровым, если будет иметь возможность поехать. Но может случиться, что он, при всем своем добром желании, не будет иметь этой возможности: число медиков в Якутске очень невелико; у каждого из них свои обязанности, от которых нельзя отлучиться, не передав их другому на время отлучки; а передать иногда некому.
Я не опасаюсь за себя, что я сделаюсь болен: судя по прошлым годам и по нынешнему своему гигиеническому состоянию, я считаю себя застрахованным еще на несколько лет от болезней или от упадка здоровья. Но занемочь здесь сколько-нибудь серьезно -- это значило бы наверное умереть. Не тревожься, это я говорю только в объяснение, почему не могу согласиться, чтобы ехала сюда ты; ко мне самому эти опасности не прилагаются по крайней мере лет еще [на] десять или на пятнадцать: я мужчина, я здоров, я постоянно спокоен мыслями, очень осторожен в гигиеническом отношении; потому, пока не придут старческие немощи, -- а до них еще не близко мне, -- мне не нужны ни медики, ни аптеки.
Вот соображения и другого рода, подкрепляющие мою решимость умолять тебя повременить поездкою ко мне: Вилюйск -- это по названию город; но в действительности это даже не село, даже не деревня в русском смысле слова, -- это нечто такое пустынное и мелкое, чему подобного в России вовсе нет. Надобно вообразить хутор, в котором возможно жить лишь потому, что он подле города или большого села, где есть товары, и надобно перенести воображением этот хутор в пустыню, за 700 верст от ближайшего рынка; да и на этом рынке слишком часто не бывает слишком многих самых необходимейших товаров: мне говорили, например, что далеко не всегда можно купить в Якутске тарелку или нож с вилкою, или самый простой стакан; привезенные прошлым летом все раскуплены -- и жди до следующего лета, когда привезут. Цены очень дорогие, разумеется, если и найдешь нужную вещь. -- Опять не смущайся этим за меня; что необходимо для меня, я имею все; пишу это не для фразы, а по чистой правде. Но зато, ты помнишь, я не только не нуждался никогда в комфортабельной обстановке, я всегда стеснялся и тяготился всеми теми житейскими удобствами, которые необходимы для людей, не снабженных от природы моими телячьими нервами. Мне тепло; есть хлеб, есть мясо или рыба, есть чай, -- все кроме этого для меня лишнее. Но не только тебе, женщине, даже и Саше, юноше, и, вероятно, не слишком любящему комфорт, было бы слишком неудобно жить здесь.
А мне хорошо; это я говорю серьезно, а не только для твоего успокоения.
Если бы не рассудил я, что письмо уж достаточно длинно, я прибавил бы еще некоторые соображения для той же цели: для подкрепления моей мольбы к тебе, чтобы ты подождала несколько времени решаться ехать ко мне. Заклинаю тебя, моя радость: повремени; когда будет можно, я напишу тебе "теперь жду тебя", -- может быть, до такой хорошей поры и не очень долго временить нам с тобою.
Будь здоровенькая и веселенькая. Целую тебя. Благодарю Сашу за желание ехать с тобою, когда ты поедешь. Тем, что он бросил бы университет для этого, нечего было бы смущаться: хоть я и порядочно много отстал от ученого движения, но смею полагать, что все еще остаюсь человеком обширной и глубокой учености и что в беседах со мною Саша нашел бы достаточную замену университетских лекций. Поживши со мною два, три года, он мог бы вернуться хорошим соискателем на профессорски) кафедру в Петербургском ли, в каком ли угодно другом университете. Целую Мишу.
Крепко обнимаю тебя и тысячи раз целую твои руки, моя милая радость.
С тех пор, как живу здесь, я получил от тебя следующие письма:
от 1 октября; 22 ноября; 29 ноября; 6 декабря; 25 декабря (1871 г.) и (1872 года) от 21 января, 24 января и, вчера, от 10 февраля, -- восемь писем. Кроме того, на пути сюда, в Иркутске, было отдано мне твое письмо от 8 ноября (1871).
Сам я писал тебе: из Иркутска около 18 декабря и отсюда: первое письмо около 15 января; второе около 1-го февраля; третье около 27 марта; четвертое около 1 апреля; это, нынешнее, пятое.
Перечисляю не потому, что сомневаюсь, все ли письма твои доходят до меня и мои до тебя, -- нет, это видно, что пересылаются и те и другие аккуратно, без задержек. Но путь и далек и труден: бывают запаздывания в проезде почт; поэтому не смущайся и не огорчайся, если бы иногда случалось тебе остаться без письма от меня дольше, нежели ты рассчитывала бы.
Да, моя радость: путь сюда далек и очень труден; да, самая почта почти круглый год не в силах итти сюда без страшных опасностей и долгих промедлений. От половины апреля до конца года, -- восемь с половиною месяцев, переезд от Иркутска до Якутска -- тяжелое и очень рискованное предприятие; труднее, чем какие-нибудь путешествия по внутренней Африке. От Иркутска сюда в эти месяцы езда положительно невозможна для людей, непривычных вести якутский образ жизни.
Около Нового года лед на Лене и других реках и речках [не] перестает покрываться глубокой водой с тонкой обманчивой коркой, сквозь которую проваливаются и нередко тонут проезжие, еще чаще подвергаясь опасности окоченеть в этой воде и не провалившись. (Эти наплывы воды посверх льда, с обманчивой ледяной скорлупой, называются здесь наледями). На три с половиной месяца дорога делается не более опасной, чем всякая другая почтовая дорога. Но только самая дорога, по которой ехать; а ехать по ней все-таки очень трудное дело: пустыня; пищи не найдешь; никакой помощи в случае какого-нибудь обыкновенного дорожного приключения; станция -- громадные расстояния (сюда от Якутска, обыкновенно по 50 верст); лошади по недостатку корма слабы, чрезвычайно слабы; дики, пугливы. Прибавь: путь так узок, что хорошему экипажу нельзя ехать из Якутска сюда; и например, я сам видел, что в Якутске была брошена легкая, небольшая повозка, принадлежавшая к моему маленькому каравану, и заменена более легкими санями с более узким расстоянием между полозьев. Прибавь: ужасные якутские юрты, вместо станций. В этих юртах несравненно хуже, нежели в порядочных конюшнях.
А здесь? -- Вот что здесь: меня просили (мои скромные и добрые сожители) достать хоть четверть фунта мыла (мне купцы по доброму расположению соглашаются продавать вещи не из продажных, а из принадлежащих к их собственному хозяйству; гак я купил, например, подсвечник, немножко горчицы, нечто вроде тарелки и тому подобное). Я просил: "Дайте хоть 1/2 фунта мыла". -- "У самих нет; нечего дать вам" -- ответ купцов, и ответ совершенно искренний.
И купцы эти! Один между ними -- богач; такой богач, что по всеобщему убеждению "может купить весь город со всем округом" -- подлинное выражение жителей. Этот купец сам ухаживает за своим скотом; на его жене платье, какое постыдится надеть горничная в Петербурге или хоть бы и Саратове. Едят один раз в сутки. -- Скряжничество? -- Нет; дело проще и хуже скряжничества: первый здешний богач считался бы человеком бедным в каком угодно русском городе.
Можешь теперь представить себе, каковы удобства жизни здесь при такой нищете всего крошечного населения. Жаль смотреть на этих людей. Я присмотрелся к нищете; очень присмотрелся. Но к виду этих людей я не могу быть холоден: их нищета мутит и мою закорузлую душу. Я перестал ходить в город, чтобы не встречать этих несчастных; избегаю тропинок, по которым бродят они на опушке леса.
А нравы их? Вот анекдот, чтобы не все было мрачно, было бы что-нибудь и забавное в моем письме. Они при встрече снимают шапку за двадцать шагов и стоят (на 30-градусном морозе) с открытыми головами (это им не вредит, по общему здешнему убеждению). Как тут быть с ними? По-русски они не понимают. Я вздумал так: подхожу, беру у этого встречного шапку из его рук и надеваю ему на голову; потом отхожу, кланяюсь ему, надеваю свою шапку, показываю ему знаками, что и он должен так делать: поклонися и опять надень шапку, а стоять без шапки на морозе и ждать, пока я пройду несколько десятков сажен, это лишнее. Многие понимали эту мою процедуру с первого приема. Но многие -- лишь начну я протягивать руку, чтобы надеть его шапку ему на голову, пускались бежать от меня, воображая, что я намерен драться; отбежит, стоит и смотрит, бегу ли я за ним бить его. Я рассмеюсь; тогда и он поймет, что ошибся, тоже хохочет. -- Кстати, о хохоте. Шел я по песчаному холмику; песок посыпался, я поскользнулся и свалился. В десяти шагах стоит якут; смотрит; видно, что приключение кажется ему забавно, -- но, бедняга, не смеет улыбнуться. Вставши, я повернулся к нему и засмеялся. Тогда дерзнул засмеяться и он.
Что это такое? Люди ли это или хуже забитых собак, животные, которым нет имени? -- Люди, и добрые, и не глупые; даже, может быть, даровитее европейцев (говорят, что якутские дети учатся в школах лучше русских). Но это жалкие, нищие дикари, каких нет жалче на свете; дикари, подобные готтентотам, хуже негров центральной Африки.
И русские среди них стали очень похожи на них. Нет возможности иметь с этими русскими никакого разговора; он или она трус или трусиха до такой степени, что в каждом слове подозревает какую-то гибельную для него или для нее ложь. Таковы они не со мной только, таковы между собой. Вот, например, расскажу еще анекдот. Купчиха говорит мне: "У нас есть служанка, немая; хорошая служанка". -- "Почему ж это вы держите немую? Это неудобно, немая служанка". -- "Мы боимся таких, которые говорят". -- Что такое? Семейство воров? Или делают фальшивые деньги? -- Нет, доброе и честное семейство. Но по-здешнему, это ум, иметь немую служанку.
Такова-то страна, Вилюйский край. Для меня это все равно. Я не имею надобности ни разговаривать с людьми, ни видеть их: книга заменяет их мне. Но другим жить здесь было бы невыносимо.
А климат! -- "Бывают здесь убийства?" -- "Нет, народ смирный; но самоубийства часты". -- "Отчего же?" -- "От солитера; здесь почти у всех солитер и наводит такую меланхолию, что человек возьмет да повесится". -- Кроме того, множество всяческих недугов; климат Петербурга -- идеал здорового климата сравнительно со здешним.
Это все я пишу, чтобы ты, моя радость, поняла серьезность моей мольбы к тебе: не приезжай сюда, заклинаю, не приезжай. Подожди, пока переведут меня жить куда-нибудь, где больше возможности жить и тебе. -- Вероятно, переведут скоро; так я сужу по всем приметам. Сюда не езди, умоляю тебя. -- Но мне удобно жить и1 здесь. Даже очень удобно, говорю это совершенно серьезно и искренно. Что возможно, то все делается для доставления мне по возможности удобной жизни, -- и даже более удобной, чем какую мог бы я вести без вреда и стеснения себе при моем хорошем здоровье и нелюбви к лишнему камфорту.
Деньги (250 р.) я получил. Благодарю тебя за них. Целую Сашу и Мишу. Крепко обнимаю тебя.
В трех первых моих письмах отсюда я говорил тебе о том, что доехал сюда очень хорошо и что жизнь моя здесь устроилась очень порядочно, -- пожалуй, даже прекрасно. Это я писал тебе правду. Повторяю ее и теперь.
Но после того, как я послал тебе третье мое письмо отсюда, я получил твое письмо от 24 января, в котором ты выражаешь намерение приехать жить вместе со мною, и в следующих двух своих письмах к тебе я объяснял тебе подробно, почему это твое намерение должно быть оставлено без исполнения, -- до поры, когда меня переведут жить куда-нибудь в другое место, представляющее более удобств жизни для тебя. Считаю бесполезным распространяться в третий раз о том, что излагал уже два раза. Повторяю только: отложи мысль ехать сюда; умоляю тебя, отложи. И прибавляю для твоего успокоения за меня самого: мне,-- но мне, мужчине, здоровому, не нуждающемуся ни в лекарях, ни в лекарствах, ни в знакомствах с людьми, ни в комфорте, -- мне здесь можно жить и без вреда моему здоровью, и без скуки, и без всяких лишений, ощутительных моему мало-разборчивому чувству вкуса. Так я живу здесь: здоровый, как только можно желать, нескучающий, довольный моей обстановкой, довольный всеми людьми, с которыми вижусь, а к некоторым из них и признательный, искренно и справедливо признательный. В самом, деле, как не быть признательну, например, к доброму семейству, от которого я получаю стол? -- Это люди очень небогатые, но вовсе не такие бедные, чтобы плата, которую берут они с меня за стол, была сколько-нибудь заманчива для них; я полагаю, что они даже не имеют ровно никакого остатка от моих денег в вознаграждение за свои труды по приготовлению пищи; сколько могу судить по здешним ценам, все получаемое от меня ими расходуется на покупку припасов для моего кушанья. А между тем, сколько хлопот и трудов стоит им приготовление моего кушанья Г Когда я просил их об этой услуге, я не знал и не умел вообразить, какое тяжелое бремя возлагают на себя эти почтенные дамы, соглашаясь кормить меня. В чем же хлопоты им? -- да во всем. Во-первых, трудно найти мясо или рыбу, -- не весь год это трудно; но, наверное, около полугода. Это началось с апреля и продлится, по их словам, до августа; я знаю теперь, это они говорят лишь из деликатности; на самом деле ни мяса, ни рыбы не будет здесь в продаже до октября или до ноября. Но благодаря их заботливости я имею каждый день достаточно, даже изобильно, мясо или рыбу хорошего качества. А само это семейство, -- не богатое, но не бедное--чем оно питается теперь?-- прочтешь дальше. -- У них есть прислуга; кажется, даже много прислуги. Я воображал, что кушанье готовит кухарка, хозяйки лишь присматривают и учат. Нет. Готовят сами. Даже хлеб пекут сами. Нет возможности научить здешнюю служанку ни малейшей опрятности. Она убеждена, что опрятность -- это глупость. Страшно подумать, как грязно живут якуты и навыкли от них жить русские простолюдины здесь. -- Мне стало совестно, что эти дамы готовят мне кушанье отдельно от своего; я сказал: "Вы делаете себе лишние хлопоты; присылайте мне только то, что готовите сами для себя". -- Три дня присылали, я думал, привыкну и буду сыт. Нет. Это ячменная кашица на воде с примесью молока. Невкусно,-- это бы еще так и быть; но сколько ни есть, все-таки чувствуешь себя голодным. А ты знаешь, я не обжора. Все жившие со мной в России ли, в Сибири ли, находили, что я ем довольно мало. Но здесь едят так, что я не могу быть сыт. И, нечего делать, добрые дамы, вероятно, посмеявшись над моей фантазией довольствоваться их пищей, стали опять готовить для меня особо. -- Как же не быть признательну к ним?
И вообще люди" здесь добры; почти все честны; некоторые, при всей своей темной дикости, положительно благородные люди. Но видеть, как они живут, бедняжки, -- даже и не бедные между ними, тоже бедняжки, -- видеть их нищую -- даже и при деньгах, нищую -- жизнь, видеть это, мутит душу. Я и не смотрю по возможности.
Но довольно об этом. Повторю только: мне самому здесь достаточно хорошо; тебе, -- и не только Тебе, даже Саше, -- здешняя жизнь была бы вовсе непригодна. Умоляю тебя, отложи мысль ехать сюда.
Ты пишешь, моя радость, что делаешь портрет свой масляными красками. Я давно просил тебя об этом. Пожалуйста, пусть будет сделан, сделан хорошим художником. Но присылать сюда мне -- это значило бы подвергать портрет порче; сюда едва ли можно довезти картину, не изломавши", не изорвавши. Такова дорога. Сделай портрет и оставь у себя, пока я приеду к тебе или ты приедешь ко мне в какой-нибудь русский ли, сибирский ли город, более удобный для жизни тебе, нежели Вилюйск. Подождем, и будь уверена, дождемся всего хорошего.
Только прошу тебя, заботься о своем здоровье. Обо мне не тревожься: я совершенно здоров и останусь таким, вероятно, еще очень долго.
Я получил 250 рублей, которые ты послала мне. У меня теперь очень довольно денег. Не скупись на них для себя. Мне страшно было прочесть, что ты жалеешь денег на свое леченье. Прости меня, моя радость, за лишения, которым я подверг тебя. Прошу прощенья и у детей наших.
Благодарю Сашу за его письма. Все, что ты, милый мой Саша, пишешь о себе, хорошо и умно. Советую тебе только одно: советуйся обо всем с матерью; и не делай ничего такого, чего она не одобрит, -- и никогда не сделаешь ничего дурного или неблагоразумного. То же правило внушай и Мише.
Целую обоих вас, мои милые Сашенька и Мишенька.
Крепко обнимаю тебя, моя радость. Будь здоровенькая и старайся быть веселой.
Я получил твои письма от 28 марта, от 16, 17 и 29 апреля. Благодарю тебя за них, моя радость. Получил также и письмо Саши от 7 апреля; благодарю его. Благодарю и Мишу за приписки к твоим письмам.
Я совершенно здоров; так здоров, что в этом отношении не могу желать и тебе с детьми ничего лучшего.
Живу попрежнему, то есть хорошо.
И ты, моя радость, и Саша, вы спрашиваете у меня советов по своим делам. Милый мой друг, время от той поры, как пишется вопрос, до той, как приходит мой ответ несколько месяцев. Возможно ли мне при этом громадном расстоянии времени решаться советовать так или иначе? -- Пока идет ответ, и мысли твои или Сашины, и обстоятельства, могут перемениться. Поэтому, друг мой, считаю рассудительным с моей стороны только один совет: руководись исключительно своими соображениями и прими на себя обязанности руководить Сашу своими советами. Я уж писал ему и прежде, повторю и теперь:
"Милый мой сын и друг, советуйся обо всем с маменькой; следуя ее советам, никогда не будешь иметь поводов сожалеть о своих поступках: всегда будешь поступать хорошо".
Так, мой друг Сашенька. То же самое внушай и брату.
Радуюсь тому, что ты, моя милая, здорова; радуюсь успехам детей в занятиях.
Я получил книги, которые были посланы мне в конце прошлого или начале нынешнего года. Благодарю за них. Получаю также "Вестник Евр[опы]".
Ты спрашиваешь, моя милая, не нужно ли мне еще книг? -- Милый мой друг, книги стоят денег. Это удерживает меня от просьб о новых посылках. -- В прошлом письме я говорил, что еще не умею рассчитать, будут ли мне нужны деньги вперед, а что присланных достанет во всяком случае до половины следующего года. Так остается в моих мыслях и теперь.
Ты просишь меня писать чаще. Почта отсюда ходит раз в два месяца. Я пишу с каждой почтой.
Повторяю: я живу здесь хорошо. Это чистая правда.
Не беспокойся же за меня, моя радость. Заботься о своем здоровье, -- и все будет хорошо.
Тысячи раз обнимаю тебя, мой друг, и целую твои ручки. Целую детей.
Будь же здоровенькая и старайся быть веселой.
Целую тебя за твои письма от 31 мая, 20 июня, 3, 13 и 19 июля. Ты выражаешь в них с достойным тебя самоотверженным чувством любви намерение приехать сюда. Отвечаю как можно короче, в надежде, что краткость моего письма поможет поскорее дойти до тебя, чем я очень дорожу.
Ты знаешь, что твоя любовь ко мне -- все счастье моей жизни. Стало быть, нечего говорить о том, желал ли б я, чтобы жить нам с тобою вместе, если б это было возможно. Но возможно ли это -- вопрос, который подлежит решению в Петербурге.
От кого зависит решение, я не знаю определительно. Полагаю, что для удовлетворительного решения необходимо внесение дела на высочайшее усмотрение. Без того нельзя решить вопроса так, чтобы твое спокойствие подле меня было достаточно обеспечено.
Почему я так думаю, пусть будет все равно. Пусть будет довольно для тебя знать, что я так думаю.
Умоляю тебя, пощади себя. Не предпринимай поездки с такими недостаточными гарантиями, как в 1866 году. Заклинаю тебя, пощади себя.
И если бы оказалось, что можно тебе ехать жить со мною, то видеть тебя здесь, -- и не здесь только, но хоть бы где-нибудь в Якутской области, хоть бы в самом Якутске, было бы смертельным мучением для меня. Не подвергай меня такому страданию.
Но мне одному, -- мужчине, здоровому, привыкшему жить в тех условиях, в каких живу, -- мне здесь недурно. Это я говорю тебе по совести: моя жизнь здесь достаточно хороша для меня.
Я совершенно здоров. Благодарю Сашу за его письмо. Целую его и Мишу.
Тысячи и тысячи раз обнимаю и целую тебя, моя милая.
Два месяца тому назад я написал тебе в довольно коротких словах ответ на вопрос твой о том, можешь ли ты приехать ко мне. Повторяю теперь на всякий случай те же мысли еще короче, по предположению, что чем короче, тем скорей будет прочтен тобою мой ответ.
С той минуты, как я в первый раз увидел тебя, мой милый друг, не было в моей жизни ни одной минуты, я могу смело сказать тебе, которая прошла бы без мысли о тебе; ты сама знаешь это; только потому я не опасаюсь писать тебе уверение, которое слишком немногими мужьями может быть высказываемо женам, по правде, совершенно чуждой всякого преувеличения, как высказывается тебе мной.
Но то же чувство обязывает меня сказать тебе совершенно решительно, что мысль о моей смерти, вовсе не привлекательная для меня, все-таки гораздо менее тяготила бы меня, нежели мысль видеть тебя здесь. Довольно этого.
Из того, как выражаюсь я о моей смерти, ты можешь вывесть приятное и верное заключение, что мое здоровье позволяет мне надеяться дожить до порядочно-глубокой старости. Успеем еще, моя милая радость, пожить вместе с тобою; поживем вместе подольше, много подольше времени, сколько длилось и -- теперь, вероятно, не очень много уж, может еще продлиться надобность мне желать, чтобы твоя жизнь шла не вблизи, а вдали от меня.
Прошу тебя, как всегда, об одном: пусть забота о твоем здоровье будет исключительной твоей заботой.
Для людей из России не с моими привычками здешний климат нехорош. Дело не в морозах; мороз в 20 или в 45 градусов, это уж почти все равно, поэтому собственно к морозу здешнему нам русским и привыкать почти не нужно, -- дело в самом климате, в воздухе: он нехорош, кроме как во время сильных морозов. Кругом болота. А земля вечно мерзлая внизу. Все месяцы тепла проходят в том, что она понемножку оттаивает; поэтому от начала здешней весны до конца здешней осени длится то нездоровое время, какое бывает в России только две-три недели, пока высыхает, согреваясь, промерзавшая зимой земля. Здесь эта сырость воздуха от высыхания земли -- сырость вовсе не такая, как от дождя -- проходит только зимой. -- Но при моих привычках это ничего не значит. Я привык быть очень осторожным. Я не только ем, но и чай пью постоянно наблюдая за собой, "не лишний ли будет этот глоток пищи или чаю". Я так привык к этому, что это уж похоже на инстинкт, -- не могу по ошибке съесть лишнее: не идет в горло. Так и во многом другом. Например, ты знаешь, я терпеть не мог ходить. Но ходить -- это нужно для здоровья. Мне лень. И я сам понимаю, что не беда иной раз полениться, пролежать весь день с книгой, как мне нравится. Но привычка берет верх. С досадой на себя, а надеваю шубу, ид
Твой Н. Чернышевский.
482
О. С. И А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[29 апреля 1870.]
Твой Н. Ч.
483
А. Н. ПЫПИНУ
[29 апреля 1870.]
Милый Сашенька,
484
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Александровский Завод. 5 июля 1870.
Твой Н. Чернышевский.
485
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
12 октября 1870. Александровский Завод.
Милый мой друг Олинька,
Твой Н. Ч.
486
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
12 января 1871.
Твой Н. Ч.
СПИСОК БУМАГАМ И ЗАМЕТКИ О НИХ
487
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
12 января 1871. Александр. Завод.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Ч.
488
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
4 апреля 1871. Александровский Завод.
Твой Н. Чернышевский.
489
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
16 августа 1871. Александровский Завод.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
490
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Александровский Завод. 24 сент[ября] 1871.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
491
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
14 ноября 1871. Алекс. Завод.
Милый друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
492
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Иркутск [18] декабря [1871 г.]
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
493
И. Г. ТЕРСИНСКОМУ
[20 декабря 1871 г.]
Чернышевский.
494
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
16 января 1872.
Милый мой друг Олинька,
Твой Н. Чернышевский.
495
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
31 января 1872. Вилюйск.
Милый мой дружок Олинька,
Твой Н. Чернышевский.
496
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 27 марта 1872.
Милый мой друг Олинька,
Твой Н. Чернышевский.
497
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 3 апреля 1872.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
498
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 17 мая 1872.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
499
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 июня 1872. Вилюйск.
Милый мой друг Олинька,
Твой Н. Ч.
500
О. С. и А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
30 сентября 1872. Вилюйск.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
501
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
11 октября 1872. Вилюйск.
Милый друг мой Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
502
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
2 декабря 1872. Вилюйск
Милый друг Оленька,