Письма 1838-1876 годов
у и брожу. И самому опять смешно: "довольно ходил; можно б итти назад в комнату", а нет-таки, продолжаю бродить без надобности. Приучить себя к этому было для. меня, конечно, труднее всего. А приучил-таки.
Зато уж несколько лет я не чувствовал ни на один день свое здоровье сколько-нибудь не совсем хорошим. И могу иметь уверенность, что не подвергнется оно ослаблению и от здешнего климата. Вот почти год прожил здесь. И чувствую себя так же хорошо, как и три, и четыре года назад. -- Я небрежен, неосторожен, забывчив во всем том, о чем, по моему мнению, не стоит думать. Но в чем кажется мне полезно, в том я держу себя, как хочу. Для смеха скажу: если б вздумалось мне выучиться петь, и тому, я думаю, выучился бы, хоть другого такого голоса и других таких ушей поискать.
Целую детей. -- Благодарю тебя за письма; получены мною писанные тобой 31 мая, 20 июня, 3 июля, 13 июля; и Сашино от 27 июня.
Живу хорошо; вообще всем и всеми доволен. И довольно давно не было случая, чтобы хоть один час или полчаса не был в самом хорошем настроении духа, так что могу назвать себя одним из людей на целом свете, наиболее довольных и самими собой и всем окружающим. -- Будь только ты здорова и старайся быть хоть вполовину такой веселой, как я -- и половины довольно, чтобы и скука и грусть оставались вовсе неизвестны. Пожалуйста, моя радость, будь, какой прошу тебя быть. -- Обнимаю тебя тысячи и тысячи раз. Целую Сашу и Мишу.
Обнимаю опять и опять тебя.
Я совершенно здоров по своему обыкновению, от которого предполагаю не уклоняться еще лет двадцать и которое советую тебе, моя радость, принять. Хорошее правило. У тебя здоровье от природы несравненно более сильное, чем у меня. Старайся только проводить время так, чтобы поддерживалось спокойное, хорошее настроение души, да веди такой образ жизни, какой предписывает гигиена; и не только будешь женщиной очень крепкого здоровья, даже помолодеешь.
Мой организм не имеет от природы такого избытка нервической силы, как твой. Поэтому и гигиенические предписания, хорошие для моей посредственной организации, -- прогулка часа два в день, например, и довольно; остальное время, лежу и читаю, -- для тебя недостаточны. Тебе нужно много, много деятельности, и движения, и развлечений. Доставляй себе побольше, как можно побольше всего этого, и живи со дня на день, так чтобы не задумываться много о прошлом, не раздумывать много о будущем. В прошлом все хорошо. И пусть думают о нем наши дети, которым полезно думать хорошее о матери и отце: чем больше уважают и любят дети своих старших, тем лучше для их собственной жизни. А самим нам с тобой можно и не слишком интересоваться вопросами о том, хорошие ли мы люди. Каковы были, таковы и останемся: ни хуже, ни лучше, чем были до сих пор. Это о прошлом. А будущее -- кому ж оно известно? -- только людям, много изучавшим всеобщую историю человечества; только тем, которые вместе и ученые и мыслители. Я причисляю себя к ним. А ты, моя милая, серьезными книгами не занималась и по живости темперамента едва ли способна проводить время в таком скучном чтении сочинений, почти все сплошь наполненных скучнейшими глупостями, -- как золотые россыпи, в которых почти все вещество -- песок и тому подобная, ни к чему не пригодная дрянь. Вымывать из этого хлама золото -- скучнейшая работа. Люди умные живого темперамента должны заниматься чем-нибудь менее скучным и однообразным и почти бессмысленным. Ты и не занималась этой почти бессмысленной скукой. И прекрасно, что не занималась. Голова меньше утомлена и засорена пылью от книг. Но судить о будущем нет у тебя готовой массы материалов. И доставить тебе эти материалы некому, потому что таких людей очень мало на свете. И общество и масса ученых -- это флюгеры, которые вертятся во все стороны, у которых в мыслях неурядица, а в разговорах -- семь пятниц на одном дне, не только на одной неделе. Брось же думать о будущем. Живи со дня на день, и все будет хорошо и со стороны физического твоего здоровья и со стороны душевного настроения.
Я получил твои письма от 29 июля, 24 августа, 6 октября (Сашино, с твоей и Мишиной приписками), от 12 октября (о твоем, к счастью, недолгом серьезном нездоровье; кстати, не езди на плохих извозчичьих экипажишках и лошаденках; лучше два раза пройти пешком, чтобы в третий нанять порядочную коляску; и еще кстати по поводу денежной экономии: у меня мало расходов здесь; и денег достанет на два года, я думаю, если и не будешь присылать в этом году), от 16 октября (с 200 рублей, за которые благодарю тебя) с приписками обоих детей; от 8 ноября и от 14 ноября (Сашино с твоей припиской). Благодарю тебя за них.
Если надобно тебе узнать обо мне что-нибудь такое, о чем я или забываю, или не догадываюсь, или нахожу неудобным говорить в моих письмах, поручай какому-нибудь первому встречному человеку с орденской лентой через плечо, -- первому встречному генералу или тайному советнику, съездить от твоего имени получить официальные сведения официальным путем. Смею уверить тебя, разве один из десяти таких людей не почтет за удовольствие себе исполнить твою просьбу. Милый мой друг, исторические запутанности и надобности принуждают официальных людей принимать иногда и какие-нибудь официальные меры, изменяющие домашнюю жизнь какого-нибудь отдельного частного человека невыгодным для него и его семейства образом. Но те из официальных людей, которые занимают положения достаточно высокие для того,, чтобы иметь широкий кругозор, не руководятся в этих случаях никакими личными неприязненными чувствами и не имеют лично ничего, кроме уважения к человеку -- например, такому, как твой муж. И я не имею никакого неудовольствия ни на кого из отдельных официальных людей, ни на какое официальное собрание их. Например, -- чтобы говорить о самом важном в официальном смысле, из людей, участвовавших в моем процессе. Председательствовавший в том департаменте тогдашнего Сената, Карниолин-Пинский, несмотря на то, что некоторые из моих официальных объяснений с ним не могли действовать на него приятным образом, имел очевидное личное расположение ко мне. Это было ясно для всех умных людей в том судебном зале: и для других сенаторов, и для чиновников. -- То же самое скажу и обо всех, занимавших должности приблизительно такие же высокие, как он. Ни в ком из людей высоких официальных положений не видел я ничего, кроме уважения и личного расположения ко мне.
Мало ли что бывает с людьми! -- Не то, что со мной, -- то, что было со мной, мелочь; бывало и бывает во всех странах, не в России только, и несравненно более неудобное или тяжелое для семейств этих людей. Это исторические надобности. И не стоит ни дивиться, ни особенно огорчаться тебе, что вышла на несколько времени неприятная для тебя перемена в нашей с тобой частной жизни. Смотри на это хладнокровнее. -- На Кавказе, в Крыму, в войне Пруссии с Австрией, Германии с Францией, -- сколько десятков тысяч жен потеряли мужей невсегда? -- Как быть. И кому из официальных людей в каком-нибудь из этих государств было это приятно?-- Но как быть!-- Так выходило. Никто тут не мог поступать иначе.
А ты -- не вдова; будем еще жить с тобой вместе. Будь спокойнее мыслями.
Вот мои ответы на твои вопросы. Если этих недостаточно, я полагаю, что не найдут неудобным дать тебе официальные ответы на всяческие твои вопросы обо мне, лишь бы твои вопросы были предлагаемы через кого-нибудь из людей, лично известных официальным людям, известных, серьезных, уважаемых. Благодарю Сашу и Мишу за их письма. Целую их. Крепко обнимаю и тысячи раз целую твои ручки и твои милые глаза. Будь здоровенькая и старайся быть веселой, моя милая радость.
Я получил твои письма от 6 декабря и 10 декабря (с припиской Саши), письмо Саши от 19 декабря и твое письмо от 14 января (это уж нынешнего года). Благодарю Сашу и Мишу за то, что они пишут мне. А за твои письма, целую руки у тебя.
По обыкновению я совершенно здоров. Желаю тебе, моя радость, пользоваться таким же неизменно хорошим здоровьем, как я. Для этого необходимо, разумеется, иметь тебе такое же спокойствие мыслей, как у меня, такое же постоянно хорошее настроение духа. У меня это держится само собой, по моему равнодушному темпераменту. У тебя характер очень живой; чтобы на душе у тебя было легко и весело, надобно тебе заботиться, чтобы время твое шло разнообразно и чтобы жизнь давала тебе много приятных впечатлений. Это очень возможное дело, благодаря природной твоей энергии воли: захочешь, то и можешь. Пожалуйста же, и старайся не хандрить; ты имеешь столько силы характера, что это в твоей власти. Маленькое усилие над собой, -- и разогнана будет твоя скука, и будет итти время у тебя весело. Тогда здоровье твое будет цветущее. И все будет хорошо.
Дети радуют тебя, как мне кажется, тем, что вырастают людьми умными, честными, добрыми. Будут постарше, будут и еще больше радовать тебя, надеюсь.
Милый мой Саша, ты уж взрослый человек. В твои лета, когда начинает жизнь устраиваться на весь век, особенно полезно человеку иметь мать постоянной советницей, задушевнейшим другом. Надеюсь, ты сам знаешь это. Прошу тебя, внушай и Мише, насколько понятно ему по его летам, что самое лучшее средство сформироваться хорошим человеком и рассудительно устраивать свою жизнь -- советоваться обо всем с матерью.
Милая моя Оленька, старайся о том, чтобы детям было приятнее всего проводить время там, где ты. Для этого необходимо, чтобы ты сама проводила время не в скуке. Необходимое для твоего собственного физического здоровья, необходимо также для умственного и нравственного здоровья детей. Пусть время у тебя идет разнообразно и приятно. Прошу тебя об этом, прошу ради самой тебя и ради наших детей.
Моя жизнь идет здесь безо всяких неудобств и неприятностей. Вот и вся правда о ней; совершенная правда, безо всяких прикрас: не имею ни малейших неприятностей ни с кем; не терплю ни малейших неудобств.
Я получил от тебя, моя милая, и потом при письме Саши, -- это два раза, по двести рублей; около начала нынешнего года. Мои здешние расходы невелики: рублей десять на стол; да раз в год покупка чаю, сахару, табаку. Рассчитываю, что этих денег, которые у меня теперь, достанет мне на два года, если мой образ жизни останется такой же, как теперь. Перемен к худшему не жду; и, по-видимому, нет никаких причин ждать; потому что со всеми, кого я видел и вижу, я в хороших отношениях. Поэтому, я полагаю, будет все итти, как идет теперь, пока не будет перемен в мою выгоду. И на два года ты обеспечила меня в денежном отношении.
Ты спрашиваешь, не нужно ли мне белья. На год, я думаю, достанет того, что я получил от тебя два года тому назад; я только с полгода начал носить это новое белье; у меня было тогда еще довольно прежнего.
Не нужна ли мне шуба? -- У меня три шубы; две ты вспомнишь: прежние; они обе еще очень годятся, и маленькая, купленная при отъезде моем из Петербурга, и даже старая енотовая еще недурна. Третья шуба у меня вовсе новая, песцовая; здесь я не надеваю ее: она огромная, дорожная; благодаря ей проехал я сюда в самое холодное время и не простудился. А кстати, о мехах. Пушных зверей здесь уж мало, и они плохи; но, сравнительно с тем, что дальше на север, а по русскому масштабу, меха здесь и хороши и дешевы. Лиса стоит от 2 р. 50 к., до 3 р. за шкуру. Песец (белый) рубль. Песцовая шуба обходится здесь в сорок или тридцать пять рублей. Здесь у небогатых по-здешнему людей, а по-русски у бедняков, есть беличьи одеяла; так это дешево. -- Впрочем, я все это говорю только понаслышке. Сам, не покупал, разумеется, никаких мехов здесь. Три шубы это довольно; и слишком. -- Ни сапоги, ни калоши, ни верхнее платье ничто из этого не нужно мне здесь: кое-что такое есть у меня; и довольно этого здесь.
Но вот о чем я попросил бы тебя, моя милая: пришли мне очки с запасом стекол. Вот мерка расстояния, на котором я держу книгу, читая без очков:
Ты знаешь, по этой мерке и надобно выбрать стекла.
Если нетрудно найти в Петербурге, то лучше простого стекла горный хрусталь; и лучше обыкновенного фасона шлифовки (вогнуты обе стороны) так называемый перископический: внутренняя (к лицу) сторона вогнутая, а наружная выпуклая. А быть может, есть теперь какой-нибудь и более усовершенствованный способ шлифовки.
Прошу и сам не знаю, не делаю ли тебе напрасную трату денег этой просьбой. Расстояние большое; дорога от Иркутска сюда очень трудная для почты. Сомневаюсь в том, что очки могут доехать неразбитые.
Если просить еще о чем, то просил бы я тебя, моя милая, о книгах. Но опять не знаю, не делаю ли тебе напрасной траты денег этой просьбой. Я просил бы о книгах серьезных; разумеется, не русских, а более ученых, чем русские изделия науки.
Впрочем, быть может, и дошли бы до меня сюда две те книги, которые особенно были бы нужны мне:
Новое издание Conversations-Lexikon'a Брокгауза (десятое издание, 1853 года, есть у меня здесь; но оно очень устарело), и другая вещь, не собственно книга, а географический атлас -- какой-нибудь. Штилера? -- немецкое издание, лучший ли теперь из не очень дорогих атласов? -- Я не видел английского, Джонстонова, и не знаю цены; и вероятно, большая часть карт в нем хуже штилеровских.
Но обе эти мои просьбы -- и об очках и о книгах -- будут, я думаю, напрасной тратой денег для тебя. Пишу эти просьбы только потому, что ты требуешь, чтоб я просил тебя о чем-нибудь, моя радость.
Будь здоровенькая и старайся быть веселой. Умоляю тебя об этом.
Целую детей.
Крепко обнимаю тебя и целую тысячи и тысячи раз твои ручки и милые твои глаза.
С этой и прошлой почтами я получил твои письма от 6, от 10, от 19, от 23, от 29 декабря, от 14 января, от 10 февраля. Целую за них твои руки, моя милая. Благодарю Сашу и Мишу за их приписки.
С этой почтой я получил книги. Благодарю за них. Получил также январскую книжку "Вестника Европы". Благодарю и за это.
В начале нынешнего года я получил от тебя (два раза по двести) четыреста рублей. Этих денег будет мне достаточно не только на этот, но и на весь следующий год. И будь уверена, мой друг, я не отказываю себе ни в чем нужном для удобства жизни; поверь, я живу очень хорошо. Помни же: на весь следующий год денег у меня довольно.
Ты спрашиваешь, не нужно ли мне платья или шубы? -- Нет; и этого всего у меня очень достаточно. Не нужно ли белья? -- На год у меня еще достанет и того, которое имею.
Но ты требуешь, чтобы я просил тебя о присылке чего-нибудь. Изволь, прошу: пришли мне атлас Штилера и новое издание Конверсационс-Лексикона Брокгауза (с прибавлениями).
Я совершенно здоров. Живу спокойно. Неприятностей и неудобств ни малейших не имею и не предполагаю иметь ни от кого и ни от чего. Будь уверена, моя радость, что я говорю тебе чистую правду.
Почта ходит сюда и отсюда -- раз в два месяца. Но иногда бывают случаи, что отправляются письма с каким-нибудь чиновником или казаком, едущим отсюда в Якутск в промежутке времени обыкновенных почтовых отправлений. Этими случаями могу пользоваться и я. Так вот пользуюсь теперь.
Пишу коротко в том расчете, что чем короче письмо, тем скорее может дойти до тебя.
Заботься о своем здоровье, моя милая радость, -- и все будет хорошо.
Обо мне не беспокойся. Поверь, я живу здесь удобно и хорошо. Единственная моя мысль, как всегда: ты, моя радость.
Желаю тебе пользоваться таким здоровьем, как я. Целую тебя, мой милый Саша, и тебя, мой милый Миша. Целую тысячи и тысячи раз твои руки, моя радость, и крепко обнимаю тебя.
Я совершенно здоров; так что желаю и тебе пользоваться таким же здоровьем, как я.
Живу попрежнему совершенно спокойно и удобно, безо всяких неприятностей или недостатков. Теперь здесь началось тепло; земля покрылась зеленью, деревья распустились, цветут. Каким же деревьям цвести здесь? Есть и такие: рябина, боярышник, дикий шиповник. Я, по своему обыкновению, довольно много хожу для поддержания здоровья, и теперь эти прогулки могут заслуживать имени прогулок даже и в обыкновенном русском смысле слова: благодаря зелени, цветам приятно бродить по полям и кустарникам.
Что еще сказать о моем образе жизни здесь? -- Кроме того, когда гуляю, все время лежу и читаю. -- Кстати, о чтении; повторю на всякий случай, что в прежнем письме просил тебя, моя милая, прислать мне Conversations-Lexikon Брокгауза с приложениями, которые выходят тетрадками. Были в том письме просьбы и о других книгах, тоже не русских, ученого содержания; но то все не так полезно, как справочный словарь Брокгауза, особенно хороший в том отношении, что, прочитавши его раз, можно перечитывать и во второй и в третий раз.
Тоже повторю на всякий случай: денег у меня достанет не только на этот, но и на весь следующий год. В этом, прошу тебя, не сомневайся, мой друг: я не буду отказывать себе ни в чем необходимом, и все-таки денег, которые ты мне прислала в начале нынешнего года (400 рублей), достанет мне и на следующий год.
Повторю также, что в нынешнем году мной получены твои письма от 6, от 10, от 19, от 23 и от 29 декабря прошлого года и от 14 января и от 10 февраля нынешнего года. Целую за них твои руки, моя радость. Благодарю детей за приписки. Кажется, дети у нас с тобой вырастают хорошими людьми. Радуюсь этому. Целую их обоих. -- Пишите мне, мои друзья, Саша и Миша. -- Когда пишешь ко мне, моя радость, вели писать и им.
Крепко обнимаю тебя, мой милый друг, моя несравненная, и тысячи и тысячи раз целую твои руки. Будь здоровенькая и старайся быть веселой.
Очень, очень обрадовали меня твои письма от 19 и от 28 февраля и от 15 марта. Давно не сообщала ты мне таких хороших известий о твоем здоровье, как в этих письмах. Надеюсь, моя милая Оленька, что и вперед буду получать от тебя такие же отрадные сведения о нем. Дело очевидное, мой друг, что восстановлению твоего здоровья помогло главным образом тепло нашего с тобой родного климата. Не знаю, возможно ли для тебя, но если возможно, то было бы еще более полезно твоему здоровью жить в климате, еще более теплом; например, на южном берегу Крыма или в какой-нибудь подобной ему местности. Если моя просьба к тебе об этом удобоисполнима, то прошу тебя о ее исполнении.
В одном из моих писем, полученных тобой, есть, говоришь ты, рассказ о том, как я провожу время; и тебе было приятно это, говоришь ты. Новостей в моей жизни здесь бывает очень мало, это правда; но само собой разумеется, что лишь была бы охота рассказывать, материалы для рассказыванья другу всегда бывают неистощимы. И тоже само собой разумеется, что нет у меня недостатка в охоте писать тебе, мой милый друг, очень длинные письма. Если до сих пор я обыкновенно писал тебе лишь по нескольку строк, я руководился -- основательным ли, или неосновательным, я не знаю, -- моим предположением, что так надобно. Попробую на этот раз предположить, что не будет затруднения дойти до тебя письму, не чрезмерно короткому, как обыкновенно бывали мои прежние.
Саша пишет мне, что будет послано мне еще несколько книг. Я просил бы помнить при выборе посылаемых мне книг, что в прежние мои годы я был человеком ученым. В эти десять или более лет я, конечно, не мог не сделаться человеком отсталым от движения науки. Но, быть может, эта моя отсталость менее велика, нежели кажется это, вероятно, для ученых, не проводивших много лет вдали от больших библиотек. Я мог бы привести в пример, сходный с моими книжными недостатками, жизнь тех ученых, которые работали для науки до изобретения книгопечатания; нет сомнения, что некоторые из них были все-таки люди ученые даже и по нынешнему масштабу учености. Я просил бы прислать мне только ученые трактаты, имеющие серьезную важность в науке. Новые ли это книги, или старые все равно. "История Рима" Нибура или "История Греции" Грота были бы прочтены или перечитаны мною с гораздо большим интересом, чем маловажные новые книги, хоть уж и очень стары. Еще гораздо старше Геродот, Фукидид, Тит Ливий, Цицерон, Цезарь, Тацит, но не менее хороши для моего чтения. Я привожу названия книг только для примера; я не прошу, чтобы прислали мне именно эти книги. Для людей, столько работавших головой, как я, уж почти все равно, к какой отрасли науки относится книга; лишь была бы это книга важного научного значения: различные отрасли знаний все почти одинаково интересны для них. Я хотел объяснить этими заметками вот что: о том, чтобы тратились деньги на покупку новых книг для присылки мне, я не прошу; лучше взять из старых, валяющихся на полу в пыли, не имеющих ровно никакой цены для продажи, никому не нужных книг, те старинные издания, которые важны для науки; и расход будет меньше, и приятность мне гораздо больше. Напомню также: на русском языке почти вовсе нет книг, важных для науки; поэтому из русских книг лишь очень немногие имеют занимательность для меня. Но, конечно, я только высказываю свои интересы; а за всякую присылаемую мне книгу я искренно благодарен, и, за недостатком других книг, всякую присылаемую читаю от первой страницы до последней и через несколько времени перечитываю, и через несколько времени перечитываю опять и опять.
Это так потому, что кроме часов, которые употребляю я по надобности для здоровья на прогулку, все мое время проходит в чтении. Люди, живущие здесь, вообще хорошие люди; со всеми я в самых добрых отношениях; все имеют очень много досужего времени, и рады употреблять его на бесконечные разговоры; и, сколько мне кажется, все убеждены, что я не горд, не насмешник; поэтому рады проводить время и со мной. Но круг их интересов совершенно чужд мне; и я полагаю, что мои разговоры скучны для них. Поэтому, -- и только поэтому, -- я довольно мало видаюсь с кем-нибудь; только по какой-нибудь надобности. А если бы не думать, что им скучно со мной, то, пожалуй, было бы не затруднительно разговаривать с ними хоть с утра до ночи каждый день: действительно почти все они очень хорошие люди; можно сказать даже: решительно все.
По своему обыкновению я совершенно здоров.
Благодарю тебя, милый мой Саша, за твое письмо от 11 марта. Благодарю и тебя, Саша, и тебя, милый мой Миша, за ваши фотографические карточки. Целую вас обоих, мои милые дети.
Крепко обнимаю тебя, моя радость. Будь здоровенькая и веселенькая. Целую твои руки, моя Оленька.
Вот снова отправляется отсюда почта в промежуток обыкновенных сроков; и опять я пользуюсь этим случаем писать тебе моя радость.
Попрежнему я совершенно здоров; попрежнему, живу здесь безо всяких неудобств. Напишу несколько слов о моем образе жизни.
Важнейшая для всех здесь забота -- обед. Купцы, чиновники -- люди очень небогатые; но, разумеется, не такие же бедняки, чтобы не иметь денег на покупку пищи; но все равно: и для них целое лето проходит в непрерывных опасениях оставаться голодными, и довольно часто эти опасения их оправдываются действительностью. Здесь нет таких погребов, в которых летом провизия сохранялась бы хорошо. И мяса летом нельзя употреблять в пищу. Надобно продовольствоваться рыбой. Кто не может есть рыбы, те сидят иногда голодные. Ко мне это не относится. Я ем рыбу с удовольствием и счастлив этим своим физиологическим достоинством. -- "Но если нет мяса, люди, не любящие рыбу, могут питаться молоком". -- Да, и стараются. Но со времени моего приезда сюда это стало труднее прежнего: мое соперничество в покупке молока произвело оскудение этого продукта на здешней бирже. Ищут, ищут молока -- нет молока; все куплено и выпито мной. Кроме шуток, так. Только одно семейство держит здесь летом дойных коров в таком числе, что имеет молоко для продажи. И вообрази: в начале весны я упросил этих богачей (!!) продавать мне по 2 бутылки в день (здесь мерят молоко бутылками). Обещано и исполняется: люди честные, не хотят изменять слову. И для других нуждающихся в молоке иной раз есть, а чаще нет молока в продаже. Две бутылки -- это удой от трех коров, -- таковы здешние коровы. Но качество молока недурно.
И пользуясь результатом удоя от трех коров (если не от четырех), я пью чай с утра до ночи. Выпиваю столько, что сам дивлюсь -- более трех фунтов в месяц. И заметь, мой друг: один, безо всякой помощи от гостей. Да, с половины прошлого сентября, когда я купил пуд чаю, -- я уж выпил весь этот пуд и купил еще два фунта. На-днях начну новый пуд.
В интервалы питья чаю занимаюсь тем, что брожу по всем местам, доступным для моих ног только в теплое время, когда нет снега. Пойдет снег, и ходить можно будет только вдоль улиц, да по двум, трем дорожкам, по которым возят сено или дрова. Но теперь пока брожу по опушке леса во всех возможных направлениях. Впрочем, и этих направлений не очень много: в ложбинах, подернутых мхом, земля здесь никогда не просушивается солнцем; а эти ложбины опоясы[ва]ют город со всех сторон. Такова и вся Якутская область: громадная мховая низменность, почти сплошь покрытая лесом, по которому нет проезда летом. Вилюйск стоит на песчаном возвышении; это огромная куча песку, нанесенного тут рекою. Благодаря этому город пользуется воздухом более сухим, чем окрестности, и жители не страдают лихорадкою, которая мучит окрестных жителей по болотистым местам. Не один я здесь, но и очень многие из русских пользуются хорошим здоровьем. О якутах этого нельзя сказать: это народ хилый, болезненный, потому что пища у них очень плохая. До сих пор они еще не бросили, например, свою так называемую сосновую кору, -- это верхний молодой пласт древесины, лежащий прямо под корой, а не самая кора; пласт, подобный липовому лыку. Его и сдирают с дерева в виде лыка; сушат, режут -- и выходит лыковая лапша; или даже толкут, сильно высушивши, -- и выходит нечто подобное какому-нибудь сору; и едят это снадобье; и даже хвалят.
Но с каждым годом якуты засеивают все побольше хлеба. Ячмень родится здесь хорошо. Через несколько времени будут жить и якуты по-человечески. А теперь пока это очень жалкий народ. Я до сих пор не привык равнодушно смотреть на этих несчастных дикарей и стараюсь ходить по таким дорожкам, чтобы не встречались они.
Река здесь очень порядочная. В самое сухое время она сохраняет глубину, достаточную для судоходства. Когда-нибудь и будет облегчать сбыт товаров, которыми могли бы торговать якуты. Но пока они еще не умеют извлекать себе пользу из этого средства улучшить свой быт и живут очень бедно.
И здешние русские приучились жить по примеру жалких дикарей. Очень мало заботятся жить сколько-нибудь получше якутского. Впрочем, понемножку будто бы начинают понимать, что плохая пища нездорова, и простуда -- боль. Только что начинают понимать это и начинают еще только в незначительной степени. В домиках у них еще продолжает разгуливать сквозной ветер. Готовить кушанье каждая русская деревенская женщина умеет лучше здешних купчих.
Но я не подвергаюсь неудобствам от этих вещей. Хлеб и кушанье у меня довольно хорошо приготовлены. Дом, в котором я живу, построен хорошо, очень тепл и не имеет сквозного ветра.
Должен я похвалить здешних русских и за то, что они поняли: я нисколько не расположен смеяться над ними; даже не имею желания плутовать в денежных расчетах (это для них несколько странно, и по всей вероятности, кажется им глупостью; но все-таки они находят это удобным для себя: не быть обманываемыми при расчетах). Потому они расположены ко мне и, если я хочу купить что-нибудь, продают охотнее мне, чем друг другу.
Довольно на этот раз о моем образе жизни.
Я получил твое письмо от 11 мая, моя милая радость, и благодарю тебя за него. Хвалю детей за их успехи в занятиях. Надеюсь, вырастут умными и хорошими людьми. Целую их обоих.
Будь здоровенькая и веселая, моя милая Оленька, и все будет хорошо. Целую твои руки, моя голубочка, и тысячи раз обнимаю тебя.
Снова представляется случай, что отправляется отсюда почта в промежуток обыкновенных сроков, и опять я пользуюсь им, чтобы писать тебе, моя радость.
Я думаю все только о тебе, да о детях, но и это значит то же самое: о тебе; радуют ли они тебя? -- Надеюсь; кажется, что Саша сформировался умным и хорошим человеком и Миша формируется таким же. Эта уверенность делает мои мысли о них спокойными. Желаю одного: с такой же уверенностью думать, что твое здоровье хорошо. Для этого, мой друг, снова прошу тебя исполнить, насколько возможно тебе, мой совет жить в климате, благоприятном для тебя; чем южнее, чем теплее и светлее, тем лучше он для твоего здоровья. Имеешь ли ты возможность жить, например, на южном берегу Крыма? Если да, то, пожалуйста, испытай; и, наверное, получишь от этого значительную пользу своему здоровью. А если бы возможно было тебе переселиться в Италию, это было бы еще полезнее. Быть может, это и не очень неудобоисполнимо: в Италии есть местности модные, поэтому дорогие; но другие, которые ничем не хуже или даже и гораздо лучше модных, не привлекают толпу туристов, остаются тихи, и жизнь в них очень дешева; так дешева, как нигде в России. -- Само собой разумеется, при выборе какой-нибудь из множества подобных местностей надобно было бы руководиться советами медиков. Прошу тебя, подумай об этом серьезно и, если можно, сделай так.
Сам я по своему неизменному обычаю совершенно здоров. Конечно, я обязан этим прежде всего тому, что не растрачивал здоровья в молодости и, что важнее всяких других гигиенических сбережений, никогда не пил вина. Но, разумеется, не забываю соблюдать самую строгую осторожность в пище и во всем образе жизни; без того невозможно в здешнем климате. Морозы -- это еще не главное здесь. Хуже их летняя сырость (весны здесь нет). Но вот два лета я прожил, не имевши ни малейшего вреда от нее. Правда и то, например, что с тех пор, как я здесь, я ни разу не пил сырой воды; и уж едва ли помню, какой у нее вкус. Смешная предосторожность? -- Да, повсюду смешная, но здесь необходимая. -- А морозы производят здесь действия, вызывающие иной раз даже улыбку. Например, кусок льда, положенный в комнате, очень долго лежит совершенно сухим камнем, и твердость его изумительна: я не поручусь, что нельзя употреблять его вместо кремня для огнива. -- Но, повторяю, зима здешняя при всей своей жестокости переносится при соблюдении должной осторожности довольно удобно и очень легко, если иметь, как имею я, довольно комфортабельную обстановку: просторную и очень теплую квартиру и сытную пищу. -- Отношения мои к здешним людям остаются совершенно хорошими.
Довольно на этот раз. Будь здоровенькая и старайся быть веселой, моя милая голубочка.
Целую Сашу и Мишу.
Крепко обнимаю и тысячи раз целую тебя, моя радость. Будь здорова, и все будет хорошо. Целую твои руки.
Я получил твое письмо от 11 мая. Благодарю тебя за него. Я по обыкновению здоров. Желаю, чтобы ты, моя радость, пользовалась таким же здоровьем, как я. Повторю, моя голубочка, свою просьбу к тебе: южный, теплый и светлый климат полезен тебе; поэтому, если возможно для тебя, проводи время на юге; пожалуйста, береги свое здоровье. Только это и нужно, чтобы я был счастлив.
Благодарю Сашу и Мишу за их приписки к твоему письму. Целую их.
Пишу лишь несколько строк, потому что пора отдавать письмо для отправления.
Крепко обнимаю тебя, моя радость, и тысячи, тысячи раз целую твои руки. Будь здоровенькая и старайся быть веселой, -- и все будет хорошо.
Я совершенно здоров по своему неизменному обыкновению; и живу тоже попрежнему спокойно, удобно и хорошо. О денежных своих делах скажу тоже, совершенно прежнее: на окончание этого года и на весь следующий год мне довольно будет тех денег, которые ты прислала мне в прошлую зиму. -- Ты помнишь, я писал, что все покупаемое в лавках покупается здесь один раз в год на целый год вперед от летней ярмарки в Якутске до ярмарки. Поэтому теперь у меня уж сделан запас чаю, сахару, табаку и всего тому подобного до следующей осени. И остаются деньги на то, чтобы купить такой же запас в следующем году. -- Потому прошу тебя, моя милая, в следующем году не присылай мне денег.
И прошу тебя, верь, что я живу здесь хорошо, насколько возможно это при здешних лишь наполовину русских, а наполовину якутских житейских обычаях. Есть вещи, которых невозможно иметь здесь ни за какие деньги, например, хоть бы русские щи или суп, сваренный по-русски ли, по-французски ли, по-каковски ли, не по-якутскому. Дело не в том только, что я не умею растолковать, как следует варить, чтобы сварилось такое необыкновенное блюдо, суп или щи. Нет, кухарка имеет непобедимое ничем убеждение, что невозможно варить мясо иначе, как положивши в кастрюлю огромный кусок масла: без масла не будет вкусно. И хоть бы дешево обходилось ей самой это удовольствие придать кушанью вкус. Нет, масло стоит от 30 до 40 коп. фунт. -- "Не нужно мне его; напрасно вы делаете расход себе; без масла и для меня вкуснее, и для вас выгоднее", -- говорил я двадцать раз; убедился, наконец, не победишь природу; и усмирился. -- Но, разумеется, это и тому подобные мелкие неудобства здешней жизни ровно ничего не значат для человека, такого равнодушного к житейским пустякам, как я. Серьезные условия удобной для здоровья жизни положительно хороши в моей здешней обстановке. И денег у меня достаточно на весь следующий год.
Будь здорова ты, и все будет хорошо. Целую Сашу и Мишу. Крепко обнимаю тебя, моя радость, и тысячи раз целую твои руки; моя милая голубочка, будь веселенькая и здоровенькая, прошу тебя.
Вчера я написал тебе письмо, а через несколько часов пришла почта, и представился ноеый случай отправить письмо к тебе.
Очень обрадовало меня твое письмо от 11 июля, которое привезено этою почтою. Ты здорова, -- и я счастлив. Благодарю моих родных за любовь к тебе.
О деньгах повторю мою просьбу: не присылай мне их в следующем году. Я имею запас, которого достанет мне даже дольше, нежели на весь следующий год. Расходы мои из этого запаса не будут превышать десяти рублей в месяц; больше нет надобности издерживать здесь. А я имею в запасе около 320 рублей. Рассчитывай же, как надолго я обеспечен; более нежели на два года.
Я получил, также с этой почтой, журнал "Знание" за 1871, 1872 годы и первые шесть нумеров за нынешний год. Искренно благодарю Сашу за эту присылку. А вперед прошу его тоже присылать книги такого серьезного содержания.
Получаю "Вестник Европы". Совершенно аккуратно. И, по-видимому, все книги, посылаемые мне, доходят и будут доходить до меня совершенно исправно.
Я здоров, как нельзя лучше; и желаю, чтобы ты, моя голубочка, пользовалась таким же здоровьем, как я.
Благодарю тебя, друг мой Миша, за твое письмо. Целую тебя и Сашу.
Крепко обнимаю тебя, моя милая радость. Целую и целую твои руки. Будь здоровенькая и веселенькая, моя голубочка, и все будет хорошо.
Радуют меня твои письма от 11 и 27 июля: ты здорова и не очень много скучаешь, значит, я счастлив. Благодарю тебя, моя милая голубочка.
Дети наши -- неглупые юноши и, надеюсь, будут хорошими людьми. Поблагодари от меня Мишу за то, что он позаботился исполнить мою просьбу о присылке очков. Если они уложены в крепкий ящик, как он пишет, то дойдут до меня целыми. Те очки, -- единственные, которые я ношу вот уж года три, -- куплены в забайкальской деревне, в такой лавочке, где продаются сапоги, чай и мыло; можно поэтому вообразить, какого сорта каждый из товаров и в особенности каковы изделия, подобные очкам. Да, чрезвычайно здоровые у меня глаза; так же крепки здоровьем, как близорук их фокусный масштаб: даже при таких очках нисколько не испортились и никогда не утомляются, хоть по целым неделям и месяцам не бывает ни одного часа, кроме сна, когда бы я был без книги в руках. Близорукие глаза, но очень сильные.
Все читаю, читаю и читаю. Только в атом и проходит все время за исключением двух, трех получасов, которые -- по получасу за один прием, употребляю на прогулку. -- По поводу чтения скажу несколько слов в отеческое назидание своим молодым ученым.
Несколько лет тому назад ветер общественного мнения в Западной Европе, а вслед за тем и у нас, повернулся от ребяческого восхищения техническими новостями -- железными дорогами, электрическими телеграфами, -- к такому же ребяческому восхищению теоретическими новостями, по преимуществу происхождением человека от "человекоподобного предка из семейства бесхвостых обезьян" по Дарвину. Новость, действительно неслыханная и в самом деле восхитительная. Волнение радости в цивилизованном мире так сильно, что брызги залетели даже в Вилюйск. Да, меня, как человека ученого, спрашивали здешние казаки, и даже старухи: "правда ли, что люди вышли из обезьян?" -- Все это, может быть, так и следует по-ученому, -- по выражению городничего в "Ревизоре"; я тоже не могу судить об этом, как он не судил о походах Александра Македонского. Но я был молод раньше этой моды. И мысли мои установились раньше ее. Потому, на мой взгляд, она смешна и очень много в ней нелепого. Дарвин, конечно, человек гениальный; и некоторые из его последователей -- например, Геккель, -- тоже. И из других нынешних знаменитостей, помимо Дарвина, есть люди гениальные, например хоть Фохт или Гельмгольц; все так; и в сущности дела, они не ошибаются. Но все, что они делают и находят, имеет лишь техническое достоинство: это лишь переработка новых приобретений, технического исследования по идеям, которые очень стары и лишь были оставляемы в пренебрежении в коротенький период господства предшествовавшей моды узкого специализма. И во время нынешней моды еще не явился гений такого размера сил, чтобы сделать на основании новых приобретений науки то, что было когда-то сделано Ньютоном; нет даже и такого человека, как Лаплас; потому все нынешние двигатели науки часто говорят вздор, какого постыдились бы не только Лаплас и Ламарк и их современники, но какого не найдешь ни у Спинозы, ни даже у Декарта. -- Например, бедняжка Дарвин читает Мальтуса ли, какую ли книжонку во вкусе Мальтуса -- и, озаренный гениальною мыслью о "благотворных результатах" голода и болезней, открывает Америку: "организмы совершенствуются борьбой за жизнь". -- Америка, открытая Мальтусом, была открыта, как известно, гораздо раньше Мальтуса; в самой же Америке, например, Франклином; а в Европе еще Реомюром, кажется, сосчитавшим, сколько зерен икры в какой-то рыбе, и разинувшим рот от изумления, что этих зерен очень много (а раньше, как надобно думать, люди не знали этого; но, по крайней мере, раньше того мальчишки уж забрасывали котят и щенят в речки и в канавы, по решению отцов и матерей своих, говоривших: возьми, Ванька или Петька, и брось щенят в речку; а то собак расплодится столько, что не прокормить нам их). -- Все они совершенно правы: и Ванькины с Петькой отец и мать, и Реомюр, и Франклин, и Мальтус, и Дарвин: только не догадался Дарвин, что лежит в других "клеточках больших полушарий" его же собственной головы: там, в клеточках, где помещаются воспоминания о медиках и медицинских книгах, наверное лежала и в его голове, как во всякой голове сколько-нибудь образованного человека, несомненная научная истина: "болезнь и голод оказывают вредное влияние на организм; задерживают его развитие, если он еще в периоде развития, а во всяком периоде его жизни делают его худосочным; и пользы от них нет организму никакой, ни в каком отношении". -- Этого не сообразил Дарвин, -- и Америка, в хорошем виде открытая Мальтусом, значительно усовершенствовалась в переделке этого нового Америго Веспуччи. -- Вот в чем дело. Предположим два стада "человекоподобных предков", или лошадей, или хоть "личинок асцидий"; одно стадо голодает; другое не голодает; голодающее погибает; пастбище этого табуна степных лошадей (будем говорить о лошадях) осталось пусто; не голодавшее стадо может свободно занять его; имеет двойной запас пищи; поэтому несколько времени живет не только в довольстве, как прежде, но в изобилии благоденствует. Это время благоприятно улучшению породы. -- Таковы единственные случаи пользы от голода, болезней и всяческой "борьбы за жизнь", -- только в этих случаях организмы, которым "борьба" оказалась полезна, вовсе и не испытывали никакой "борьбы". Она не касалась их. Итак, приписывать ей пользу -- нелепое выражение: она полезна там, где ее нет. Подобным образом, по математике твоей, Саша, оказывается, я полагаю, что Дарвин вместо минуса приставил к цифре плюс и вообразил, будто, например, -- 5 = +5, -- а = = + а. Хороши будут расчеты при такой математике.
Но, каков бы ни был правильный расчет о тех случаях, они чрезвычайно редки. Обыкновенно голод или болезнь не щадит одного из двух стад, свирепствуя в другом. -- Степь одна; в разных областях ее -- влияния одни и те же, разнящиеся только переменчивостью степеней силы. Оба стада голодают, одно побольше, другое поменьше. Насколько страдает переживающее стадо, настолько испортились в нем лошади. -- У них будет изобилие после? Да. Но считай опять, Саша: организмы испортились на логаритм х; впоследствии они воспользуются от изобилия улучшением на логаритм у. -- Спрашиваю: определена ли величина х? -- Нет. Медицина еще не имеет цифр (статистика -- это куча хлама, негодного для математики, ты знаешь это, я полагаю). Определена ли величина у? Нет. Физиология нормального хода здоровья еще не имеет цифр. -- Но как быть? Пока нет точных измерений, надобно руководствоваться глазомером: по глазомеру все медики и все физиологи согласны с убеждением всех неглупых людей: "болезнь входит пудами, выходит золотниками" или: "ложка дегтя портит бочку меда". По всей вероятности, логаритм х несравненно больше логаритма у, то есть для уравновешения дурных последствий даже маленького недостатка пищи нужно колоссальное количество последующего избытка пищи. То есть буря сломала лес; простор маленьким росткам? -- Да; но жди, когда-то еще лес вырастет такой же, как был до бури. А польза от бурь лесам? -- Никакой, никогда; да, в действительности никогда. Те случаи -- одно стадо голодает, другое вовсе не голодало -- так редки по теории вероятностей, что на всех планетах всей системы млечного пути, предположивши все их сплошь населенными табунами лошадей (Дарвиновой породы, разумеется), едва ли могли случиться хоть один раз на одной степи, от самого начала -- не то что жизни лошадей, а хоть бы от времени возникновения той рыбы, которая первая выползла из воды кушать злаки пастбищ. Попробуй высчитать шансы, мой милый Саша: получишь пропорцию одного шанса из числа, какого и нельзя написать цифрами: рука устанет, а придется выражать логаритмом логаритма, так, например: x = log. у; y = log. z; и будет этот логаритм логаритма -- цифра из нескольких знаков, наверное.
В чем же сущность ошибки Дарвина и его последователей? -- Вот в чем: специальная наука, политическая экономия, получила такое высокое развитие (через Рикардо и других, но не через Мальтуса), что оказывается способной давать математические истины в пособие естествознанию. Дарвин заметил это. И воспользовался тем, что понял. А догадался ли, что если хочешь пользоваться специальной наукой для своей работы, то надобно изучить ее? -- Нет, это не пришло ему в догадку. И вышло то же самое, как если бы Адам Смит принялся писать курс зоологии. Или Адам Смит знал о животных меньше, чем знает в политической экономии человек, не слыхивавший о взаимодействии всех частей всякого общества, -- наверное, Адам Смит знал больше по зоологии, чем такой человек по политической экономии. Она говорит вот что: в случае голода непосредственно страдает только некоторая часть нации; но от страдания этой части, страдают всевозможные дела всей нации. -- Но купцы выигрывают? -- Как же. Кое-какие торговые сделки (хлебом) растут; но и вся вообще и даже хлебная торговля в частности падает. Все классы страдают, и организм каждого человека, -- будь он богач ли, хлебный ли спекулянт, все равно, -- подвергается некоторому худосочию. Пусть сам он не голодал; но число больных возросло: воздух испорчен и вносит вредные результаты голода в организм богача, хоть богач и не голодает. -- И из страны голода распространяется это расстройство на все страны, имеющие хоть какие-нибудь отношения к ней. -- Доли гибельного влияния могут быть довольно мелкими дробями; но их существование математически достоверно. -- Кроме вреда, никакой вред не приносит ничего никому на земном шаре. -- Дочитайся до этого Дарвин, вышло бы не то; вышло бы гораздо ближе к полной истине, и вместо "борьбы за жизнь" двигающею силой развития организмов вышло бы: "сумма влияний, благоприятных для жизни этого организма, за вычетом суммы влияний неблагоприятных, в числе которых, одно, довольно сильное, есть борьба за жизнь". То есть по математике:
развитие назовем Р;
сумма благоприятных для жизни влияний=Л; сумма неблагоприятных = В + С; а это С = борьба за жизнь.
Вместо формулы: Р = А -- (В + С), у Дарвина вышло: Р = С; он не досмотрел, что С прибавка к отрицательному количеству; прибавка, этого довольно; значит, хорошая выгода.
Заговорился я с тобой, милый Саша. Порадуйся, какой великий мыслитель твой отец; ровно такой же, как и великий математик: всю арифметику, преподаваемую в низших классах народных школ, знаю; и первые две или три страницы первоначальной алгебры. Таков же и во всех науках. Но смешно читать писанное людьми, не понимающими даже того, что знаю я.
И кстати, о книгах. Ты видишь, могут ли удовлетворять меня (похвальные, впрочем) труды моих милых ученых соотечественников. И видишь, как ценю я книги, делающие эффект в кругу даже передовых ученых Западной Европы: книги хорошие, но нового в них для меня, слыхивавшего о Лапласе и Спинозе и знавшего когда-то Фейербаха чуть не наизусть, -- нового в них для меня только технические мелочи, вроде спектрального анализа, которого, разумеется, не знали люди времен, когда формировался мой образ мыслей. А из этого следует, что какие найдутся брошенные в пыли старые дельные книги, -- не русские ребяческие изделия, конечно, -- те и годятся мне; и нет нужды тратить деньги на покупку новых для меня. Лишь бы были книги, в свое время бывшие хорошими; достоинство хорошего не эфемерно.
Я совершенно здоров, моя милая радость. Чем занимаюсь, кроме книг и прогулок? Вот чем, например. Приносят утром молоко. Топится печь. Я беру горячий уголь, обдуваю от пепла, опускаю в молоко; далее, другой уголь, третий; идет шипенье и кипенье. Кончилось. Я вынимаю угли. Беру новые, горячие и повторяю ту же процедуру. И довольно. Ставлю молоко в печь, и дальнейшая его история -- обыкновенная русская и европейская: пить его можно будет с удовольствием. Дело в том, что зимою здесь невозможно доить коров на открытом месте; неизбежно доить в хлеву: а запах хлева надобно после выгонять очисткою молока через уголь. Но очищенное так, оно действительно чисто и хорошо; пожалуй, становится даже чище, лучше, вкуснее того, какое пьют все в России и в Европе. От нечего делать забавляюсь тем, что сам произвожу эту химическую процедуру. -- О кушанье сбылось невозможное: добился того, что почтенная женщина, готовящая мне обед, не кладет коровьего масла в суп. Такова сила моего красноречия: в полтора года убедил. Поэтому кушанье у меня стало в самом деле очень хорошее.
Денег у меня теперь столько, что достанет мне на целые два года, считая от нынешнего времени. Само собой разумеется, жить здесь стоит очень дорого: все привозится из страшной дали: даже -- можно ли поверить? -- рыба с низовьев Лены, из-за тысячи двух или четырех сот верст. Природа так скудна, что сама Лена со своими притоками не имеет количества рыбы, достаточного для ничтожного числа людей, населяющих эту область. Надобно ехать за рыбою к морю! -- И едут. А скотоводство? -- На золотых приисках Ленской системы работает меньше 10 тысяч человек: мясо для них получается большею частью с юга; пригоняют скот даже с китайской границы. Другая часть покупается в Якутской области; сгоняют скот со всех концов пространства, чуть не равного целой России вместе с Европой, -- это для нескольких тысяч человек; -- и недостает скота; так мало пастбищ. -- Деревья? Тот дом, в котором я живу, построен из деревьев, привезенных за пятьсот верст. А кругом все лес; каков же этот лес? Совестно и называть этот лес лесом. -- Потому и невозможно, чтобы все здесь не было очень дорого. Но поверь, моя милая, у меня достаточно денег, чтобы покупать все необходимое, нисколько не скупясь. В комнате у меня стоит сундук непомерной величины; сравнительно со всеми сундуками, какие видываны в России, он тоже, что Лена перед вашими реками. Этот сундук завален чуть не доверху чаем и сахаром: в другом углу тоже целый магазин табаку. Смех, я тебе говорю, мой милый друг. И вообще много забавного в здешней моей жизни. Например, в целом городе я самый светский и самый аристократический человек. Изящество моих светских манер приводит жителей в благоговение: ни Бруммель, ни граф д'Орсе, ни княгиня Меттерних не достигали той высоты светского превосходства, на какую возведен я здешним общественным мнением. И -- поверишь ли?-- оценка не более, чем справедлива. Но, что еще менее правдоподобно, я даю мудрые советы относительно земледелия, ухода за лошадьми; я, не умеющий отличить соху от плуга, старую лошадь от жеребенка: и все-таки советы мои действительно мудры. Спрашивается, положим: отчего это лошадь стала слаба? -- Я отвечаю: должно быть, она не кормлена? -- Да, уж пять дней не кормлена. -- Я в свою очередь спрашиваю: почему ж так? -- Потому что хозяин собирается ехать на ней в дорогу. На сытой лошади нельзя ехать: она не выдержит дороги. Я пускаюсь толковать, что не мешает, однако же, давать корм лошадям. И все здесь так.
Но до следующего письма. На этот раз довольно. Казак едет завтра утром; а теперь уж седьмой час; следовательно, скоро уж не добудишься никого, чтоб отнести письмо; а утро начнется и отъезд казака совершится, я полагаю, еще в конце нынешних суток, хоть и будет это по здешнему счету уж завтрашний день.
Будь здоровенькая и веселенькая, моя милая голубочка.
Целую Сашу и Мишу. Благодарю родных за любовь к ним и к тебе.
Крепко обнимаю тебя, моя радость, и целую твои милые руки. Старайся быть веселенькой, и будешь здорова, и все будет хорошо.
Я совершенно здоров. Живу попрежнему, то есть в хороших отношениях ко всем и ко всему здесь и безо всяких неудобств. -- Но гуляю ли, например, попрежлему? -- "Настали там эти невообразимые морозы", -- подумываешь ты. вероятно, частенько. Морозы настали; и, по русскому размеру понятий, действительно невообразимые. Но при достаточно теплой шубе мороз ничего не значит гуляющему, как бы ни был велик: через десять минут ходьбы, щеки уж чувствуют воздух довольно мягким, потом и разгораются, как от ходьбы летом, -- все равно; и если чуть разохотишься итти не очень тихими шагами, то возвратившись домой, переменяешь белье: такой пот, как бы ходил человек под зноем. С начала холодного времени нужно, разумеется, остерегаться, не длить прогулок; так, например, делал я с месяц тому назад: полчаса, и вернусь домой. А теперь это уж лишний расчет; как пойду, то и продолжаю бродить, пока смеркнется. Лишь бы не было ветра. А если есть ветер, то нельзя ходить долго? -- По открытому месту нельзя; до ближайшего куска леса от моего дома не больше четверти версты; и чтобы не больно было лицу, надобно два, три раза повертываться к ветру спиной, пока пройдешь эти -- много, пять минут ходьбы. Но в лесу тихо и можно бы бродить хоть половину суток. -- Невзирая на благоговение перед моей светскостью, о котором я писал тебе в рекомендацию своим достоинствам, все здесь смеются надо мною, что в эти свои путешествия я не отваживаюсь удаляться от городишка и на одну версту: этому препятствует моя ученость, знающая, что медведь выходит временами из берлоги. Натурально здесь он не может делать этого: крепость его сна соразмерна холоду. Но я все-таки не верю его сну. "Ну, что ж, если б он и встретился? -- говорят здесь: -- медведь все равно, что корова; вреда от него не может быть никакого, если не начать бить его палкой. Бить его палкой небезопасно; обыкновенно он убегает, правда; но бывали, говорят, случаи, что иной медведь и рассердится, и сам станет драться; пустяки это рассказывают; не дерется медведь, всегда убегает; но все же лучше не бить его, а итти мимо; что он тебе мешает? То и не за что его бить; иди мимо". -- В самом деле, здешняя порода медведей -- совершенно кроткое животное. Верст тысячи за две к востоку есть медведи обыкновенных медвежьих привычек: смирны сытые; голодные нападают на скот. Здесь никогда. Хозяева стад постоянно видят медведей, "пасущихся", по здешнему выражению, вместе со скотом; и коровы ходят себе рядом с медведем, и телята. -- Порода совсем особая. -- Но, само собой, верст на десять кругом города медведь никогда не показывается: невозможно ему. Половина жителей -- хорошие стрелки; ружья у них топорной работы, конечно; но привычка и острота зрения делают их мастерами охотничьего дела.
Потому, натурально, как ни странно было бы на первый взгляд: дорогие звери пушные уж истреблены в этой пустыне; лисица становится редкостью; горностай почти тоже. Горностай в сущности довольно дешевый мех. Но не теплый. И его добывают лишь на продажу; сами жители не шьют шуб из него себе. Главный промысел -- белка; очень плохая; просто дрянь: хуже кошачьего меха. -- Чернобурые лисицы -- диковина. Но вот чего я не знал: есть еще особая порода "черная лиса" -- это в десять раз дороже чернобурой. В торговле не попадают эти необыкновенно редкие лисьи меха: в Якутске богатые люди приобретают их для поднесения в подарок какому-нибудь золотопромышленнику-миллионеру, дающему им деньги вперед на их торговые обороты. Главные обороты -- не пушная торговля, конечно; о ней много толкуют в России, в Европе; но она -- мелкая торговля: несравненно важнее для здешней и собственно якутской части Якутской области поставка мяса на золотые прииски. -- И вот опять по поводу пушной торговли. Якутск и Вилюйск -- это еще юг, это еще цивилизованный и густо, по-здешнему, населенный край. Надобно послушать, как ездят купцы с караванами в "Колыму", как здесь зовут, -- на знаменитую Чукотскую ярмарку; знаменитую по фантазии русских и других европейцев; это крошечная мелочь; и "богачи" Якутска не хотят заниматься такими пустыми, грошовыми делами; а "богачи" имеют тысяч по пятидесяти, много по семидесяти, рублей капитала; то есть по масштабу каждого губернского города Европейской России это довольно мелкие купцы. Знаменитой ярмаркой занимаются люди, которых в России называют "зажиточными мещанами", не выше того. И вот каковы их путешествия в Колыму. Скука и тоска слушать, разумеется. Довольно того, что по целым месяцам проводят они ночи под открытом небом -- в здешнюю зиму; но на скольких именно градусах мороза -- никто на свете сказать не умеет, конечно.
И вся сумма жизни от истоков Лены до океана составляет такую сумму знаний и новостей, которой достанет на полчаса разговора в год. Больше надобно не требовать: все то же, все то же. -- Так и у меня в письмах о себе самом.
Для разнообразия и для исполнения обязанностей отцовской любви разве не побеседовать ли опять с Сашей о Дарвине и всей компании новейших открывателей Америки? -- Смешны их восторги, что выучились они, прочитавши в детском сборнике известный всем ребятишкам анекдот -- ставить куриное яйцо на длинный конец его, не хуже самого Колумба. -- Смешно; только несколько жаль, что не прочли они еще хоть несколько страниц в какой-нибудь книжке для научения маленьких детей арифметике и тому подобными азбучными сведениями.
Например, милый мой Саша, существует на первых страницах всякой книжки для первоначального ознакомления ребятишек с физикою теорема с чертежом, изображающим параллелограм сложения сил. Рассмотрели б они эту нехитрую картинку, и постигли бы многое неведомое им. Дело пойдет о новомодной истине, о "борьбе", из которой, видишь ли, развивается, будто бы, всякая жизнь и всяческий прогресс. По картинке видно было бы им, что выдумана ими вновь необычайно старая нелепица, которую выбрасывали из голов все рассудительные люди со времени изобретения не помню: но вернее, той картинки Архимедом? Или раньше? что раньше.
Ты знаешь больше меня; и извинишь, если я где-нибудь ошибусь в термине; но ошибка будет лишь в термине, а не в деле. Вот оно:
Считаем из центра круга при помощи двух-трех теорем прямолинейной тригонометрии, какие еще помнятся мне.
AB -- четверть окружности. CF сила, влекущая, положим, к хорошему для людей.
CD -- сила, влекущая к чему-нибудь другому, еще неизвестно, хорошему ли, вредному ли.
Результат совокупного действия сил? -- в конце данного периода дело приходит к точке Е.
Что из того следует? -- Сила CD нимало не мешала полному развитию действия силы CF. Длина DE равна длине CF.
Перевод на обыкновенный житейский язык: силы эти не борются; они находятся лишь во взаимодействии, не мешая друг другу.
Если назовем силу CF -- честность или любознательность; то CD -- сила потребности индиферентной в тех смыслах; например, потребность есть или пить, или влечение к причесыванию волос, употреблению помады, нюханью розы, жасмина. Результат сочетания сил? СЕ радиус: он длиннее синуса EF и длиннее косинуса CF.
Перевод на житейский язык: когда человек имеет кроме силы честности любовь держать волоса в опрятности, прогресс (путь пройденный в данное время) значительнее, чем был бы при действии только силы честности. От любви к опрятности, хоть сама по себе опрятность индиферентна в нравственном отношении, люди выигрывают в улучшении своего быта.
Теперь берем силу характера противодействующего честности.
СH -- например, шарлатанство: оно враждебно честности": между ними борьба; выигрывает или проигрывает прогресс от борьбы?
Длина пути та же; прогресс -- так же велик (радиус С g).
Но честность? -- Она подвинулась лишь на СI, вместо того, что без борьбы -- без убытков, нанесенных ей шарлатанством, -- подвинулась бы на CF.
Таков результат всякой борьбы.
Эти чудаки не понимают, что в параллелограме сил при расширении угла от нуля до 90о борьбы нет.
Пока синусы и косинусы положительные, какая же тут может быть противоположность тенденций сил?
Но расширяй угол больше, косинус (величина положительная, выигрыш в честности или в чем другом благотворном) будет уменьшаться. А при полной противоположности сил, -- что выходит? результанта = нулю (так ли я называю диагональ параллелограма сил? Результанта? Если ошибаюсь я в термине, замени его правильным); сила действует под углом = 180о; ясно, что она тянет назад.
Дело просто: "пособие" -- это выгодно; "индиферентность" -- не мешает; "противодействие" -- задерживает. Каким же способом и когда же возможно, чтоб из борьбы с препятствием результат выходил лучше, нежели если бы препятствий не было и не было бы ровно никакой борьбы? Никогда ничего такого нелепого не бывало в действительности и не могло быть.
Но мудрецы новейшего фасона не разобрали, что слово "борьба" употребляется на житейском языке тоже и в смысле "игра", "шутка", "забава для взаимного удовольствия по взаимному согласию". -- Это, например, борьба на олимпийских играх; и ребятишки всех времен и народов любят эту забаву. -- От такой "борьбы" силы развиваются.
Но переносить результат шутки в дело серьезное -- бессмыслица; а когда бессмыслица прилагается к научным вопросам, выходят решения хуже нуля для науки; выходят решения в смысле отрицания действительных фактов и в смысле замены их глупыми галлюцинациями.
Новы ли эти глупости?-- Ты видишь: это переложения аскетических иллюзий на терминологию науки. Хоть вспомнили бы эти мудрецы афоризм древних медиков: "в здоровом теле здоровая душа".
"Но труд полезен" -- труд хорошее дело; и очень полезное; но труд, а не борьба. -- Молоко хорошая пища; но молоко, а не вода, в которой разболтана пыль от истертого мела; нужды нет, что глупый человек не умеет иной раз отличить эту белую воду от молока; все-таки она не молоко.
Труд полезен. Да. Ну, вот например, мужик пашет землю; лошадь порядочная; соха тоже; почва тоже. Много труда мужику пахать; и пользы будет много. Но он пашет, а не борется. -- Вот иное дело, если лошадь начнет биться, да еще сломает соху и убежит; тут шла борьба у мужика с лошадью; выиграл от этого труд? Или мужику польза, что лошадь лягнула его? Или сохе, что она сломалась? Или лошади, что мужик бил ее, чем попало, и когда поймает, снова побьет?-- Увы, никто не выиграл от борьбы: ни лошадь, ни соха, ни мужик. А труд? -- был прекращен борьбой, и -- скоро ли возобновится? -- соха сломана; и лошадь -- поди, ищи ее, лови. Это называется: трата времени, пустая и вредная трата сил и средств к труду.
"Не с лошадью полезно бороться мужику, а с неодушевленной природой" -- это как же он будет делать? Будь природа мальчишка, то можно бы; хоть и неприлично солидному человеку дурачиться; но иную минуту почему и не подурачиться? -- "Как же, нельзя ему бороться с природой? Пахать землю, это и значит бороться с природой". То есть ехать по железной дороге в вагоне значит: бороться с железной дорогой, с вагоном, с локомотивом? Пить молоко, значит бороться с молоком?--По здравому рассудку об этом думают иначе: человек пользуется железной дорогой -- и так далее, до молока и до всего, что хорошо во всей природе, включ
Твой Н. Чернышевский.
503
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
8 февраля 1873. Вилюйск.
Милый друг Оленька.
Твой Н. Чернышевский.
504
О. С. и А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Вилюйск. 31 марта 1873.
Милый мой друг Оленька, радость моя,
Твой Н. Чернышевский.
505
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
4 мая 1873. Вилюйск.
Милый мой друг, радость моя Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
506
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 июня 1873. Вилюйск.
Милый мой друг, радость моя Оленька,
Твой Н. Ч.
507
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
19 июля 1873. Вилюйск.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Ч.
508
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 августа 1873. Вилюйск.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Ч.
509
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
16 августа 1873. Вилюйск.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Ч.
510
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск, 3 сентября 1873.
Милый друг Оленька,
Твой Н. Ч.
511
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
28 сентября 1873. Вилюйск.
Милый друг Оленька,
Твой Н. Ч.
512
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
29 сентября 1873. Вилюйск.
Милый друг Оленька,
Твой Н. Ч.
513
О. С. и А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
1 ноября 1873. Вилюйск.
Милый друг Оленька,
Твой Н. Ч.
514
О. С. и А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Вилюйск, 24 ноября 1873.
Милый мой дружочек Оленька,