Письма 1838-1876 годов
вался одинокий член, потому что в этом-то и сущность вопроса, который хочу я разъяснить себе; итак, другая прогрессия с нечетным числом членов; но число членов беру не 5, как прежде, чтобы видеть, не от этой ли случайности зависел тот вывод, или число членов индиферентно, лишь было бы попрежнему нечетным -- 7; 16; 25; 34; 43; 52; 61; 70; 79;
слагаю: 7+79=86; 16+70=86 и т. д.; все пары равны, как прежде; и опять средний одинокий член равен половине каждой пары: 43X2=86, а сумма = 43X9.
Ого! -- начинаю я думать: должно быть, это не случайность; однако, сделаю еще несколько проб. Делаю. Выходит все то же: лишь бы число членов было нечетное, сумма прогрессии равна среднему одинокому члену, помноженному на число членов прогрессии.
Когда сделано много таких проб, я вижу: вывод -- результат какого-то общего закона; но этот какой-то еще неизвестный мне закон, простой ли какой-нибудь, или запутанный, являющийся простым лишь потому, что случаи, в которых я наблюдал его проявление, были очень просты?
Для разрешения этого пробую перейти от арифметических задач к алгебраическому пониманию их общего смысла; это при моем алгебраическом невежестве трудное для меня дело. Соображаю, как бы это мне найти общую формулу арифметич. прогрессии; держусь среднего члена; формула выходит:
Вижу, сколько ни удлинять в обе стороны, будет все то же: приставочные количества к среднему члену "а" на равном расстоянии от него будут иметь одинаковую форму, на одной стороне с знаком плюса, на другой -- знаком минуса: итак, слагая попрежнему, всегда буду иметь
в каждой паре членов;
итак, имею: число пар = числу членов минус единица, разделенному на два; каждая пара равна всякой другой паре; каждая равна среднему члену, умноженному на два; итак:
Сумма прогрессии равна числу членов, помноженному на средний член.
Как написать это алгебраически?-- Вспоминаю, что знак "а" принято употреблять для выражения количества, которым начинается ряд; а мне нужен знак среднего члена; "средний" по-латыне medius; хороша бы мне буква m; но вспоминаю, что она уж захвачена для употребления в показателях степеней; поэтому беру две первые буквы (как делают химики, когда недостает им букв, взимаемых по одиночке); пишу:
положим, средний член = me,, -- пишу две запятых или что другое, еще не взятое для других надобностей; а особый знак нужен, чтобы было видно, что это те не обыкновенное алгебраическое me = mxe, что оно специальный знак в роде sin., cos., или вроде Σ и т. д.
Итак, имею формулу:
обозначая через n членов.
Это о прогрессии с нечетным числом членов. У прогрессии с четным числом членов среднего одинокого члена нет; все члены слагаются в пары; например:
1 + 21 = 22; 17 + 5 = 22; 9 + 13 = 22; остатка нет, все сложилось в эти пары.
Назовем число пар m или, чтобы был особый знак для этого am (ambo, латинское), первый член а, последний l, будем иметь для арифм. прогрессии с четным числом членов
или, чтобы употребить особый знак:
Я умел суммировать арифмет. прогрессию обыкновенным способом; но из него не видно, что сумма ее всегда число сложное; это я узнал лишь от тебя. Теперь вижу: да, так; это всегда число сложное.
Это понадобилось тебе для разрешения другой теоремы, которую ты излагаешь так:
"Если равные шары уложены на плоскости так, что соприкасаются, и если касательные к наружным краям этих шаров образуют какую-нибудь прямолинейную фигуру, то,
"если площадь этой фигуры может быть разделена на треугольники, состоящие по всем направлениям более чем из двух рядов шаров,
"сумма всех шаров, составляющих фигуру, необходимо будет число сложное".
Само собою, эта теорема была неизвестна мне. Ты пишешь, что профессор Чебышев, читающий в Петерб. унив. математику, говорил: "кроме того способа, каким я (Чебышев) доказываю эту теорему, никаким другим способом доказать ее нельзя".
Чебышев -- хороший математик; это я знаю. В чем состоят его математ. открытия, я не знаю; но кажется, он сделал довольно много довольно важных открытий. Не принадлежит ли эта теорема к числу открытий, сделанных лично им самим?-- Если да, то естественно и очень извинительно, что он выразился о ней таким образом. Своими личными открытиями каждый ученый справедливо дорожит так, что нельзя ему, по общей человеческой слабости, говорить о них без ошибок против правил строгого, холодного, чисто научного языка.
Итак, я не могу осудить Чебышева за то, что он выразился так. Но он выразился в этом случае несообразно с правилами науки.
Правила эти таковы:
Каждая истина связана с бесчисленным множеством других истин бесчисленными тесными соотношениями; доказывать какую-нибудь истину значит разъяснять какие-нибудь из ее соотношений с какими-нибудь другими истинами, уж ясными для нас.
Итак, наш путь доказывания этой истины всегда бывает лишь один из бесчисленных путей, способных довести до нее.
По субъективным случайностям наших знаний и наших мыслительных привычек путь, найденный нами, быть может субъективно удобнейшим для нас; быть может и для всех, подобных нам; а быть может, все люди подобны нам в этом случае; и быть может, найденный путь наилучший для всех людей. -- В математических делах это последнее бывает даже и не очень редко. По всей вероятности, некоторые из разъяснений (доказательств) найденных такими людьми, как Лаплас, Лагранж или Эйлер так хороши, что никому из людей нельзя найти ничего лучшего для доказательства той же данной истины. Но не только эти люди, но и сам Ньютон все-таки никогда не мог иметь уверенности в том, что не найдется для какой-нибудь открытой им истины доказательства еще более хорошего, чем (прекрасное; у Ньютона, и даже у Лапласа, оно прекрасное) найденное им.
Итак, всегда остается неизвестным, не существует ли пути к истине, более хорошего нежели самый лучший (прекрасный) из путей, известных нам. Мы можем знать только "то, чем мы уж обладаем, очень хорошо", -- и любить это прекрасное.
А если оно открыто лично нами, то и иметь личную радость о нашей заслуге перед истиной; и все люди с хорошим сердцем будут сочувствовать нашей этой радости.
Но наш путь к истине, -- наилучший ли, или нет, -- всегда лишь один из бесчисленных путей, могущих вести к этой истине.
Возвращаюсь к теореме о фигуре из шаров.
Если она делится на треугольники, имеющие по всем направлениям более двух шаров в крайнем ряду, сумма шаров число сложное, говорит теорема.
Ты говоришь: число шаров в каждом треугольнике, на которые делится она, число сложное; потому что шары этих треугольников -- арифметич. прогрессии. Это так, я понимаю.
Но каковы законы отношений между этими прогрессиями, разобрать этого сам я не могу; мои знания в математике слишком скудны. Беру такую, например, фигуру, отмечая точками места центров кругов:
Из этого следует -- дело в теореме идет о том, чего я не понимаю. Вероятно, фигура, которую я составил, неправильна; но почему она неправильна, я не понимаю: она, по-моему, состоит из двух треугольников.
Полагаю, надобно мне изменить ее так:
Но почему дело идет лишь о таких фигурах, как вторая, а о таких, как первая, теорема не говорит -- я не умею различить.
Перехожу к твоему второму письму. В нем ты предлагаешь мне задачу: почему 2n + (-- 1)n 17 делится на 3. Формула очень милая; сам я не сумел бы написать такой задачи. Но разобрать ее достало у меня смысла.
Теорема, к которой ведет эта формула, была совершенно незнакома мне, разумеется само собой.
Я стал разбирать твою формулу таким способом:
Цифра 17 поставлена лишь потому, что она на 2 единицы
больше или на одну единицу меньше числа, делящегося на 3.
17 = 5 X 3 + 2 или
= 6 X 3 - 1.
Итак, чтобы 2n делилось на три, надобно во всех степенях делать то же, что происходит в первых двух:
21 + 1 = 3; или 2 --(+ 5) = --3;
22 -- (+1) = 3. 22 + (+5) = 9.
Пробую до десятой или двенадцатой степени; так; все нечетные степени с прибавкой единицы делятся на три: все четные с вычетом единицы -- тоже.
4 -- 1 = 3
16 -- 1 = 15
32 + 1 = 33
Вот любопытная штука!-- думаю: да этак, может быть, будет и с возведением числа 3 во всяческие степени, относительно делимости на число 3 + 1 = 4 и т. п. Пробую:
3 + 1 = 4
9 -- 1 = 8
27 + 1 = 28 и т. д. все выходит так.
Пробую другие числа в том же порядке относительно числа, принимаемого за делитель, например:
10 + 1 = 11
100 -- 1 = 99, делится на 11
1000 + 1 = 1001; = 990 + 11; делится на 11,
и все числа во всяческих степенях удаются.
Думаю: а попробую наоборот, взять делителем число на одну единицу меньше возводимого в степени.
3 -- 1 = 2
9 -- 1 = 8
27 -- 1 = 26
И все так; но этого не стоило и пробовать, думаю: нечетное число во всех степенях дает нечетное число; стало быть 3n + 1 всегда будет делиться на 2.
Беру 4. Имею 4 -- 1 = 3
16 -- 1 = 15 = 5 X 3
64 -- 1 = 63 = 21 X 3
256 -- 1 = 255 = 85 X 3
Вижу: по числу 3 нельзя было разгадать, в чем дело: там я менял поочередно + на -- и -- на +. А здесь видно, что дело идет еще проще: без перемены знака. Пробую другие числа:
5 -- 1 = 4
25 -- 1 = 24 = 6 X 4
125 -- 1 = 124 = 31 X 4 и т.д.
Сделавши достаточное число таких проб, прибегаю к алгебраической проверке найденного:
Выходит: если мы возьмем какое-нибудь число и будем возвышать его в степени, то все нечетные степени будут иметь надобность в одинаковой прибавке, все четные в вычитании того же количества, какое прибавлялось к нечетным, --
для того, чтобы делиться на какое-нибудь число, которое больше возводимого в степень; этот поочередный плюс или минус = числу единиц, которым делитель превышает первую степень возводимого в степени.
Например: 10 + 7 = 17
100 -- 72 = 51 = 3 X 17
1000 + 343 = 1343 = 79 X 17
Да, забыл: прибавочное число тоже возвышается по степеням, как это видно из твоей формулы.
А если делитель меньше числа, возводимого в степени, знак остается без перемены во всех степенях; например:
20 -- 3 = 17
410 -- 9 = 391 = 340 + 51 = 23 X 17
8000 -- 27 = 7973 = 469 X 17
Вот до каких правил я достиг.
Итак, правила для разрешения задачи, которую предложил ты мне, я нашел; но выразить их алгебраическою формулою я едва ли сумел бы; так скудны мои знания и так мало у меня привычки к употреблению алгебраических знаков.
Посмеявшись вместе со мною над моими допотопными приемами разрешения математи[ческих] задач, ты, в качестве любящего сына, подумаешь: "Однако ж, у этого человека, моего почтенного родителя, была от природы порядочная доза математич. способностей"; да, мой милый, была. Но дело не обо мне, а о тебе.
Обе теоремы, излагаемые в твоих письмах, относятся, сколько я могу судить, к той части математики, которая называется теорией чисел. Я знаю, что теориею чисел очень усердно занимался Фермат; это был человек гениальный. После него математика вообще ушла далеко вперед. Если кто из людей, подобных ему по силе ума, занимался усердно теориею чисел в прошлом или нынешнем столетиях, то труды Фермата по этой теории, конечно, далеко превзойдены. Но занимался ли этим, например, Лаплас, или Лагранж, или Эйлер?-- Я не знаю. О Ньютоне и Лейбнице мне воображается, будто бы я знаю, что они не работали над этою отраслью математики. Если так и если тоже Лаплас, Лагранжг Эйлер и немногие люди подобного им размера умственных сил, жившие после этих или живущие теперь, не работали специально для теории чисел, то, быть может, ты нашел бы у Фермата пособия для своих соображений более хорошие, нежели какие представляются трудами второстепенных ученых. Само собой, Фермат не знал и десятой части того, что знает всякий современный порядочный математик. Но гениальный ученый хорош тем, что итти вперед вместе с ним -- дело более легкое и успешное, чем сопутствовать другим руководителям, хоть и более знающим, но не одаренным той силой мысли, как он.
О Фермате я говорю лишь потому, что мне вздумалось, будто бы ты особенно заинтересовался теориею чисел. Но вообще, если ты не обращал внимания на старые математические книги, то я советовал бы тебе изучать Лапласа; Ньютон жил давно, и сделанное им переработано в достойном науки виде Лапласом. Но после Лапласа еще не было человека такой силы ума. Об этом могу судить даже и я, хоть невежда в математике. Поэтому изучение трудов Лапласа до сих пор первая необходимость для человека, желающего работать для развития математики; так мне кажется.
Если ошибаюсь, посмейся. Жму твою руку, милый друг.
Когда будет опять такой случай написать письмо лишь через немного дней после отправленного, -- как это теперь, -- напишу тебе опять такое же длинное и ученое рассуждение. Жму твою руку.
Я получил твое письмо от 24 ноября. Целую тебя за него, Как наступил холод, подверглась ты опять болезни. Которая уж это зима, что каждую зиму все так?
Ясно: тебе необходимо жить по зимам в Италии; на юге Италии, где и декабрь и январь теплы.
В Италии. Даже и Греция не годится. Зимой там холодно. (Хоть летом жарче, нежели в Италии.) Чем восточнее местность, тем холоднее она зимой (и жарче летом). Это доказывается в каждой порядочной книге о физической географии. Потому Крым или Кавказ еще менее удобны для тебя, чем Греция. Необходим юг Италии.
Что могу я сделать для доставления тебе возможности жить по зимам в Италии?--Вот уж не один год я все думаю об этом.
Дело имеет две стороны. Об одной ли только из них будет на этот раз моя беседа с тобой, или об обеих, пусть будет, как случится тому быть.
Год назад я имел хороший случай отправить к тебе письмо, которое могло, как мне казалось, быть полезным для тебя в этом отношении. Через несколько недель я имел другой такой же хороший случай и воспользовался им, чтобы послать письмо такого же рода к одному из очень дальних моих родственников.
Теперь снова представляется такой же прекрасный случай. Пользуюсь им, чтобы объяснить тебе мое прошлогоднее письмо к тебе.
Содержание того письма было таково.
Есть в каждой стране, есть и в России, глупцы, делающие разного рода нелепости. Мне кажется, что некоторые из нелепостей, делаемых некоторыми из русских ли, или не-русских глупцов, порождают слухи, которые могут тревожить тебя за мою жизнь или по крайней мере за мою безопасность. Потому (говорил я тогда) я даю тебе честное слово, что не поеду отсюда иначе, как таким же спокойным и удобным способом, каким я приехал сюда.
Получив это письмо, ты отвечала: напрасно я успокаивал тебя этим обещанием, и безо всякого уверения от меня ты не сомневалась в моей рассудительности.
Конечно, ты не сомневалась. И не только ты, но и никто из людей, близко знающих меня, не мог и не может сомневаться. Я знал это.
Но чтобы написать уверение, излишнее лично для тебя, я выбрал форму письма к тебе, потому что нашел эту форму наиболее достоверной в глазах всякого постороннего нам с тобой рассудительного человека.
Кому бы ни было дано слово, оно должно быть соблюдаемо. Обманывать не следует никому никого. Так по-моему. Так и по-твоему. Мы с тобой знаем друг о друге, что по-нашему с тобой это так. Но никто из людей, посторонних мне, не обязан знать, что мое правило таково.
Но о слове, которое даю я тебе, всякий умный человек, по какому-нибудь обстоятельству имевший обязанность прочесть то письмо, мог рассудить, что это обещание очень серьезно и совершенно достоверно.
Поэтому, я полагаю, что и теперь делаю наилучшим образом, излагая в форме письма к тебе то, что нахожу нужным написать.
Пользуюсь случаем повторить и повторяю:
Даю тебе честное слово, что не поеду отсюда иначе, как обыкновенным, ни от кого никак нескрываемым, спокойным способом, с соблюдением всех форм и правил.
Нужно ли что-нибудь еще от меня для того, чтоб официальная сторона твоей поездки в Италию не представляла никаких затруднений?-- Я не знаю. -- Но само собой разумеется, что никому не нужно от меня ничего, противного совести. Об этом не может быть и речи ни с чьей стороны. А из того, что может казаться нужным от меня кому-нибудь, нет ничего такого, на что я не согласился бы с удовольствием.
Потому, чтобы не было лишней проволочки времени, даю вперед честное слово тебе, что буду строго соблюдать какие бы то ни было правила или условия, могущие казаться нужными от меня для устранения всякого официального неудобства тебе жить по зимам в Италии.
Целую тебя, моя милая.
P. S. Я совершенно здоров.
Пишу вторую половину письма на другом листе. Быть может, покажется, что для твоей же пользы надобно оставить эту вторую половину не отданной тебе. Я не мог бы никого осудить за такую мысль. Я имею полное доверие к твоей скромности. Люди посторонние не обязаны иметь его.
На первом листе я писал об официальной стороне твоей поездки. Дело имеет и другую сторону, денежную.
У тебя мало денег для такой поездки, говоришь ты. Сама по себе она -- расход незначительный. О нем не стоило б и рассуждать, если бы вообще было у тебя столько денег, сколько нужно для безбедного образа жизни.
Много виноват я перед тобой и нашими детьми, что был в прежние годы слишком беззаботен о приобретении денег. В годы, когда был жителем Петербурга, я успел бы приобрести обеспеченное состояние тебе. Не позаботился.
Могу ли сделать что-нибудь для исправления этой моей вины перед тобой и нашими детьми?
Попробую.
С официальной точки зрения может казаться соединенным с некоторыми неудобствами единственный способ, каким я способен зарабатывать деньги, литературный труд.
Это потому, что и официальный мир и публика знают меня лишь как публициста. Я был публицистом. Так. И не имел досуга писать как ученый. Но, более чем публицист, я ученый. И кроме того, что ученый, я умею быть недурным рассказчиком; от нечего делать я сложил в своих мыслях едва ли меньшее число сказок, чем сколько их в "Тысяче и одной ночи"; есть всяких времен и всяких народов; сказки -- это нимало не похоже на публицистику. А ученость давно признана и у нас в России делом не мешающим ровно ничему.
Попробую. И прошу, чтоб об этом было подумано так: "Посмотрим, что такое это будет". -- А я уж и знаю, разумеется, что такое это будет: будет все только такое, что нисколько не может относиться ни до каких-нибудь русских дел, ни до каких-нибудь не-русских, кому-нибудь неудобных.
Мне понятно, разумеется, что надобно мне будет соблюдать некоторые формальности, касающиеся моей фамилии. Я вижу, что мое имя не упоминается в русской печати. Мне ясно, что это значит. -- Но не из авторского же самолюбия стану я писать. Конечно, лишь для того, чтобы получались за это деньги и передавались тебе. А когда так, то разумеется, что все нужные формальности будут соблюдаемы мною с безусловною строгостью.
Целую тебя, моя милая Оленька
Пишу лишь несколько строк, чтобы повторить мои обыкновенные известия о себе: я совершенно здоров; живу хорошо; даже очень; в самых добрых отношениях ко всем.
Я собрался, наконец, подвести счет своим деньгам по фактурам (коммерческим запискам) о закупках, сделанных для меня.
У меня остается денег в запасе больше, чем на два года вперед.
А живу я не без расточительности даже. Впрочем, не по вле~ чению роскошничать, а просто по небрежности к расходам. Но от этой невнимательности есть в моей жизни довольно многое похожее на роскошь. Попался сорт товара лучше, нежели мне нужно, я покупаю. И чуть не половина моих расходов такая. Словом, я живу в изобилии.
Будь здоровенькая, моя милая радость.
Целую Сашу и Мишу.
Крепко обнимаю тебя, моя милая; целую твои руки без счета.
Будь здоровенькая, моя радость, и все будет прекрасно.
NB. Само собою разумеется, что это письмо с приложенными к нему тремя листками (6 полулистов) пойдет к Вам официальною дорогою. Тоже и о следующих письмах.
Прежде всего прошу извинить, если пишу Ваше отчество неправильно. В нашу жизнь мы с Вами видывали иногда друг друга в обществе; но, кажется мне, никогда не случалось нам обменяться ни одним словом. Поэтому очень простительно, если Ваше отчество нетвердо в моей памяти. А в объявлениях на обертке "Русского вестника" я не нашел этого второго состава наших раз" говорных русских имен.
Иметь дело с Чернышевским не может быть приятностью ни для кого на свете. Но Вы и не будете иметь ровно никакого дела с Чернышевским или до Чернышевского. Вы имеете дело с мистером Дензилем Эллиотом, автором "Гимна Деве Неба".
Это маленькая поэма. Русской публике известно, что Чернышевский никогда не напечатал ни одного стиха.
Потому Дензиль Эллиот и дебютирует поэмой. -- Кто он, Дензиль Эллиот?-- Поэт.
И догадки по необходимости идут в направлении, по которому не может встретиться фамилия Чернышевского.
Кто ж, однако, этот Дензиль Эллиот?
Из английских, еще здравствующих писателей, самое популярное у русской публики имя Эллиот; Джордж? Чарльз? Джон?-- в таких именах сбивается память: они чрезмерно привычны и потому слабо врезываются в память.
Но Дензиль, -- нет, тот Эллиот, Джордж ли он, или Чарльз, ни в каком случае не Дензиль
Итак: не тот, а другой Эллиот; очевидно, тоже англичанин.
Кстати: Дензиль -- старая, в среднем классе англичан еще не совсем неупотребительная английская форма имени Денис, Дионисий. Пишется по-английски это Denzil; так ли?-- Вы, слыхивал я, хорошо знаете английский язык; я полагаю, лучше, нежели я.
Итак, вот кто Дензиль Эллиот. Англичанин; однофамилец (уж и не родственник ли?) известного, милого, чуждого всяким мудреным мыслям, но милого английского романиста.
Можно ожидать, судя по фамилии, и этот стоит того, чтобы читать его. Попробуем.
Читают. "Гимн Деве Неба". -- Что такое? Удивительно, что такое. Хорошее; правда; но что-то небывалое на нашей памяти.
Серьезная оратория в славу Артемиды! Не в шутку, а на самом деле апотеоза Артемиды!
Ясно: Дензиль Эллиот до того сжился с миром понятий древней Греции, что, вероятно, мелки и скучны ему мысли даже и английской обыденной газетной жизни.
Да. Это так.
Не то, что о России или Германии, странах чужих ему, даже об Англии он забывает для преданий старины; для дивной природы юга; для вечных интересов мысли.
Таков он. И, как человек неглупый, выбрав для дебюта "Гимн Деве Неба", он будет продолжать свою деятельность в прозе. Он пишет для денег. Только проза дает серьезные суммы денег.
Что такое "Гимн Деве Неба"?-- Эпизод из прозаического рассказа "Внука Эмпедокла".
Это гимн процессии, идущей по улицам Акраганта из храма Артемиды и обратно в храм ее.
Мелкие заметки о гимне написаны на полях самой поэмы.
А что такое рассказ "Внука Эмпедокла"?-- один из бесчисленных рассказов в:
"Академии Лазурных Гор". -- А что это, Лазурные горы? Справьтесь на карте Ост-Индии.
Neil-Giri, Blue Mountains, Голубые Горы. Хребет, соединяющий близ южного конца полуострова Восточные Гаты с Западными Гатами.
Для поэзии нужно же маленькое преувеличение красоты. Потому, из Голубых Гор о-дин кусочек возведен "Академией" в "Лазурные Горы".
А что эта Академия?
Герцогиня Кентершир отправляется с компанией светских своих друзей на яхте "Геллада" из Англии через Суэзский канал в Ост-Индию, посетить свое маленькое царство там, у Лазурных Гор, близ Гольконды; она наследница магараджи Фирдавс-Абадского (Фирдавс, знаете?-- по-персидски: сад); фирдавс-абат:
город (вернее: обиталище; на деле оказывается: дворец) в саду.
Плывя к Суэзскому каналу, яхта герцогини спасает другую яхту другой компании английских великосветских людей; были знакомы и прежде; дружатся; и -- кому есть охота, остаются на яхте герцогини и плывут в ее голькондское владение, и --
там занимаются тем, чем занимаются умные и добрые светские люди; между прочим, литературой, -- то есть,
тем, что будет в следующих пакетах от Дензиля Эллиота редактору "Вестника Европы".
Ваш Н. Чернышевский, до которого нет Вам никакого дела; и который просит Вас не отвечать ему.
P. S. Выбираю именно Ваш журнал потому, что полагаю: его денежные дела лучше, нежели других журналов. Передайте все деньги моей жене. Адрес ее узнайте от Терсинского в Синоде.
P. P. S. Прошу дать моей жене вперед несколько денег. Со мною не бывает неприятных расчетов. Я в денежных делах человек хороший.
Я получил твои письма от 6 декабря и от 1 января; благодарю тебя за них, моя голубочка. Особенно утешила ты меня тем, что решилась, наконец, пожить в климате, более теплом.
Лучше всего для тебя было бы, кажется мне, остаться в Крыму до осени; а в конце сентября или-- это крайний поздний срок,-- в половине октября сесть на пароход и отправиться на зиму в Италию. В Крыму зима недостаточно мягка и ровна для гебя. В октябре там уж начинаются сильные бури с холодом. Собственно говоря, дольше первых чисел сентября не следует оставаться в Крыму, если ехать морем. С 5 или с 10 сентября погода уж ненадежна; за эти месяцы Черное море у греков называлось в их старину "негостеприимным"; а когда они рассмотрели периодичность бурь, имя переменилось в "гостеприимное" (то есть море). Тише, чем летом Черное море, нет ни одного маленького озера.
Весна и лето хороши в Крыму. Но с осенью отправляйся в Италию. Иначе я не буду спокоен.
Итальянский язык ничего не значит: в две недели будешь говорить порядочно; по крайней мере, достаточно, чтобы весело было болтать с тем народишком, самым пустейшим и самым милейшим в целой Европе; особенно в Южной Италии и Сицилии, они отличаются от сорок, воробьев и т. д. только тем, что ростом побольше. Сходство и относительно туалета: как родились, так остаются одеты на всю жизнь; и точно: экономнее; одежда -- это глупость.
Любопытно бы смотреть ценителям красоты, если б эти милые и скромные девицы мылись; а то, хоть и без одежды, не разглядишь: вроде того, как будто обросли лубком подобно липе.
Но, кроме смеха над ними, это очень добрый народ, южные итальянцы; их считают разбойниками; бывает; но не по злому умыслу, а по младенчеству; как ласточки, заклевывают друг друга, -- и греха им нет.
Удивительный народец; весело посмотреть на их беззаботность. Слухам о разбоях не верь; это или сказки, или раздуванье мухи в слона, по расчетам разных интриг; на самом деле, даже и в Сицилии очень смирно и тихо.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. -- Саша прислал мне 100 рублей. Это лишнее. У меня много денег. Целую его и Мишу. Ему пишу на оборотном полулистке.
Будь здоровенькая и веселенькая, моя милая радость. Крепко обнимаю и тысячи раз целую тебя.
Милый мой Саша,
Благодарю тебя за деньги (100 рублей), которые ты прислал мне. Лишние они для меня, мой друг: у меня много денег; больше, нежели вы воображаете; серьезно, очень много. Но тем больше благодарю тебя. Жму твою руку, мой друг.
Будь здоров. Целую тебя.
P. S. Если вздумаешь отложить на год университетский экзамен, не смущайся этим: экзамены -- формальности, важные для формы, но и только. Знаешь ты, Гегель -- он ныне вышел из моды и, точно, устарел; но по силе ума и громадности знаний, никто из нынешних ученых в подметки не годится ему -- знаешь ли, что ему написали в аттестате?-- "Посредственных способностей человек". И добро бы он был небрежен в школьных предметах; ошибка была бы не так смешна; но он был аккуратен и прилежен, как бык. Наверное, когда его так аттестовали, в целой Германии было мало стариков, таких ученых, как этот юноша; -- эти формальности тоже, что сапоги: для удобства жизни полезны; от ума и знаний так же далеки: в самом низу, как нельзя дальше.
Целую тебя. Целую Мишу. Будь здоров.
Жму твою руку.
Прошу прощенья у тебя, у сестер и у Сережи за то, что напрасно огорчил вас. У сестер, то есть и у Юленьки, целую руки с просьбою о прощеньи. Виктория моложе, то может и подождать такой чести.
С каждым словом твоего письма я совершенно согласен. Все твои суждения чистая правда. Но я знал, что все это так, когда писал те грубые обиды вам. Я знал, что такое пишу. -- Теперь ясно тебе?-- У меня просто-напросто было намерение искоренить из ваших чувств всякое расположение ко мне.
Жалею, что не удалось. Начало было хорошо. Но оно было только начало. Продолжению следовало быть таким:
Когда по расчету времени стало бы резонным, то есть еще месяца через два после нынешнего, я обратился бы к сыну, Саше, в таком вкусе:
"Ты не разорвал сношений с ними?" -- А я знаю, что это невозможно даже и материально, не только нравственно; что, не говоря о чувствах и рассудке самого Саши, не может быть это допущено и Ольгой Сократовной; она может "ссориться" с кем ей угодно каждую минуту и со мной, когда мы жили вместе, ссорилась беспрестанно; но я придаю этому еще несравненно меньше важности, чем ты; я даю этому ровно столько же важности, сколько дает она сама; но о ее серьезных чувствах к вам после; здесь пока довольно того: она не может ни сама серьезно разойтись с тобой, ни допустить сына до этого; я знаю это как нельзя лучше уж много лет: она и наши дети живут на твои деньги; без тебя они давным-давно умерли бы с голода. -- Ты говоришь, что у нее есть и свои доходы; приятель, я посильнее тебя в арифметике; не обсчитаешь: то копейки; того не достало бы на один ржаной хлеб для нее только; а их три человека.
Они живут лишь благодаря тебе. -- И по одному этому ни Саша не мог бы, я знал, исполнить требование, с которым я обращался к нему, ни Ольга Сократовна допустить этого. -- А в апреле, в мае я уже имел бы по расчету времени резон обратиться к Саше с такими словами:
"Ты не слушаешься? Ты, когда так, не сын мне" -- и это, в выражениях еще более грубых, чем обращенные к вам.
Это была бы вторая часть. А третью и самую важную для меня написала бы для меня уж Ольга Сократовна:
"Когда ты стал таким скверным человеком, то ты перестал существовать для моих детей и для меня", -- она написала бы так; это верно, как 2X2 = 4.
А в этом и было бы для меня самое важное облегчение моей совести. Совесть у меня есть. Хотелось бы перестать быть вредным для близких ко мне.
Несколько лет тому назад при свиданьи за Байкалом я упрашивал Ольгу Сократовну выйти за кого-нибудь из благородных людей, которых было много, не смевших, разумеется, и думать ни о чем подобном, но из которых каждый считал бы себя счастливейшим на свете человеком, если бы услышал от нее то, что я просил ее сказать кому-нибудь из них. Лично я не знал их.
Не мог я убедить ее. -- Дал пройти нескольким месяцам и перестал писать ей. Не писал целый год. Она не могла выдержать этого. -- Как быть?-- Я нашел себя в необходимости опять начать переписку с нею.
Несколько лет я не решался возобновлять этой борьбы с нею. Не потому, разумеется, что мне это тяжело; для меня это обязанность совести, которую исполнять для меня очень легко и приятно. Но для нее вышло это тяжело. Я был очень надолго в боязни возобновить.
И вот собрался опять с силами. Теперь, я полагал, думать о втором ее замужестве поздно. Будь она совершенно здорова, было бы не поздно. Справься, скольких лет была Нинона дель-Анкло, когда стрелялись и зарезывались и отравлялись ядом из-за нее. Лета, мой милый, не так рано проходят, как пишется в романах. -- Но здоровье у Ольги Сократовны все остается хилым.
Да и что замужество?- -- Собственно, не в том важность, чтобы не носить мою фамилию. Однофамильцы у меня есть; я по* лагаю, никому из них не было никакого неудобства от пустых звуков фамилии. Дело лишь в том, чтобы не иметь расположения ко мне. Тогда можно жить хорошо, как требует здоровье.
Кстати. В ее письме, полученном одновременно с твоим, она пишет, что поедет в феврале в Крым.
В феврале, -- как это в феврале? Февраль это начало зимы?-- Я писал ей о начале каждой зимы. Я не медик; но это понятно и не медику: зима, зима тяжела ее здоровью.
В феврале; в Крым; -- как это, Крым? Разве о Крыме я писал? Я не медик; но учение о климатах понятно всем. В Крыму зима еще не годится для здоровья. Даже в Греции мало годится. Ближе Италии нет теплой зимы.
Милый друг, она пишет, что это она сама так странно исполняет мои просьбы к ней. Я верю безусловно в ее слова; но не в такие. Они, может быть, и совершенно верны правде. Но есть отношения и положения, в которых человек не имеет права верить ничему, кроме факта.
Пусть письма от Ольги Сократовны будут из Неаполя, Салерно, Палермо, только почтовые марки имеют для меня убедительность в этом деле. Никакие ничьи уверения ровно ничего не значат для меня в этом деле; ни даже удостоверения Ольги Сократовны.
Вот тебе и мотив моих грубых обид вам: зима в Италии для Ольги Сократовны.
Милый мой, я очень больно огорчил вас. Но, конечно, вы простите меня.
Пересматриваю подробно все мысли твоего благородного, истинно благородного письма ко мне, чтобы ты видел положительно о каждой из них: я судил всегда о ваших отношениях так же, как вы сами понимаете их, или более выгодно для вас, чем судите о себе вы сами.
"Ольга Сократовна жаловалась тебе на нас", -- пишешь ты. Конечно. Тот раз, к которому прицепился я, был пятьдесят первый или сто первый в ее письмах ко мне за эти три года, которые живу я здесь. И за предыдущие годы было такое же изобилие жалоб.
Мой милый, я безгранично люблю Ольгу Сократовну. Но что ж из того о ее "ссорах" с вами?-- Не мешает же мне моя любовь к ней судить о вас, как судит она сама. -- И о ее характере могу же я судить так, как судит она сама.
Одно письмо -- она жалуется на кого-нибудь из вас; следующее письмо: "Я писала то в минуту досады; ты знаешь мой вспыльчивый характер; это мне так показалось, а этого вовсе и не было".
Какое-то из "обвинений", которые ты опровергаешь, было в том ее письме, которое дало мне предлог начать то, что я начинал с вас; почему с вас? Я остаюсь боязливым за ее силы; надобно было подходить к ней постепенно, чтобы привыкала и ждала: "надобно будет разорвать все сношения с таким скверным человеком, каким стал он". -- Итак, было какое-то из "обвинений", опровергаемых тобой; какое именно, я не помню хорошенько; но, кажется, то, что Виктория холодна к ней. Викторию я очень мало знаю лично. Но ты судишь о ней слишком плохо. Ты говоришь, она добрая и милая женщина. Нет. Она ангел. В этом она, Сережа и все вы остальные, не спорьте со мной: переспорю. Да не в шутку это; серьезно; насколько возможна серьезность в подобных спорах. Откуда у меня это мнение, -- серьезно, более выгодное для Виктории, чем ее собственное, Сережино, твое? Загадка; разрешайте: откуда?
Кстати, об ангеле. У меня был портрет Виктории большой и хороший. Все мои молодые сожители в Забайкалье были влюблены в этот портрет: "Выньте его, дайте на время"; и уносят в свои комнаты. Это не диво. Но один влюбился очень сильно; это была в самом деле страсть. Я подарил ему ее портрет. Это человек с благородными и чистыми чувствами по вопросам о любви. Женщине не стыдно, когда ее портрет в таких руках. Целую ее; она действительно, очень добрая женщина.
Остальных "обвиняемых" я и сам знаю. Но Ольга Сократовна постоянно наполняет свои письма такими же выражениями нежных чувств и к тебе, и к остальным сестрам, и к Сереже. Вспышки, сами по себе; а серьезные чувства совсем иное дело.
"Ссоры бывают всегда с ее стороны", -- да с чьей же могли бы они быть, если не с ее стороны?-- из нас никто не имеет воинственного духа. -- Смешно, мой милый, смешно.
Когда мы жили вместе, я не вмешивался в ее ссоры с вами, пока она сама не начинала осуждать себя или смеяться, судя по характеру "ссоры". -- Я не вмешивался в ссоры ее с вами, потому что не вмешивался и в ее ссоры со мною; "мы с тобой в ссоре", -- говорила она; а то говорила даже: "Я с вами, Ник[олай] Гавр[илович] в ссоре"; -- это по нескольку раз в неделю. Хорошо; в ссоре, то в ссоре; -- и не вмешиваюсь; ссора со мною и идет, как может итти без моего пособия, идет превосходно. Ольге Сократовне не нужно ничье пособие.
После смеется, разумеется.
"Неужели ты простирал свою ожесточенность даже на стариков наших?" -- спрашиваешь ты. -- Старики -- это не "вы". То совсем иное. Старикам, я полагаю, я не вреден прямым образом. Да и как же можно было тебе распространять смысл моих грубостей на моих дяденьку и тетеньку?-- Они не отец и мать мне, это правда; но когда две сестры живут вместе и любят друг друга; и мужья их тоже; то дядя и тетка не очень много рознятся от отца и матери в чувствах, с которыми вырастает человек.
И притом даже и с формальной стороны смысл моих слов не мог быть распространяем на дяденьку и тетеньку; "ссор" с ними, "жалоб" на них не было никогда в письмах Ольги Сократовны; если когда она и досадовала на них, я этого не знаю, и полагаю, что этого не было. Думаю, что ее манера говорить с ними не совсем такая, как относительно вас и меня.
Кажется, все, что у тебя в письме, получило положительный ответ: "совершенно так, мой милый". -- Да, еще: ты говоришь не следует сообщать о твоем письме Ольге С[ократов]не; не следует; и не буду упоминать ей о нем.
Надеюсь, вы простите меня; -- и откровенно тебе скажу: быть может, не вас мне должно винить за то, что мое начало хорошего дела оказалось неудачным, и дело должно быть, к моему сожалению, брошено мной. Следовало писать обиды вам еще грубее и еще хуже по смыслу. Но я полагал, что и таких достаточно; в особенности, казалось мне хорошим то, что я прицепил к грубостям даже денежные вопросы. Я полагал, достаточно: даже в деньгах виноваты вы и особенно ты; "пользуются моими деньгами и досадуют на то, что эти деньги не так велики, как было бы приятнее пользоваться ими". -- Согласись, можно было ожидать, что ты плюнешь и посоветуешь другим ограничить свое огорчение тем же: плюнуть.
Но что испорчено, то испорчено.
Если не сумел я сладить с вами, нечего и надеяться сладить с сыном; и тем еще менее с Ольгой Сократовной.
А ее здоровье и спокойствие ее жизни?-- Не умею придумать ничего, кроме того, что начал делать для этого.
Одно -- разорвать связи -- оказалось невозможным. Другое, надеюсь, не встретит затруднений.
Попытку разорвать связи я начал летом; начать другое, на успех чего надеюсь, я отлагал с осторожностью, в которой немногие люди на свете равны мне; с осторожностью, которая в тысячи раз больше того, что было бы совершенно довольно для посторонних судей дела, -- отлагал до такой поры, когда будет то, что нужно для осторожности, -- нужно только по моему собственному мнению, которое превышает всякий возможный чей бы то ни было способ понимать, чего достаточно для совершенного удобства дела чисто денежного, дела, имеющего медицинскую цель.
Медицина -- это нечто достойное внимания, я полагаю. О медицине очень много во всяких серьезных юридических книгах, от Юстинианова кодекса до русского Свода законов. -- Впрочем, это лишь для полноты мысли; это лично мне вовсе не нужное дело, ссылаться на законы.
Я никогда ни с кем не входил ни в какие рассуждения о соблюдении законов по отношению к вопросам, которые принадлежат -- не в одной России, везде; и в Англии и в Соединенных Штатах, и в Швейцарии, -- не юридической области, а области надобностей правительственной жизни. Habeas corpus отменяется и в Англии, когда то считается нужным.
Лично я не имею ровно никаких причин чувствовать неудовольствие против кого бы то ни было. -- И кроме того, я совершенно добровольно постоянно даю достаточные средства отвечать мне: "лжешь", если бы в моих словах было когда выражено то, чего я не намерен никогда выражать, -- неудовольствие за себя, которого я вовсе и не имею. Я постоянно пишу Ольге Сократовне, что мои отношения превосходны, и употребляю всяческие допускаемые приличием выражения моей признательности к людям, от которых зависит это мое превосходное положение; кому я признателен?-- Это для меня все равно; я не любопытен, но я полагаю, что это дело -- не исправника, а кого-нибудь повыше.
а
а -- q; a; a + q
а -- 2q; а -- q; a; a / q; a / 2q.
(a -- nq) + (a + nq) = 2а
S = me,, n
1; 5; 9; 13; 17; 21;
S = m(a + l)
или S = m(b + k) или S = (c + l)
S = am,, (a + l)
Н. Ч.
542
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
25 января 1875. Вилюйск.
Милый мой друг Оленька,
Твой Н. Чернышевский.
-----
Твой Н. Чернышевский.
543
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
12 февраля 1875. Вилюйск.
Милый друг Оленька,
Твой Н. Ч.
544
M. M. СТАСЮЛЕВИЧУ
[Середина февраля 1875 г.]
Милостивый Государь
Михаил Семенович,
545
О. С. и А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
8 марта 1875. Вилюйск.
Милый мой дружок Оленька,
Твой Н. Ч.
Твой Н. Ч.
546
А. Н. ПЫПИНУ
8 марта 1875. Вилюйск.
Милый Сашенька,