Письма 1877-1889 годов
ральные воды. И вышло -- минеральная вода ничем не отличается от простой чистой воды. Ничем или почти ничем. Пить минеральную воду полезно лишь в том смысле, что она -- чистая вода".
Ты помнишь, я смеялся над этою глупостью.
Вы, господа, анализировали!-- Вы!-- Либих, а не вы.
Они и сами принуждены сознаваться: "Либих, конечно; Либих; а все-таки не он, а мы".
Хорошо. Самохвальствуйте. Но минеральная вода, по-вашему, действует лишь как чистая вода. То и не стоит пить ее -- дорогую и неприятную для вкуса?-- Чистый родник простой воды везде найдется по соседству. Ездить на воды незачем. Наши водовозные лошади будут привозить нам родниковую воду из соседнего родника, -- и достаточно будет, что мы станем пить ее? Так, господа?
О, нет. Минеральная вода ничем не заменима. И во многих болезнях она -- единственное, совершенно необходимое лекарство. Вот что! Так о чем же вы раскричались было, господа?-- Вероятно, Либих как-нибудь по оплошности сказал какое-нибудь неосторожное слово о том, что иной раз слишком многого ожидали от какой-нибудь минеральной воды, -- и вы подхватили это неосторожное слово, переврали его так, что вам показалось, будто вы открыли провозглашенную вами мудрую нелепость?-- Вы ошиблись в смысле слов Либиха, вот и все. Никакого открытия вы не сделали. Вы лишь погорячились и сказали глупость. А дошло дело до фактов, вы принуждены образумиться.
Серьезно: к чему сводится все дело, начатое громким провозглашением бесполезности минеральных вод?
Медик должен сообразоваться с темпераментом и состоянием сил больного. Соляные воды, например, иные очень сильны, и хилый не выдержит курса их, ему надобно предписывать воду из другого соляного ключа, послабее. А вода того, очень сильного ключа, лучше слабой воды для больных крепкого телосложения.
Только. Вся новость только в этом.
Так-то, господа?-- То позвольте ж сказать вам: вы глупые самохвалы. Новости в этом ровно никакой нет. Всегда всякий рассудительный медик знал это и поступал так. Всегда; и при дедах наших, и при дедах дедов наших; и во времена Карла Великого, когда медиков не было, были только плохие лекаря вроде нынешних стариков и старух, занимающихся по деревням леченьем, -- и тогда знали то, что открыли вы, по вашему мнению.
Но, оставляя в стороне ваше хвастовство небывалым вашим открытием, надобно отдать вам справедливость: совет, который вы даете, безусловно справедлив: пользоваться минеральными водами надобно с разборчивостью, с осторожностью.
Эпизод о минеральных водах -- лишь маленькая вставка в статье. Предмет ее -- не вода, а воздух.
И фактические рассуждения автора об этом предмете, хоть не изъяты от мелких ошибок, в целом очень хороши.
Только все они совершенно противоречат его глупой теории.
Об этом после. А прежде повторю и о них то же, что сказано мною о его советах относительно пользования минеральными водами: "правда, но правда очень не новая для рассудительных людей".
Сущность дела сводится к тому, что чистый воздух полей и лесов полезен, а в городах воздух дурен, вреден; в комнатах, когда закрыты окна, очень быстро делается положительно ядовитым.
Это превосходные понятия; совершенно справедливые и выше всякой похвалы благотворные.
Но нового в них нет ничего. Читала ль ты, мой друг, "Декамерон" Боккачио?-- Это сборник повестей и анекдотов. Половина их очень пошлы, грубы, грязны. Как быть!-- обычаи тех времен были грубоваты. Но было и тогда много честного и умного в чувствах и мыслях людей. И есть в "Декамероне" рассказы чистые от грязи, прекрасные. Но речь моя не о том, я хочу лишь напомнить тебе сущность рассказа, который служит рамкою, охватывающею все другие рассказы
Во Флоренции чума. Несколько дам и мужчин, родных или очень дружных, собрались потолковать, как спастись от этой гибели: свои обязанности помогать страждущим они исполнили, имеют право подумать и о самих себе. Они говорят: чума свирепствует лишь там, где большое скопление людей. Уедем в сельскую местность, где чистый воздух, и останемся живы и здоровы. Так и делают. И остаются живы и здоровы.
И раньше того, с тех пор как мы имеем исторические сведения о греках, у этого народа были уж правильные понятия о полезности чистого воздуха, о вредности испорченного. -- Описание чумы во Флоренции у Боккачио -- подражание рассказу Тукидида о чуме в Афинах, бывшей за 430 лет до начала нашего летоисчисления. Тукидид совершенно правильно объясняет, почему она свирепствовала в Афинах с такой ужасной силой: Афинская область -- Аттика -- подверглась нашествию неприятельского войска; сельские жители сбежались в Афины -- город, обведенный стенами. Столпление народа было чрезмерное; оттого-то чума и разыгралась очень сильно (Оговорюсь, я употребляю об этих обеих эпидемиях слово "чума" в разговорном смысле; пусть твой медик не вообразит, что мне неизвестны споры медиков о том, можно ли считать ту или другую из этих зараз "чумою" в смысле медицинского термина.)
Итак, новость, открытая нашими современниками, что чистый воздух полезен, испорченный -- вреден, очень хороша; по она всегда была известна всем рассудительным людям, во г уж более 2000 лет по крайней мере.
Справедливо будет сказать лишь то, что со времени изобретения микроскопа и хороших методов химического анализа мы постепенно пополняем наши сведения о составе воздуха и о влиянии дурных примесей к нему все более и более точными подробностями; и кое-что из этой массы вновь приобретаемых знаний оказывается не бесполезным для развития наших гигиенических и медицинских соображений. Но основные понятия об этих вопросах остаются у нашей науки прежние, очень старые, потому что они верны, эти очень старые основные понятия: чистый воздух полезен, нечистый -- вреден.
Привожу важнейшие места из правильных, прекрасных фактических соображений, излагаемых автором статьи. Погрешности попадаются у него и в изложении фактов и, еще чаще, в мыслях об относительной важности этих фактов. Но как быть! Все мы -- люди; без ошибок никто из нас не может написать ни двух строк, не может сказать ни десятка слов И, например, на каждой странице этого письма найдется у меня сотня ошибок. У автора статьи, когда он говорит о вещах, хорошо известных ему и вообще хорошим медикам, а не пускается в широкие теории, далеко превосходящие широту специально медицинских сведений, -- у него, разумеется, вкрадывается в изложение гораздо меньшее число ошибок, чем сколько наделал бы я.
К этим ошибкам его, происходящим от случайных недосмотров или от мелких пробелов знания и не вредящим сущности мыслей, я, разумеется, не придираюсь. И, делая перевод, я имел правилом молча исправлять те из них, какие умел заметить в переводимых строках. Но -- как быть!-- и в этом не обошлось у меня без (недосмотров: раза два или три, забывшись, нарушил свое правило: оставил ошибочное выражение без поправки и сделал оговорку, что оно ошибочно.
Как быть!-- слабость человеческих способностей: и слабость внимания, и слабость соображения, и слабость памяти. Не мне нападать на других за эти недостатки. -- Я осуждаю автора статьи лишь за то, что ему остаются неизвестны две из самых коренных истин естествознания, чрезвычайно важные: источник жизни -- это теплота; и: человеческий организм -- организм экваториального климата. -- И вот я употребил ошибочное выражение: "ему неизвестны" они. -- Они известны ему. Он лишь не приобрел привычки прилагать их к делу. И опять я выразился ошибочно: не "он", -- он лишь ученик других, более сильных медиков; -- "они" достойны порицания, они, руководители научного движения, не позаботились сообразить, каковы необходимые выводы из тех основных истин.
Дальше листок перевода. Но он и следующие листки письма будут вложены мною в другой конверт. У меня все конверты однолотные. Чтобы не превысить должный вес, надобно класть в конверт лишь по пяти таких листков, какие нумерую я и из которых это -- пятый.
В переводе я везде отметил страницу и строку подлинника для удобства твоему доктору проверить перевод.
(Продолжение листков, вложенных в конверт, отмеченный словами "начало письма".)
Выписки из статьи "Учение о климатах" (Unsere Zeit, 1873, NoNo 18 и 22).
Страница 419, строка 4. "Каждый, кто возвращается под вечер с быстротою парового поезда из дальней полевой местности в атмосферу своего города, чувствует при вдыхании такую же разницу, как если после родниковой воды пить грязную. Городской воздух испорчен всякими испарениями и зловониями, засорен пылью и копотью; в одном месте застоялся неподвижно, душен; в другом -- студен, режет сквозным ветром.-- Там, среди природы, человек дышал и обонял с наслаждением; здесь, в городе, он рад бы не дышать и утратить чувство обоняния.
Еще хуже качество внутреннего воздуха жилищ. Он, в особенности зимою, не имеет в себе должной пропорции кислорода. И в нем находятся ядовитые газы. Он -- непригодная для дыхания смесь.
Потому-то у городских жителей бледные щеки: при недостаточном и дурном материале дыхания кровь формируется плохо и кровообращение происходит слабо. У детей в городе опухлые личики, увядший цвет кожи. И громадна смертность между ними от золотушного истощения сил.
Страница 421, строка 35. Города стоят на таких местах, где мены погоды из холодной в теплую, из теплой в холодную.
Страница 421, строка 35. Города стоят на таких местах, где выгодно им быть по расчетам денежной прибыли; вопрос о том, здоровая ли это местность, не принимается тут в расчет. И горожане живут среди пыли или в болоте. Еще до основания города воздух тут уж был дурной. Город еще больше испортил его. Между прочим, истребив растительность.
Страница 422, строка 17. Лес и луг постоянно снабжают воздух кислородом и очищают его (воздух) от вредных газов. Потому они служат местами укрепления сил для всех дышащих существ.
Страница 694, строка 4. Воздух свободного пространства -- наше природное "пастбище жизни", как называет его наш учитель (учитель медиков), старик Гиппократ. Воздух жилищ -- это дурная замена. В комнатах нам удобно. Но из-за этого мы не должны забывать, что жилища -- вредны. Инстинктивное чувство того, что они вредны, обнаруживается в наших детях их любовью убегать из комнат на двор, на улицу; обнаруживается в нас самих нашим влечением к прогулкам за город.
Страница 694, строка 22. Нездоровость воздуха наших жилищ увеличилась, когда вошло в употребление стекло для окон, чему теперь лет двести. Прежние окна, без стекол, были продушинами лучше нынешних форточек.
(Я замечу: в этом автор ошибается. Для Германии то было еще вреднее здоровью. Окна без стекол годятся лишь для Сицилии, для Египта).
Страница 695, строка 1. Что такое воздух, -- не говоря уж о воздухе в жилищах, -- даже и на улицах наших городов, хорошо поясняет Реклам сравнением храма на острове Филэ в Верхнем Египте с Лейпцигским театром. Там, через тысячи лет, мрамор еще сияет белизною и акварельные краски еще свежи. А в Лейпциге Аполлон над фронтоном театра, сначала сиявший, беломраморный, через пять лет уж превратился в трубочиста, и по всей наружности театра не осталось и следа первоначального белого цвета. Этот пример делает излишними подробности о том, какова пыль, каково зловоние наших (то есть- немецких) городов.
Как на улицах, внутри наших жилищ тоже пыль, пыль, пыль. Небогатые люди создают вихри пыли своими соломенными матрасами, своею одеждою, обувью, всем своим домашним скарбом. Богатые дают пыли и вместе с нею моли прикрытое, но через то еще более гибельное помещение в мягких подушках мебели, в толстых коврах, в богатых гардинах и обоях.
Страница 695, строка 42 (или снизу строка 8). Воздух двора и улицы, как бы ни был дурен, все-таки сохраняет в себе нормальную пропорцию кислорода. А замкнутый воздух жилищ теряет часть кислорода, и она заменяется в нем углекислотою (я прибавлю, автор забывает другие газы, еще более вредные: окись углерода и сероводород). Дыхание наполняет комнату избытком вредных веществ, извергаемых нашими легкими. Зонде-репер говорит: дышать комнатным воздухом то же самое, что пить воду из таза, в котором вымыты ноги.
Страница 696, строка 26. Словом сказать: наше жилище -- воздушная помойная яма в строжайшем смысле слова.
Страница 697, строка 7. Зимою наша жизнь -- плен в помойной яме.
Страница 702, строка 37. В Магдебурге, во время холеры, были сломаны слишком грязные дома, бывшие гнездами болезни, и, пока построятся новые жилища, была устроена целая колония из палаток для помещения людей, оставшихся без квартиры. Сначала эти люди переселялись в палатки очень неохотно. Но когда квартиры для них были готовы, пришлось выселять их из палаток насильно: так хороша для здоровья им оказалась жизнь на чистом воздухе.
Страница 705, строка 1. Большая часть ревматизмов и почти все болезни кашля происходят от вредного влияния комнатного воздуха (Дальше, строка 15.) От ревматизма нельзя избавиться никакими кашне, никакими теплыми одеждами и одеялами, никакими мазями и пластырями, никакими паровыми банями. Он изгоняется лишь очищением крови от порчи, производимой комнатным воздухом (то есть он исцеляется лишь чистым воздухом).
Ты прочла листок перевода?-- Для тебя, конечно, ясно: эти совершенно справедливые мысли автора статьи не оставляют ни малейшей возможности подвергать сомнению необходимость вывода, что --
Зима в Германии так вредна здоровью, что и люди, совершенно здоровые, при самом крепком сложении, выносят ее не без тяжелого урона благосостоянию своего организма.
А что следует из этого относительно людей, здоровье которых расстроено?
Для тебя, мой милый друг, выводы ясны.
Но твоему медику, быть может, нужна головоломная терминология?-- Прошу у него извинения, если думаю это о нем напрасно. Но обиды ему тут нет: я лишь предполагаю в нем обыкновенную слабость специалистов: "кто не умеет коверкать себе язык ужаснее, чем в состоянии мы сами, того мы не можем удо-стоивать своего внимания".
Впрочем, я надеюсь, твой медик знает, что я когда-то немножко знал по-гречески, и предположит, что я могу еще выковывать двадцатиаршинные варварско-греческие слова в наилучшем совершенстве ужасающей глубокомыслием и ученостью бестолковости. Потому позволю себе не прибегать к этому средству убеждения: авось, твой медик поверит, что я пишу по-человечески лишь оттого, что не люблю педантства, а не по недостатку уменья выражаться на языке педантов.
Немецкая зима менее продолжительна и холодна, чем русская. На крайнем юге России, в Севастополе, зима жесточе, нежели в большей части местностей Средней Германии.
Немецкая зима дозволяет ли человеку долго оставаться на открытом воздухе в комнатном платье?
Под комнатным платьем надобно понимать: белье, -- закрывающее организм лишь в один ряд ткани; и, -- посверх его, у женщины шелковое или барежевое или ситцевое платье; у мужчины -- верхнюю пару из самой легкой ткани.
Шерстяная ткань, посверх белья, это уж не комнатное платье с медицинской точки зрения. Если шерстяная ткань, она должна быть на организме лишь одна; и не толста; лишь тогда это будет комнатное платье в медицинском смысле. Это не в наших обычаях.
Итак: в декабре, сколько минут возможно в Германии оставаться на открытом воздухе в комнатном платье?
Тяжелое платье, -- более теплое, чем то комнатное, как действует на организм?
В нем самом (в платье) осаждается испарина. Между ним и телом образуется неподвижная густая атмосфера тумана из испарины. Чтобы пройти через платье, защищающее от холода,-- то есть мало проницаемое для воздуха, даже когда оно сухо, -- когда оно не на теле, -- а когда на теле, то быстро делающееся сплошным непроницаемым для воздуха покровом через залепление всех скважин жидкостью (осадком испарины), -- чтобы прорваться через это платье, какой степени напряжения должны достигнуть газы испарины?
Каков химический состав пота?
При самом вылетании из пор кожи испарина лишь продукт, не пригодный более для организма; но в этом продукте есть ингредиэнты, быстро подвергающиеся на воздухе химическим переменам; каков результат некоторых из этих перемен? Не возникновение ли веществ положительно ядовитых?
Эти ядовитые газы не диффундируются ли обратно в организм при трудности проникнуть сквозь одежду?
Итак:
Быть на открытом воздухе в холодное время -- это безвредно или даже полезно для груди, избавляющейся на эти часы от дыхания комнатным воздухом. Но для всей той поверхности организма, которая закрыта одеждою, это вредно. Когда подвергается вреду вся поверхность тела, кроме лица да разве кистей рук, если мы без перчаток, -- конечно, подвергается вреду жизненный процесс.
Я не знаю: меньше ли этот вред, чем то облегчение, которое получается грудью от дыхания воздухом не столь дурным, как комнатный. Я полагаю, пропорция тут различна, смотря по степени холода. Я не знаю, при скольких градусах ниже нуля, -- или, быть может, и выше нуля, в сумме получается: сидеть безвыходно в комнате для здорового человека обыкновенного телосложения менее вредно, чем быть на открытом воздухе. Я не знаю этой термометрической границы. Я полагаю, медицина еще и не пробовала определять ее. Я полагаю, медики имеют об этом вопросе лишь те смутные мысли, какие высказываются моряками, зимовавшими в полярных широтах. И мне кажется, что отзывы этих моряков сбивчивы. Мне кажется, некоторым из них воображалось, будто они не терпели вреда, проводя даже и по нескольку дней на открытом воздухе при 35 и при 40 градусах Цельсия. Конечно, такие ощущения -- иллюзия. Но -- чего нельзя ждать!-- пожалуй, медики принимают эту иллюзию за факт. -- Я полагаю, что при 10 градусах ниже нуля по Цельсию уж меньше вреда от комнатного воздуха (предполагается обыкновенный дом, а не корабельная каюта), -- меньше вреда от него, чем от воздуха открытого пространства. Я расположен думать, что и при 2 или 3 градусах выше нуля долго быть на открытом воздухе уж вредно.
Кроме ядовитого действия газов испарины надобно принимать в соображение и другие вредные результаты холода; например: надобность в добавочном количестве пищи на покрытие прибавочного расходования теплоты тела. Это прибавочное количество пищи равнозначительно сокращению жизни. Я надеюсь, это ясно хорошему медику.
Пора кончать письмо. Доскажу мои мысли кратко:
Холод запирает нас в комнатах; то есть в воздухе ядовитом.
Независимо от соображений этого порядка идей, известного автору статьи, есть другая точка зрения:
Воздух открытого пространства на самых лучших местностях данной географической широты -- чем ближе к экватору данная широта, тем чище, а чем дальше от экватора, тем хуже. Это очевидно из разниц его прозрачности. Тут дело не в том, что днем мы видим отдаленные предметы тем яснее, чем ближе мы к экватору; относительно дня могут, пожалуй (хоть и напрасно), ссылаться на большую высоту пути солнца. Но и ночью такая же разница: в Германии в самую чистую ночь звезды гораздо бледнее, чем в Средней Италии. Но и в Южной Италии, -- кажется, даже еще и в Египте, свет звезд все еще мерцающий, как и в Германии. Под экватором звезды светят ровно, без мерцания. Или другая мерка: в Германии планета Венера никогда не производит тени. В Южной Италии она уж дает тень, как в Германии луна. А под экватором при свете ее можно иногда (то есть каждый раз, когда она в квадранте), в фазисе, соответствующем четверти луны, читать и писать, как в Италии при свете луны.
Пора кончать письмо. Брошу и этот разряд мыслей. Спешу сказать хоть несколько слов о некоторых местах статьи Поля Нимейера.
Он требует, чтобы больные проводили весь день на открытом воздухе и спали с раскрытыми окнами. -- Правда. Так должно. Но сколько недель в году возможно это в Германии?
Он требует, чтобы больные жили в зимних садах. Это могло бы быть довольно сносною заменою южного климата. Но лишь когда эти сады были бы построены гораздо обширнее и выше Кристального Дворца (близ Лондона). С медицинской точки зрения, даже и этот колоссальный зимний сад слишком тесен. А и он -- лишь один на свете.
Само собою разумеется, что глупая теория о безвредности холода остается в результате совершенно оплевана самим же ее партизаном. Он советует всем больным немцам ехать или в Италию, или, лучше, в Египет.
Честные, благородные люди он и товарищи и учители его по науке.
Мне жаль, что я должен был порицать их.
И я был бы рад думать, что я оклеветал их, взводя на них небывальщину, будто бы они считают холод не вредным.
Быть может, они и в самом деле болтают этот вздор лишь по слабости человеческой увлекаться красноречием до забвения о смысле произносимых слов.
Целую тебя, мой милый друг. Будь здоровенькая. Твой Н. Ч.
Ты знаешь вперед, что будет в этом письме: то же самое, что в прежних. Да. Знаю и я, что надоел тебе повторением все одного и того же. Но буду твердить мою неотступную просьбу, пока ты согласишься исполнить ее: позаботься о твоем здоровье, как должно; решись ехать на зиму в Южную Италию.
Я не занимался и не хочу и, по моему отвращению от анатомии, от природы (неспособен заниматься медициною. В моих медицинских рассуждениях с тобою я беспрестанно делаю ошибки, в этом не может (быть ни малейшего сомнения у меня. Так. Но мои ошибки относятся лишь к мелочам; до сущности дела они не могут относиться, потому что она несравненно выше и проще собственно того, что принадлежит медицине, как специальной науке. Это широкая истина, это один из самых верховных законов жизни человеческого организма и даже не одного только человеческого организма, но и всех тех организмов, которые, подобно человеческому, могут естественным образом, без помощи искусственных приспособлений и охранений, жить лишь в теплом воздухе: холод вреден всем им по самому свойству их природы.
Погрузившись в многосложную путаницу технических вопросов, специалисты подвергаются опасности забывать о простых, коренных истинах науки, более широких, чем данная специальность. Это не о медиках только, это обо всяких специалистах. История науки -- это почти непрерывный ряд узких взглядов, односторонних теорий, выдумывавшихся и принимавшихся специалистами (И опровергнутых здравым смыслом общества, руководимого людьми -- иной раз и специалистами, но чаще простыми неглупыми людьми, по какому-нибудь случаю заинтересовавшимися вопросом о сообразности каких-нибудь выводов какой-нибудь теории с общеизвестными фактами и с правилами здравого мышления. -- Франция, Германия, Англия уж давно стали передовыми странами. Самолюбие тех наций отразилось на их специалистах. И во всех специальностях изобретены учеными тех наций теории в пользу их соотечественников и всего принадлежащего их соотечественникам. Так явилась общая всем трем нациям теория о превосходстве климата их стран,-- всех трех вместе над климатами всех других стран, -- и климата каждой из трех над климатами двух остальных. Общая формула этой теории такова: лишь в Западной Европе на север от Пиренеев и Альпов природа благоприятствует высшему развитию человеческой жизни. У каждой из трех наций есть своя особенная прибавка к этому, -- в таком вкусе:
(французская прибавка). Вообще, да; но к северу от Франции климат делает людей тяжелыми, неуклюжими; а на восток от Франции, -- тоже. Потому англичане и немцы, конечно, лучше других народов, но сравнительно с французами они плоховаты. Люди в высшем смысле слова только французы; немцы и англичане полулюди, полускоты; об остальных народах и толковать нечего: они все скоты, а не люди.
(немецкая прибавка). Об англичанах сходно с французским рассуждением. О французах: "на юго-запад от Германии климат делает людей пустоголовыми, ветреными. Потому французы тоже полу скоты подобно англичанам. Люди в истинном смысле олова -- только немцы.
(английская прибавка). Климат Франции--как в немецком рассуждении. Климат Германии -- как во французском. Вывод точно в таком же вкусе, как у немцев о себе, у французов о себе. Процедура простая: "мы -- лучше всех". Кто "мы"--это все равно: "мы", -- то, разумеется: "мы -- лучше всех".
Не все немецкие, французские, английские ученые рассуждают по этому рецепту. Исключения есть. Но масса ученых в каждой стране рассуждает именно так. Она лишь перекладывает на ученый лад невежественный говор своего национального самолюбия.
Делается это без размышлений, как мычит корова, и отвечает ей мычаньем ее сестрица или дочка, другая корова.
Но во всех трех странах общая нота мычанья одна и та же: на север от Пиренеев и Альп самые лучшие в свете страны, населенные самыми лучшими из людей.
Нельзя слишком строго порицать их за эту теорию. Они действительно лучше испанцев, итальянцев, отставших от исторического движения под гнетом своих несчастий: испанцев погубила чрезвычайно долгая война с завоевавшими их страну африканцами; пока шла война, они занимались чем было неизбежно: войною; кончилась война, они остались непривычными ни к чему, кроме войны, и пали, изнуренные усилиями одолеть всех остальных европейцев: они хотели завоевать Италию, Германию, Францию, Англию. Успели завоевать Италию, -- но французы и англичане забили их, раздраженные ими. Это произошло в XVI и XVII столетиях. От тогдашнего изнурения испанцы еще не успели оправиться; едва, едва лишь начинают оправляться. -- Впрочем, по их мнению, самые лучшие люди -- это они; только их переделка общей глупости никому не занимательна, кроме них; потому что они уж через меру плохи.
То же и об итальянцах. Они, по их мнению, тоже -- самый первый народ в целом свете. Но тоже так плохи, что никому, кроме них самих, не любопытно вслушиваться в их умную речь о своих достоинствах. Они отстали от исторического движения почти так же далеко, как испанцы, хоть прежде были много, много впереди французов, немцев, англичан. Их судьба стала слишком тяжела очень давно: все грабители, какие бывали кругом них, с наибольшею охотою шли грабить именно их, потому что они были богаче всех. Пока ходили грабить их лишь немцы с французами, или лишь немцы с испанцами, они еще успевали отбиваться. Но когда все те три врага стали непрерывно, все трое, терзать Италию, изнемогла она. Это произошло в первой половине XVI столетия. Триста лет оставалась Италия, (непрерывно все вновь терзаемая, изнемогшею. И оправляться только еще начинает.
Испанцы по природным дарованиям не хуже немцев, или англичан, или французов. Это мое мнение. И мнение всех беспристрастных людей. Но число таких людей ни в какой стране не велико. И большинство ученых трех передовых стран смотрят на испанцев свысока. Об итальянцах не отваживаются они судить так: более полуторы тысячи лет (со времен, более ранних, чем начало нашего летоисчисления, до времен более поздних, чем реформация, -- до начала или даже до половины XVII столетия) итальянцы были учители и немцев, и англичан, и даже французов, хоть французы под конец тех долгих веков, -- с XIV или XV столетия,-- были уж образованнее немцев и англичан. -- Итак, нельзя говорить этим нациям, что итальянское племя ниже их собственного. Но они придумали вместо этой невозможности иную глупость: итальянцы отжили свое время. Пока живет какой-нибудь народ, он не отжил своего времени. И пока он будет жить, он будет жить. А как он будет жить, зависит от обстоятельств.
Теперь, повидимому, ход истории таков, что будут все получше и получше жить -- и испанцы, и итальянцы.
О русских, это несомненно, на долгие столетия вперед. Мы настолько сильны, что ни с запада, ни с юга или востока не может нахлынуть на Россию орда, которая подавила бы нас, как подавили в старину монголы, или по нашему названию, татары (орда Бату-Хана, отдел орды Джингиз-Хана).
Нам впереди на много столетий обеспечена счастливая доля делаться самим и устраивать свою жизнь все получше и получше. Повидимому, будут поправляться и испанцы, и итальянцы.
Но теперь пока все три эти нации -- наша, испанская, итальянская-- действительно, менее хороши, чем те три, передовые. И в пошлом самохвальстве французов, немцев, англичан есть маленькая доля правды. -- Надобно, впрочем, прибавить, что англичане, не имея в своем непосредственном соседстве ни нас, ни испанцев, или итальянцев, судят о наших трех нациях менее глупо, чем французы о двух из этих наций, соседних с Франциею; -- и, подобно тому, не имея своими соседями нас, французы судят о нас менее глупо, чем немцы. Вещь натуральная: к дальним легко быть "справедливыми.
И вот я кончил -- изложение ли истории разных европейских наций?-- нет, не о том шла речь; я кончил -- разбор о медицинской теории, утверждающей, что холод не вреден. Всем естественным наукам и всего более самой медицине эта теория противоречит. Но медицина разрабатывается по преимуществу трудами медиков передовых наций: немецкой, французской, английской (североамериканцы в научной деятельности еще остаются под влиянием англичан. Строить железные дороги или мосты они уж умеют сами не хуже других; но собственно научная деятельность у них еще слишком не обширна, и их ученые еще как будто лишь маленькая колония английских ученых. Это даже и в юридических вещах, которые труднее поддаются чужому влиянию, нежели, например, медицинская).
Итак: медицину разрабатывают люди таких стран, где много холода; как же не будет медицина защищать и даже превозносить холод?-- Что за важность, противоречие всех медицинских фактов этой похвале? факты остаются без внимания, и потому противоречия с их стороны нет.
Возвращаюсь к тому, с чего начал: в моих медицинских рассуждениях неизбежны бесчисленные ошибки. Я охотно отказываюсь от всякой своей мысли о собственно медицинских подробностях вопроса. Но сущность вопроса -- не специальная медицинская. Так я охотно признаю неизмеримое превосходство всякой кухарки надо мною во (всяких вопросах кухонного искусства: -- я не знаю его и не могу знать его, потому что для меня тяжело видеть не только красное сырое мясо, но и мясо рыбы, сохраняющей свой натуральный вид. Мне жалко, почти стыдно. Ты помнишь, всегда я ел за обедом очень мало. Ты помнишь, я наедался досыта всегда не за обедом, а раньше или после, -- наедался хлебом. Мне неприятно есть мясо. И это было у меня с детства. Я не говорю, что мое чувство хорошо. Но таково оно от природы. А потому нет на свете человека, менее чем я знающего кухонное искусство. Так. Но готовый уступить всякой кухарке во всяком кухонном вопросе, я скажу однако: если бы кто вздумал утверждать, что пища не нужна человеку или что человек может питаться глиною, песком, кирпичами,-- то я, конечно, разбил бы в пух такого мыслителя, будь он какой угодно ученый и искусный повар. Это уж не кухонный вопрос. -- Так и с моим спором против мысли, будто бы холод не вреден человеку. Это не медицинский вопрос. И в нем я сильнее всякого медика, потому что если медик думает об этом не одинаково со мною, то лишь потому, что не понимает дела.
Я изложил, в чем дело. Мнение о безвредности холода -- искажение всех научных данных, или, проще, полное забвение о них под влиянием национальной амбиции немцев, французов, англичан; у нас под влиянием, главным образом, немецкого видоизменения этой общей всем тем трем нациям амбиции.
Само собою разумеется, ни в Англии, ни во Франции, ни в Германии огромное большинство медиков не знает происхождения теории, о которой я говорю. Само собою разумеется, они предобросовестно воображают, будто она основана на чем-то медицинском. Но это обыкновенная судьба специалистов: все им известно, кроме основных законов их специальности. Эти законы берутся на веру из ходящих мнений. Справедливо ходячее мнение -- специальность основывается на истине; ложно оно, то она основывается на вздоре.
Надоел я тебе, мой милый дружок. Но это не помешало бы мне продолжать. Я продолжал бы свое надоедание, если бы не было уж пора отдать письмо на почту.
Я хотел написать детям. Нет, уж не успею. Отложу до другого раза. Целую их. -- Успею написать им строки по две, по три.
Разумеется, я совершенно здоров. Живу очень хорошо.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Умоляю тебя: послушайся же меня, решись проводить всякую зиму в Южной Италии.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая, и все будет прекрасно. Твой Н. Ч.
Я получил книги, посланные тобою мне: "Жизнь Белинского", "Русская история в жизнеописаниях", 6 выпусков; "Землевладение и земледелие" князя Васильчикова, 2 тома. От всей души благодарю тебя за каждую из них.
За третью из них в особенности много благодарен тебе, потому что присылка ее -- дело заботливости твоей выбрать книгу именно по моему вкусу. Так. Но прости за невежливую прибавку: это очень давний мой вкус, и давно он прошел у меня. Эти предметы перестали занимать меня. Я увидел, что они мелочны. Важность (не в этих специальностях, а в общем характере обычаев. У дикарей, как ни устраивай какую-нибудь сторону быта, быт будет все-таки плохой. У народов, желающих жить, как живут люди, а не дикие животные, всякий частный недостаток бытового устройства исправляется без больших хлопот собственно о его исправлении. Итак: все сводится к вопросам не материального, а нравственного порядка.
Не подумай, что я не хвалю книгу князя Васильчикова. Она прекрасна. И автор ее -- человек истинно благородной души. Но предмет книги не занимателен для меня.
К истории я не охладел. И мое мнение о тех двух других книгах совершенно одинаково с твоим.
Жму твою руку, мой милый друг.
Прости меня за то, что не успел написать тебе. Я начинал раза три или больше, -- дней пять или шесть писал; но -- выходило так длинно и скучно, что я бросил те листы. Что за охота мучить тебя диссертациями о греках и римлянах?-- И без того они, я полагаю, надоели тебе. Жаль, что всю молодежь учат их языкам, которым должны учиться лишь немногие специалисты, как учатся санскритскому или еврейскому. Языки эти (латинский и греческий) лишь внушают отвращение к народам, говорившим ими. А народы эти достойны любви. Особенно греки. Писать ли тебе о них? Или, в самом деле, тебе опротивели они из-за пустого мучения над их ненужными этимологиями, синтаксисами и словарями?-- Я долго ненавидел и греков и римлян, понявши, сколько времени понапрасну ушло у меня на эти ненужные знания.
Готовлюсь праздновать день твоего ангела в уверенности, что ты исполнишь мою неотступную просьбу, отправишься на зимнюю половину года в Южную Италию, или, еще лучше, на южный берег Сицилии, или в Андалузию.
Много раз я излагал, насколько умею, подробные доказательства необходимости теплого климата для хорошего, прочного восстановления твоего здоровья. Конечно, я делал при этом очень много ошибок в мелочных подробностях. Невозможно без того: я нисколько не интересовался никогда не только медициною, но и вообще естествознанием, как специальным предметом занятий, и у меня под руками нет справочных книг. Но мои ошибки могли быть лишь в мелочах. До сущности мыслей они не относятся. Предметы моих ученых занятий были очень далеки от естествознания, как особенного отдела науки. Но, по связи всех отделов науки между собою, мне для моих ученых занятий необходимо было иметь отчетливое знание об основных законах и важнейших фактах Noсех отделов науки. Потому, что касается основных законов и важнейших фактов естествознания, они известны мне в такой степени, что мои сведения о них не менее ясны, чем у кого бы то ни было из ученых, специально занимающихся каким бы то ни было отделом естествознания. И если кто из специалистов стал бы спорить со мною об этих основных законах и важнейших фактах, то он неизбежно был бы принужден признаться, что в чем расходился с моими понятиями, в том он ошибался. Двадцать лет тому назад лишь очень немного из натуралистов держались того способа понимать предметы естествознания, какого держался уж и тогда я. Теперь этот способ понимания признан всеми хорошими натуралистами за единственный правильный. И если кто из них по какому-нибудь важному вопросу еще был бы расположен думать ие так, как велит логика и думают великие ученые, мысли которых хорошо изучены мною, это значило бы только, что тот натуралист еще не доучился. -- Перехожу к сущности моих мыслей:
Холод вреден здоровью. Сырость вредна здоровью. Комнатный воздух всегда менее хорош, чем воздух открытого пространства. Теплота от печей -- теплота дурного качества. Хороша лишь теплота от солнца. Одежда тем менее вредна здоровью, чем она просторнее и легче. Всякая плотная, тяжелая (теплая) одежда очень вредна здоровью.
Пока силы здоровья крепки, человек без заметного расстройства здоровью переносит вредные влияния холодного, сырого, нечистого воздуха, тяжелой одежды и т. д., подобно тому как без заметного расстройства здоровья такой человек ест гнилую пищу, может пьянствовать, может пить настойку из ядовитого мухомора, может курить опиум, -- и мало ли какому вреду подвергать себя без заметного расстройства здоровья? Но эта кажущаяся безвредность вредных вещей здоровому человеку лишь кажущаяся. Наука доказывает, что на деле это не так, что эти вещи не безвредны и самому здоровому человеку. Например: если бы пьяница, остающийся здоровым, не пьянствовал, то он был бы более здоров. То же и о гнилой пище, и обо всем вредном. Никому из людей оно не безвредно. От него уменьшается здоровье.
Но пока достает силы, пьяница переносит вред пьянства и т. д. То есть, переводя тот же способ рассуждения на вредное влияние холода, сырости и т. п., получаем:
Пока человек крепок здоровьем, он может выносить холод и т. п.
А когда здоровье ослабело?-- Надобно устранить вредные вещи.
То есть: например, пьяница, если стал болен, должен ли перестать пьянствовать?-- Кажется, да.
Кто ел гнилую пищу, должен ли, если стал болен, отказаться от нее и пользоваться исключительно свежею пищею?-- Да, это, кажется, необходимо для восстановления его сил.
То же ли и обо всяком другом вопросе подобного характера.
Если кому из медиков не понятно, каков необходимый ответ, медику этому надобно поучиться, -- и он поймет, что:
при всяком продолжительном расстройстве здоровья полезно переезжать из страны, где осень, зима, начало весны -- холодны, в такую страну, где холода нет, чтобы человек мог:
проводить много времени на открытом воздухе; жить в комнатах без печей, с постоянно раскрытыми окнами, и иметь на себе лишь самую легкую одежду.
Надоел я тебе, мой милый друг, повторением все одного и того же. Но, умоляю тебя, исполни мою просьбу, отправляйся на зимнюю половину года в теплый климат. Крым, даже самые южные места нашего Закавказья имеют зиму все-таки недостаточно теплую. Ближе Южной Италии нет страны, достаточно теплой.
Целую детей. Если успею, напишу по нескольку строк им. Не успею, то прошу их простить меня.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая голубочка.
Будь здоровенькая, и все будет прекрасно.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. Денег у меня много. Всяких вещей, какие нужны для удобства жизни, тоже очень много,-- больше, нежели необходимо мне.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка, умоляя тебя, исполни мою просьбу, отправляйся в теплый климат. Твой Н. Ч.
В прежних моих письмах к тебе были у меня дурные суждения о твоих бывших профессорах, на которых я досадовал за их педантство. Вероятно, я огорчил тебя этими суровыми словами о людях, повидимому, пользовавшихся твоим уважением. Прости меня, мой друг.
Прости и за всякие другие неприятные вещи, какие могли,-- по моему неуменью сообразить, что они могут огорчать тебя, -- попадаться в моих письмах к тебе.
Математики я не знаю. Если прежде писал тебе о ней, то лишь для смеха себе самому над собою и для забавы тебе. Хочешь, буду сколько угодно потешать тебя своими восхитительными математическими трудами. У меня в голове много их. Но не для смеха я не в состоянии трудиться на пользу математики. А кроме нее, какие есть у тебя ученые пристрастия, не умею я догадаться. -- Впрочем, если тебя интересуют исключительно те отделы науки, которые уж поддались математическому анализу, то, разумеется, и ни о чем из интересного тебе в науке я не могу иметь удовлетворительных для тебя знаний. -- В таком случае надобно мне будет в письмах к тебе заниматься лишь житейскими рассуждениями о том, как идут твои дела по устройству твоей карьеры. И ты напишешь мне, как идут они.
Итак: прости меня за те огорчения, какие могли быть для тебя в моих письмах, и напиши, как устраиваются твои житейские дела.
Жму твою руку, мой друг. Твой Н. Ч.
Думал было я рассуждать с тобою о древней истории; думал было рассуждать об истории средних веков. Но сообразил: едва ли продолжают эти вещи оставаться наиболее интересными для тебя отделами истории. Ты говорил, что очень занимают тебя некоторые вопросы из истории средних веков. Так. Но то было писано тобою давно. Вероятно, тогда приходилось тебе заинтересовываться ими по порядку твоих гимназических занятий. А теперь по тому же порядку, вероятно, привлекли твое внимание уж какие-нибудь другие предметы занятий. Какие именно?-- Я не знаю.
Если тоже по части всеобщей истории, то я гожусь быть собеседником твоим в ученом вкусе. И некоторыми другими из нравственных наук случалось мне заниматься.
Но естественными (науками я никогда не занимался. И если иногда толковал о них в письмах к тебе или твоему брату, то лишь для того, чтобы ознакомить Вас с моими понятиями о науке вообще, а никак не для того, чтобы рассуждать собственно о естествознании, как о специальном отделе науки. Я хотел тогда лишь показать Вам, что хоть я и не согласен с некоторыми из мнений, введенных в моду некоторыми из нынешних натуралистов, то лишь по моей верности духу естествознания; я более верен основным истинам естествознания чем эти натуралисты, -- вот все, что хотел объяснить я Вам тогда. Я неизменно верен этим истинам естествознания. Но оно не предмет моих ученых занятий. Невозможно ж быть специалистом по всем специальностям вместе. Прошу тебя быть уверенным лишь в том, что в моих мнениях о вопросах истории ли, другой ли какой из наук, бывших предметами моих ученых занятий, не может быть ничего несогласного с истинами естествознания. Это на случай, если я в каком-нибудь из писем к тебе или к Саше приймусь попрежнему бранить и осмеивать каких-нибудь нынешних натуралистов: я всегда браню и осмеиваю их лишь за их неверность духу естествознания.
Итак: о чем из какой науки писать тебе?
Жму твою руку, мой друг. Твой Н. Ч.
Давно я не был ничему так рад, как твоему письму, и никому не был так благодарен, как тебе.
Всему, что ты пишешь о болезни Оленьки, я безусловно верю.
Я много раз писал Оленьке о надобности для нее жить в теплом климате. Я полагал, что ее медик не разделяет этого моего мнения. И в этом предположении я много нападал на этого медика.
Я вижу из твоего письма, что мое предположение было несправедливо. Если что-нибудь из моих нападок на медика Оленьки стало известно этому лицу, скажи, что я извиняюсь и прошу прощения.
Медик -- женщина, говоришь ты. Да, Суслова, писала мне Оленька уж и прежде. И всегда хвалила ее.
Я видел Суслову однажды; она была ребенок, лет пятнадцати, вероятно, не больше. Она тогда очень понравилась мне скромным и умным выражением лица.
Я знаю, что она медик очень хороший. Но я полагал, что она немножко последовательница теории о безвредности холода. Вот все, что я имел против нее. И ошибался, -- очень рад.
Болезнь Оленьки не была опасна. Я знал это. Но продолжительная болезнь изнуряет организм и т. д. и т. д. -- известно, что из того следует по физиологии. С этой точки зрения, очень расстраивала мои мысли болезнь Оленьки. И необходимость теплого климата остается все та же, хоть опасности не было ли, или не будет и вперед.
Ты говоришь: "главная причина болезни -- нравственная, а не физическая". Да. И главная помеха леченью -- нетерпеливый характер Оленьки. Разумеется, да.
Оленька прежде обижала твоего брата вспышками несправедливой досады; тоже и тебя, и даже Поленьку, которая как-то успевала получше всех вас ладить с нею. -- Это бывает, конечно, и теперь. Благодарю тебя и Поленьку и братьев за то, что вы терпеливо извиняете Оленьке все ее вспышки досады.
Ты говоришь: она без знания языка, без привычки к чужим обычаям соскучилась бы за границею. Да, если будет чувствовать себя больною или слабою силами. А если климат восстановит ее силу, то она умеет забавлять себя как маленькая резвая девочка.
Сущность всего дела о ее здоровье это моя непригодность зарабатывать деньги.
Но довольно писать на этот раз. Пора отправить письмо на почту.
Благодарю тебя. Целую твои руки.
Целую сестриц и братьев.
Дяденьке и тетеньке напиши, что они стали мне будто родные отец и мать. Благодари их и Вареньку за их добрую заботливость об Оленьке. Целую руки у тетеньки и дяденьки и у Вареньки.
Целую тебя.
Будь здорова. Твой Н. Ч.
Милый мой дружочек Оленька,
Очень порадовала ты меня известиями, что твое здоровье поправилось.
Теперь перестану надоедать тебе моими, полными ошибок, медицинскими рассуждениями.
Ты знаешь, весною здесь почти невозможен проезд по дорогам, и это тянется очень много недель. Потому почта долго не приходила; а пришедши, спешит отправиться назад в Якутск, потому что по летней дороге, при всей торопливости, не скоро доберется до Якутска.
И я едва ли успею написать тебе в этот раз больше одной страницы. И, вероятно, не успею написать детям.
Я получил твои письма от 19 февраля, от 16, от 20 и от 27 марта, от 16 и от 29 апреля, и от 4 мая; получил и приписки детей к этим письмам.
Я здоров, как нельзя лучше и желать. Живу очень хорошо.
Да, пора отдать письмо на почту.
Радуюсь, моя милая голубочка, что твое здоровье стало недурно. Но заботься, чтоб оно оставалось хорошо.
Целую детей. Пусть простят, что не пишу им.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и все будет прекрасно.
Тысячи и тысячи раз обнимаю и целую тебя, моя радость. Твой Н. Ч.
Милый мой дружочек Оленька.
Казак, случайно и неожиданно отправляемый в Якутск, должен так спешить, что я успею написать тебе лишь несколько слов.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. Заботься о твоем здоровье. Детей целую.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость, Лялечка.
Целую твои ножки. Будь здоровенькая. Твой Н. Ч.
Будьте так добры потрудитесь вытребовать у г. заведующего аптекой записку о том, имеются ли в аптеке какие-нибудь антискорбутные средства (то есть по-русски это будет: какие-нибудь лекарства от цынги), и если есть, то какие именно.
С истинным уважением имею честь быть
Ваш покорный слуга Н. Чернышевский.
5 августа 1877 г.
P. S. Эту мою записку Вы передадите г. исправнику для того, чтобы он оставил ее при деле.
Не помню, когда писано мое предыдущее письмо к тебе; но, кажется, прошло с той поры уж много времени. Потому, как обыкновенно делаю при случаях долгих интервалов между отправками почты отсюда, напишу тебе лишь несколько строк, чтобы скорее могло быть получено тобою новое мое уведомление, что мое здоровье остается попрежнему очень хорошо.
Нынешним летом я несколько раз купался в реке, хоть лето было не обильно теплотою. Это купанье в воде, очень прохладной, оказывалось безвредным для меня. В том я вижу доказательство, что мои силы крепки.
Да и вообще с той поры, как живу здесь, я ни на один день не имел ни малейшей, -- ни охоты, ни надобности, -- держать себя сколько-нибудь подобно больному. Я непрерывно чувствовал свое здоровье крепким.
Заботься ты о своем здоровье, моя милая голубочка: у меня только и мыслей, что все об одном и том же: каково-то твое здоровье?
Будь оно хорошо, и я буду совершенно счастлив.
Живу я очень комфортабельно. И денег у меня много.
Ни в каких вещах я не нуждаюсь: всего, что нужно, у меня изобильный запас.
Например: у меня три хорошие шубы. И все другое, нужное, у меня в таком же избытке.
Целую Сашу и Мишу.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая Лялечка.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и все будет прекрасно.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 13 мая, содержащее медицинские советы для меня, за лекарства и за медицинские книги, отправленные мне тобою одновременно с тем письмом. Ящик с лекарствами я уж получил. Книги получу, вероятно, со следующею почтою.
В ящике я нашел:
три бутылочки "сложной тинктуры хины", Tinctura chinae composita; -- и --
две баночки "бромисто-камфарных пилюль Клэна", Dragées au bromure de camphre du docteur Clin. -- Об этих пилюлях будет написано дальше; а сначала поговорю о той тинктуре.
Я стал принимать эту тинктуру с того же дня, как получил. И выпью все три бутылочки до конца. Итак, речь будет не о том, буду ли я пить ее: -- пью и выпью всю; -- речь лишь о том, много ли пользы принесет она мне. Я полагаю: очень мало.
Я нашел в той фармакологии, которую ты прислал мне прежде,-- именно, в Handbuch'e Posner'а и Simon'а, 4 издание, 1862 года -- я нашел в ней "сложную тинктуру хины". Tinctura chinae composita seu Elixir roborans whyttii. Конечно, это та самая тинктура, которую прислал ты.
Вот состав ее:
3 доли (по весу) хинной коры
1 доля померанцевой коры
1 доля корня Генцианы и, приблизительно, тоже одна доля корицы (по расчету выходит немножко меньше корицы, чем одна доля; но это неважно).
В тинктуру переходят, разумеется, лишь растворимые части этих ингредиэнтов; пусть вес этих частей не идет в счет веса тинктуры; буду считать лишь энергию их.
Эти ингредиэнты растворены в: 8 частях воды и
16 частях спирта
итого 24 доли веса
Те шесть долей вовсе не ввожу в состав делителя: надобно бы делить больше чем на 24 (всех долей будет: 34 -- 1 + 1 + 1 + 8 + 16 = 30). Ты видишь: от слишком большой пропорции уменьшения делителя сила действия каждого ингредиэнта тинктуры будет выходить выше действительной пропорции. Но все равно: цифры, хоть и выше действительных, выходят ничтожны, ты увидишь: эта тинктура -- лекарство очень слабое.
Важнейший ингредиэнт его -- хинная корка. Сколько ее в унции тинктуры?-- 3 доли из 24 долей; то есть: одна драхма (ты помнишь: делитель больше чем 24; и, собственно говоря, хинной корки приходится меньше одной драхмы на унцию тинктуры. Но считаем целую драхму).
Сколько хинина и других алкалоидов содержит эта драхма?-- это дело случая: в ином куске хинной коры 8% алкалоидов, а в ином меньше чем 2 %, а в ином лишь неуловимая пропорция, -- то, что называется "лишь следы", -- нечто вроде 0,00001%.
Но будем считать, что все куски коры имели баснословно богатое содержание алкалоидов; это будет 10%. Итак, количество алкалоидов в одной драхме коры, или в одной унции тинктуры, будет равно 6 гранам.
Какими дозами принимается тинктура?
"Два раза в день, именно после обеда и после ужина, по 25 капель".
Капля тинктуры считается за половину грана (та фармакология, страница 523). Итак, 50 капель = 25 гранов.
Итак, принимание одной унции = 8 драхм = 480 гранов растягивается на 19 дней.
Сколько же алкалоидов приходится на день?-- по маленькой доле грана в сутки. Хинин сильнее остальных алкалоидов хины. Но пусть будет все равно: будем считать всю массу их за хинин.
Считая в унции 6 гранов алкалоидов, будет меньше, чем 1/3 грана в сутки.
А на самом деле, вероятно, меньше 1/5 доли, быть может 1/10 доля грана.
Остальные ингредиэнты все вместе составляют лишь количество, равное количеству хинной корки.
Все три эти ингредиэнта -- корица, померанцевая корка и корень Генцианы -- принадлежат к разряду веществ гораздо менее энергичных, чем хина.
Сила действия всех, взятых вместе, незначительна перед энергией) равного сумме их веса хины.
Конечно, и они оказывают некоторое действие при употреблении этой тинктуры; но собственно лекарственная сторона этого их действия по ничтожности их суточных доз так мала, что ее вовсе не стоит брать в соображение. Больше важности имеют они в том смысле, что заглушают вкус хины. Если они вводятся в тинктуру с этою целью, они хорошо исполняют свою роль.
Но для кого нужно, чтобы вкус хины был заглушаем?-- Лишь для людей, которым вкус хины -- нестерпимая вещь. А я не чувствую ни малейшего отвращения от вкуса хины. Я могу есть хинный порошок все равно как сахар, -- крупинка за крупинкой.
У каждого организма есть свои вкусовые особенности. Хинин я ем без неудовольствия. Но, например, от корицы меня тошнит. Ее вкус в той тинктуре заглушён хинином, генцианою, померанцевою коркою. Потому я пью эту тинктуру как воду: капля за каплею и, вдобавок, облизываю остатки на ложке. Но будь слышен вкус корицы, со мною делалась бы рвота.
Возвращаюсь к единственному ингредиэнту тинктуры, могущему иметь сколько-нибудь важное лечебное действие при ничтожности тех доз, в каких принимается эта тинктура, -- возвращаюсь к хинину.
Я принимал по 10 гранов присланного тобою соляно-кислого хинина; принимал день за день, пока съел 12 драхм. Осталось у меня 4 драхмы. Я рассудил, что необходимо приберечь их на могущие быть случаи лихорадки. Потому и прекратил эту еду по 10 гранов. А будь у меня побольше в запасе, то продолжал бы есть. И, вероятно, мог бы съесть такими дозами хоть целый фунт, хоть два фунта, без всякого вредного последствия. Мой организм очень легко переносит хинин. Во все то время, как лечился такими дозами, я, разумеется, очень внимательно наблюдал, не тяжело ли это желудку или нервам. Нисколько.
Это хорошо было, что не было вреда. Но и пользы тоже никакой это леченье не принесло.
Итак: 12 драхм хинина, по 10 гранов в день, были съедены без пользы. Чего же ждать от этой тинктуры?-- Ровно ничего нельзя ждать. Сколько фунтов ее нужно взять, чтобы количество хинина в них равнялось 12 драхмам соляно-кислого хинина?-- фунтов 10 или 20?-- И эти дозы по 50 капель в день, что они значат перед теми 10 гранами?
Мой милый, дело просто и потому понятно мне, -- вероятно, и тебе, хоть мы не знаем медицины.
Против ревматизма, поддерживаемого климатом, никакие лекарства не помогут.
Впрочем, никакою опасностью моему здоровью мой ревматизм не грозит. Я соблюдаю всевозможную осторожность и умею заглушать боль от этой болезни. Полагаю, что удастся мне и не допускать болезнь развиваться. Потому бросим говорить о ней.
Буду пить тинктуру, и выпью (всю. И пусть это будет похвально.
Но вот что не похвально: я не буду принимать другое лекарство, присланное тобою. Не могу отважиться на употребление препаратов брома, пока не знаю, чем предотвращается или преодолевается параллельный "иодизму" "бромизм".
Весною прошлого года я пробовал принимать kalium bromatum. И должен был бросить лечиться им.
Чтоб эта история не показалась тебе страшнее, чем действительно была, -- а была она очень не страшна и нисколько не важна, -- я предварительно расскажу тебе о том, как заживают у меня самые ничтожные повреждения кожи порезом или обжогом.
Два года тому назад, ставивши молоко в печь, я немножко обжег руку, вершках в двух выше кисти. Мясо не было повреждено. Я обжег лишь кожу. Длина обжога была вершка полтора; ширина, в самом широком месте, гораздо меньше половины вершка. -- Итак, обжог был совершенно ничтожен?-- Да. И не потребовал ни малейшего лечения: через пять минут уж не чувствовал я и боли. И зажил обжог сам собою. Но заживал он -- целые три недели. Рана оставалась чиста; никакой склонности к тому, чтобы загноиться, она не обнаруживала. И заживала непрерывным, ровным, хорошим ходом. Только -- длилось это заживанье три недели, когда следовало бы ему совершиться -- дня в два, и то уж долго; -- следовало бы зажить в одни сутки.-- И месяцев четырнадцать оставалось заметно красное пятно на том месте. Так медленно достигала возродившаяся кожа нормальной плотности. Я понимаю это таким способом: состав крови у меня остается неиспорчен, насколько может он оставаться неиспорченным при ревматизме, зобе и скорбуте. Но кровь очень скудна пластическими элементами. Неиспорченность состава крови я вывожу из того, что обжог не гноился.
Других таких повреждений кожи, как от этого обжога, -- обжога ничтожного, -- я не имел в эти двенадцать лет. Я очень неловок; но я помню это, и я очень осторожен в движениях. Например, когда я режу хлеб, я веду нож очень тихо; и нож у меня тупой. Поэтому хоть я, когда режу хлеб, нередко поре-зываю себе руку, но это едва заметные глазу царапинки, не идущие даже и сквозь хотя бы только всей кожи. Это лишь чуть-чуть повреждается ее роговой слой. И все-таки эти почти незаметные царапинки берут на свое заживанье по нескольку дней, а краснота на том месте, если по своей величине может быть замечаема зрением вначале, то остается заметна две, три недели.
Не подумай, впрочем, что я чрезмерно слаб; нет; я слаб, это правда; но не очень слаб. Могу итти без отдыха часа полтора. Могу ли дальше?-- Не случалось пробовать. Но, вероятно, могу.-- Кстати: я пишу твоей маменьке, что в теплое время года гуляю весь день с утра до ночи. Это -- очень крупное преувеличение, имеющее своим оправданием необходимость успокаивать твою маменьку за мое здоровье. Я гуляю полчаса или час перед обедом и час или полтора после обеда; и в таком размере прогулки мои уж едва выносимая скука мне. Я терпеть не могу ни прогулок, ничего подобного. И тоже кстати: не вздумай соглашаться с медиками, которые, разумеется, скажут, что я должен иметь больше моциона, чем делаю. Моцион -- дело, полезное здоровью. Но чрезмерность насилия над своим характером приносила бы моему здоровью больше вреда, чем доставлялось бы пользы от увеличения моциона.
И начинаю повесть о своем лечении бромистым калием.
-----
-----
615
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
15 июня 1877. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
616
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[15 июня 1877.]
Милый мой дружочек Саша.
(Без подписи)
Милый мой друг Миша,
Целую тебя. Твой Н. Ч.
617
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 7 июля 1877.
Милый мой дружочек Оленька,
618
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
7 июля 1877.
Милый мой друг Саша,
619
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
7 июля 1877.
Милый мой друг Миша,
620
E. H. ПЫПИНОЙ
19 июля 1877 г.
Милая сестра Евгеньичка,
621
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 19 июля 1877.
622
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 1 августа 1877.
623
НЕИЗВЕСТНОМУ
Милостивый государь
Алексей Панкратьевич!
624
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 14 августа 1877.
Милый мой дружочек Оленька,
625
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Вилюйск. 14 августа 1877.
Милый мой друг Саша,