Письма 1877-1889 годов
б, это правда. Но я держу его в совершенном здоровье. Потому он и не нуждается, я полагаю, в каких [нибудь] подкрепляющих средствах, -- например, ни в спирте, ни в генциане и померанцевой корке, которые входят в состав той "сложной тинктуры хины".
Я не знаю и не имею желания знать, кто те медики, с которыми ты советуешься о моем лечении. По дельности их советов и по совершенной правильности их диагностических соображений я вижу: это медики превосходные. И для моего знания о них больше ничего не нужно. -- Но хоть они и превосходные медики, все-таки надобно же сказать:
наверное, никто из них никогда не лечил меня;
и, по всей вероятности, никто из них ни разу не видывал меня в глаза;
потому нимало не предосудительно для них, если они делают кое-какие ошибочные предположения об индивидуальных особенностях моего организма; такими ошибками я считаю: их опасение, что хинин и железо могут быть тяжелы для меня. Нет; я человек от природы слабосильный; и я уж старик; это правда; но по индивидуальным особенностям моего организма я могу безвредно пожирать самые сильные дозы хинина, -- и, вероятно, всяких других алкалоидов, -- и всяких железных препаратов. "Желудок у меня слабый". От природы, да; очень слабый. И уж старый. Стало быть, тем еще хуже. Но я никогда не имею нужды в лекарствах собственно для желудка. Я берегу свой желудок очень успешно. Он никогда не подвергается ни малейшему расстройству. И это очень легко мне соблюдать: я не имею ни малейшей склонности ни к гастрономии, ни к какому подобному вздору. И я всегда любил быть очень умеренным в еде.
Еще ошибка в суждениях тех медиков: "железо, может быть, слишком возбуждает его нервы". -- Я человек хилый от природы. Но тоже от природы: нервы у меня крепки, как у самого толстолобого медведя или слона. Расстроить их было бы трудно мне, если б я хоть весь мой век пьянствовал. Я никогда не испытывал головной боли. Это ощущение неизвестное мне. Когда я очень сильно угорал в бане, я чувствовал тяжесть в голове, но боли не чувствовал.
Какое же действие могут иметь на такие нервы железные препараты или хинин?-- Никакого. Или вот другой факт, тоже вроде незнакомства с ощущением головной боли: в первый раз, как случилось мне курить, это случилось так, что мне предложили крепкую сигару, полагая, что, как всякий в тогдашние мои лета, уж давно привык я курить. Я не сумел, или, вернее, не посмел отказаться; я подумал: "отказ примут за притворство и за обиду". Взял сигару и стал курить, -- и ровно ничего не чувствовал, будто давно привык курить крепкие сигары.
Но, -- наоборот: самое легкое вино тяжело действует на меня; не на иервы, -- нет, -- но на желудок, и уж через него на весь организм: нервы остаются спокойны, но весь организм ослабевает, занемогает. Так было лет двадцать пять тому назад, когда я, молодой человек, робкий, принимал иной раз предлагаемую мне рюмку, не смея обидеть отказом. Так ли было б и теперь, не знаю. Вероятно, так же или и хуже. А тогда от рюмки водки у меня иной раз ровно ничего не бывало, а иной раз, по два, по три дня бывали спазмы желудка. Но, быть может, я и сумею, если будет необходимо, постепенно приучить свой желудок к спирту. Да, полагаю: сумел бы. Но повторяю: не предвижу надобности в том.
Еще ошибка: "быть может, он иногда страдает бессонницею". -- Я ложусь спать вообще в два часа ночи. Как лягу, тотчас же сплю. Просыпаюсь в 11, в 12 часов. Снов не вижу. Стало быть, сплю крепко. Когда случится, увлекшись чтением, пропустить обычный срок и лечь спать, например, в 4 часа ночи, то четверть часа лежу прежде, чем засну; четверть часа, -- меньше этого нельзя и желать никому в случае подобного рода. Но, уснувши позднее, позднее и проснусь; просплю восемь или девять или десять часов, и просплю крепко.
Будь здоров, мой милый. Благодарю тебя за заботливость обо мне. Прошу верить: хоть я старик и от природы хил, и хоть теперь у меня есть и ревматизм, и зоб, и остаток скорбута, но все это нимало не представляет опасности для близкого будущего; что будет через несколько лет, того нельзя предвидеть и медику; но за близкое будущее я не опасаюсь, и можете не опасаться вы, мои милые: я еще поживу на свете.
И прибавить ли?-- Я жалею, что, поверив одному из навещавших меня медиков, вообразил, года три тому назад, будто бы мне нужно лечиться.
Надобности в том нет. И тогда не было.
Мои болезни вовсе не такие, чтобы необходимо было лечиться от них: достаточно было бы и того, что я живу, соблюдая требования гигиены и остерегаясь всяких случайностей, могущих содействовать развитию той или другой из моих болезней.
И эти болезни, -- хоть некоторые из них и мало уступают лекарствам, оставались бы, -- как остаются, -- не развивающимися, не представляющими опасности, -- оставались бы такими и без лекарств.
Верь этому.
И перестанем переписываться о моих болезнях: не важны они, и не стоит ни писать, ни думать о них. И прошу тебя: не присылай мне никаких лекарств.
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Целую ручки у Юлии Петровны, или, лучше, у Юленьки и обнимаю тебя.
Письмо мое от 16 января было к Саше, а не к тебе. Тебя я называю "Сашенька", а не "Саша", его "Сашенькою" никогда; всегда "Сашею". Я не хотел вызывать тебя на переписку со мною. Прибавка на адресе того письма значила только, что Иван Григорьевич не должен упоминать Оленьке об этом письме: там были такие выражения о состоянии ее здоровья, которые не годятся для передачи ей.
Но ты полагаешь, что я должен переписываться с тобою. Изволь, отвечаю тебе. И уж все равно, отвечаю и Евгеньичке.
Я получил с этою почтою два твои письма: от 12 апреля и от 14 мая. Во втором пишет мне и Евгеньичка. В ответе ей ты найдешь все мои мысли о здоровье Оленьки и о ее неровных и несправедливых отношениях к тебе. В ответе собственно тебе поговорю обо всем остальном, прочтенном мною в твоих письмах.
Ты был болен. Простуда или какой другой повод к твоей болезни -- лишь мелкая случайность, по которой проявилась болезнь. Причина твоей болезни -- изнурение твоих сил чрезмерною работою. Тяжело тебе содержать два семейства, свое и мое. Разумеется, в мыслях об этом самая важная сторона моих ДУМ.
Стал ли хоть Саша сам содержать себя? Он пишет, что получает 50 рублей в месяц. Мог бы содержать себя. Но, судя по его письмам, он еще ребенок. И я опасаюсь, что он тратит свой доход на ребяческий вздор.
Ты пишешь: "Саша желает сражаться с турками. Но военная администрация очень неохотно принимает просьбы желающих быть волонтерами". -- Она поступает разумно. Война -- дело серьезное. А волонтеры видят в ней забаву. Потому они лишь мешают, путают, портят. Они -- элемент безрассудства, не поддающегося дисциплине. Дисциплина--основание всему в хорошем войске. Без нее войско -- толпа, непригодная для войны.
Саше я ничего не пишу о его дикой фантазии быть волонтером. Отказано ему, или принят он, -- дело теперь уже решено; и поздно, напрасно было бы огорчать этого ребенка моими суждениями о нелепости его ребяческой затеи.
Быть волонтером -- это прихоть, простительная лишь в людях с богатым состоянием. А Саше следует думать лишь о том, чтобы зарабатывать себе кусок хлеба. В какую сумму рублей обошлась бы тебе его пустая забава, если она осуществилась?-- Как он не подумал о том, что не годится ему так прихотничать?
Верю тебе, что он неглупый юноша, с хорошим сердцем. Но он ребенок.
Изнуряет тебя чрезмерность работы. А я хоть постоянно работаю с утра до ночи, не чувствую усталости. Мое здоровье понемножку ослабевает. Но медленно. И работа не имеет ровно никакого вредного действия на него. Я бык, слабосильный от природы, и уж старый; но я работаю как бык: мне все равно, сколько времени работать без отдыха.
И когда бы можно было печатать, что я пишу, тебе можно было б отдыхать. Я пишу все романы и романы. Десятки их написаны мною. Пишу и рву. Беречь рукописи не нужно: остается в памяти все, что раз было написано. И как я услышу от тебя, что могу печатать, буду посылать листов по двадцати печатного счета в месяц.
Но когда это будет?
Ты пишешь: если бы я прислал тебе сборщик якутских сказок, вероятно, можно было бы напечатать. -- Я ни слова не знаю по-якутски. И в русском пересказе никогда не случалось мне слышать никакой якутской сказки. -- Я и прежде редко с кем здесь видался. Здешние люди добры, как везде добры люди; но они мало образованы. Потому я очень скучал беседами с ними. А теперь вот уж несколько месяцев я вовсе не вижусь "и с кем: сказал без церемоний этим добрякам, но невеждам, что я человек, не имеющий праздного времени, что я им бесполезен, они -- скучны мне, потому прошу их не бывать у меня и не ждать меня к себе; а встретимся на улице, то поздороваемся, и -- довольно того будет и для них и для меня.
Я лечусь по мере возможности. За то, что ты посылаешь мне лекарства, благодарю. За медицинские книги тоже. Советы медиков, передаваемые тобою или Сашею мне, я строго исполняю. Объяснения моих болезней, сообщенные мне через тебя медиками, я нахожу совершенно справедливыми. Лимонадных эссенций или порошков и тому подобного ребяческого вздора для услаждения языка пусть не присылает Саша. Что за ребенок он!
О том, что я получил твою "Биографию Белинского", я уж писал Саше. И так как ты сам заговорил теперь о ней, то я позволю себе сказать: я согласен с тобою во всем, в чем ты поправляешь мои прежние мнения о Белинском, о Гоголе, о русской литературе вообще.
В "Отечественных записках" я, разумеется, читал стихи Некрасова, говорившие, что он, хилый и страдающий тяжкою болезнью, ждет смерти. Я видел, что это не прикрасы для поэтичности мыслей, а фактическая истина. Но я желал сохранять надежду и отчасти успел было убедить себя, что он еще поправится: я думал, это просто старческая хилость; она для него еще преждевременна; и, быть может, медикам удастся сладить с нею. Глубоко скорблю, прочитав, что смерть была уж неотвратима и близка, когда ты писал твое второе письмо; если, когда ты получишь мое письмо, Некрасов еще будет продолжать дышать, скажи ему, что я горячо любил его как человека, что я благодарю его за его доброе расположение ко мне, что я целую его, что я убежден: его слава будет бессмертна, что вечна любовь России к нему, гениальнейшему и благороднейшему из всех русских поэтов.
Я рыдаю о нем. Он действительно был человек очень высокого благородства души и человек великого ума. И, как поэт, он, конечно, выше всех русских поэтов.
Целую тебя, мой милый. Будь здоров. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за радостное мне известие, что твое здоровье поправилось. Умоляю тебя заботиться о том, чтобы начавшееся восстановление твоих сил продолжалось и упрочилось. Избавлю тебя на этот раз от моих медицинских рассуждений и, сообщивши тебе обыкновенное мое уведомление о себе, что я совершенно здоров и живу хорошо, поговорю с тобою о наших детях.
Я полагаю, что в эти прошлые месяцы я наделал много огорчения Саше моими презрительными отзывами о том, чему он учился в университете. Как быть, я человек не светского воспитания и не умею выражаться с такою деликатностью, какая хороша в подобного рода беседах отца с сыном.
Поэтому вздумал я, что будет лучше, если я изложу в письме к тебе мои советы детям. Ты будешь передавать эти мои мысли им, смягчая выражения, чтобы не огорчались наши с тобою добрые юноши.
Характер школьного преподавания -- сухое, тупоумное педантство. Это почти неизбежно так, по самой сущности дела. Кому не надоест десять, двадцать лет толковать, год за год, все одно и то же?-- Учитель, профессор почти всегда занимается своим делом с отвращением; и, для облегчения своей тоске, заменяет науку пустою формалистикою. А вдобавок обыкновенно и глупеет от глупой скучности своего ремесла.
Это лишь одна из причин пустоты школьного учения. Есть много других причин, содействующих происхождению того же результата. Из этого множества упомяну лишь о двух вещах. Профессия преподавателя -- одна из наименее выгодных между карьерами, представляющимися образованному человеку. А известно: масса людей, идущих по невыгодной карьере, составляется из людей, неспособных итти хорошими карьерами. Даровитые люди уходят из учительства на службу по другим министерствам или идут в адвокаты, в сельские хозяева, в купцы н в тому подобные профессии, более живые, обещающие или более почетную, или более богатую будущность дельному человеку. Толочь воду с ребятишками в школах остаются по преимуществу люди, не пригодные ни к чему, кроме толченья воды.
Другое обстоятельство находится в связи с этим пренебрежением умных людей к школьной пустой скуке. Дела, важные и занимательные для общества, совершенствуются сообразно развитию наших знаний и общественной жизни. Серьезно хлопотать над улучшением школ почти никому из умных людей нет ни охоты, ни досуга. И школы остаются до сих пор почти в таком же положении, в каком были триста лет тому назад, когда устраивал их в протестантской Германии Меланхтсн, и, по его примеру, немножко перестроили их его друзья в протестантской Англии, а для соревнования с протестантами перестроили иезуиты школьную часть в католических странах.
По тогдашним обстоятельствам и надобностям те школы были -- хороши ли?-- не очень; да и для тогдашнего времени они были не очень разумны. Но все-таки не вовсе бессмысленны. Например: целью этих школ было, главным образом, приготовление священников. И курс преподаваемых наук был более или менее пригоден для формирования священников. У католиков все религиозное основано на знании латинского языка. Иезуиты и учили больше всего латинскому языку. У протестантов священники должны толковать о религии по греческому подлиннику Нового Завета, а не по латинскому переводу его, как у католиков. Поэтому в немецких школах очень много учили и греческому языку (латинский был и для протестантов необходим, потому что все ученые книги писались тогда на нем). Чтобы католические священники были не вовсе безоружны в спорах с протестантами, цитирующими Новый Завет по-гречески, иезуиты должны были ввести в свои школы и греческий язык. По этим двум примерам можно судить и о других предметах преподавания в тогдашних школах. Школьные программы тех школ были не бессмысленны: порядочно годились для тогдашних школьных надобностей.
Теперь те ли надобности?-- Но ни у французов, ни у немцев, ни у англичан школы еще не отделались от тех программ. Повсюду гимназии и соответствующие им училища (например, "Лицеи" и "Коллегиумы" у французов) остаются имеющими такие программы, которые должны быть названы программами духовных семинарий, а не светских училищ.
Довольно этих трех причин плохого достоинства школьного преподавания. Есть много других причин. Но из того, что уж сказано мною, достаточно ясно:
Школьное учение очень недостаточно для юношей, желающих быть образованными людьми.
Польза от школ есть. Но она происходит не от того, чему учат в них. -- Родители, отдавая детей в школу, освобождают детей от обязанности вырабатывать хлеб. Преждевременная работа изнуряет. Гимназист или студент -- ребенок или юноша свободный, сравнительно с другими мальчиками или юношами, от которых родители требуют денежного заработка. Это важно. Другая польза: учащиеся мальчики или юноши толкуют между собою о науке, о книгах: друг друга возбуждают к чтению, к размышлению, объясняют друг другу, что кому из них случилось понять. Это тоже очень важная польза.
Но собственно преподавание в школах вообще пустая схоластика, ни к чему не пригодная, кроме того, чтобы утомлялись, засаривались вздором и вследствие того притуплялись умы бедняжек, дрессируемых педантами-учителями, каковы почти все учители или профессоры.
Есть знаменитое имя: "Бэкон Веруламский". Его очень многие воображают отцом новой науки. Он был человек довольно даровитый. Но не особенно. Лишь в одном он был очень ловок: в мошенничестве. И он сумел обокрасть нескольких прежних замечательно умных людей так ловко, что его книги, выкраденные из чужих трудов, кажутся его собственными учеными трудами. Больше всего наворовал он из книг своего однофамильца, жившего гораздо раньше, Роджера Бэкона. Роджер Бэкон был действительно великий ученый и очень умный человек. И очень хорошо судил о школах. Его слова о них часто цитируются. И, вероятно, известны нашим с тобою детям. То, что говорил Роджер Бэкон о школьном преподавании тех времен, совершенно прилагается и к школам нашего времени, -- не к нашим только, но и к немецким, и к французским, и к английским.
Конечно, я говорю о школах для "общего образования", каковы гимназии и университеты. Специальные школы могут быть и менее непригодны для своих специальных целей, чем эти "общие школы" для целей "общего образования". Надобно лишь сделать ту оговорку, что специальное образование имеет очень мало цены, если не основано на общем. -- Саша и Миша сделали хорошо, что предпочли гимназию и университет специальным школам, которые не могут заменять собою общеобразовательных школ.
Но и в гимназиях, в университетах, при всем их превосходстве над специальными школами, преподавание далеко не имеет такого характера, чтобы давать в самом деле порядочное образование.
Все это -- предисловие к моим советам Саше и Мише. Оно вышло длинно. И времени до отправления почты остается мало. Вероятно, мне удастся поговорить в этом письме лишь о первом из моих желаний, относящихся к образованию наших с тобой детей.
Этот первый мой совет им: пусть они позаботятся выучиться хорошо говорить на трех важнейших языках ученой литературы, -- на французском, на немецком и на английском; и пусть привыкают читать книги на всех этих языках.
Дело в том, что русская литература до сих пор еще очень бедна... это не литература, а несколько книг ученого содержания. И почти все эти немногие наши ученые книги относятся только к русской истории или к истории русской литературы.
Но у нас есть много переведенных с французского, немецкого, английского ученых книг?-- По нашей крошечной мерке счета количество этих книг велико. Но наша мерка слишком мала. Число этих книг очень невелико, если считать соразмерно с нашими действительными надобностями, а не с нашими миньятюрными понятиями о количестве книг, необходимом для удовлетворения нашим надобностям.
И очень многие отделы науки остаются не имеющими ни одной порядочной хоть бы и переводной книги.
Надобно прибавить: почти все те из серьезных ученых книг, которые переведены на русский язык, более или менее изуродованы в переводе.
Словом: наша переводная научная литература очень жалкая.
И потому кто хочет быть человеком серьезного образования, не может удовлетворяться ею.
Но с каждым годом она пополняется?-- Да. Но ход ее пополнения менее быстр, чем ход научной деятельности в Западной Европе, так что мы не нагоняем, а отстаем.
"Пора спешить", твердили мы. Но не спешим, а медлим; и отстаем.
Довольно на этот раз. Надобно отправить письмо на почту.
Ты сумеешь, мой милый друг, передать те мои мысли детям так, чтобы не показались они обидны юношам, конечно думающим о своих школьных успехах не без удовольствия. Удовольствие это и справедливо в том отношении, что успехи приобретаются настойчивым, тяжелым, честным трудом.
Но если наши дети хотят быть людьми в самом деле образованными, они должны приобретать образование самостоятельными занятиями. И необходимейшею подготовкою для возможности приобретать его должны быть усердные занятия французским, немецким и английским языками. Все три эти языка необходимы потому, что каждая национальность имеет свои недостатки, для исправления которых нужно знакомство с национальностями других передовых наций.
Напишу по нескольку строк Саше и Мише на особом листке.
Целую твои ножки, милая моя радость.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и -- я буду счастлив.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Поздравляю тебя с днем твоего праздника. Надеюсь, что твоя жизнь идет хорошо. Очень, очень обрадовал ты меня известием, что нашел себе занятие, дающее кусок хлеба. Спешу отдать письмо на почту. Твой Н. Ч.
Каково-то ты поживаешь? Скоро ли, по твоим расчетам, кончишь гимназический курс? Что думаешь делать после того? Поступишь в университет? По какому факультету? Поздравляю тебя с днем твоего праздника. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я получил твое письмо от 29 июня. Благодарю тебя за него, моя радость.
Твое здоровье хорошо, -- говоришь ты. Верю, что действительно так чувствуешь ты состояние его. Но после таких долгих и тяжелых страданий, каким подвергалось оно, необходимо, для прочного восстановления сил, продолжительная, энергическая заботливость о том, чтобы организм не подвергался никаким вредным влияниям. Поэтому повторяю мою прежнюю просьбу к тебе: старайся устроить себе такой образ жизни, какой наиболее хорош в гигиеническом отношении.
Я хотел бы снова пуститься в длинное медицинское рассуждение об этом. Но чувствую себя не в состоянии сделать это: мои мысли беспрестанно вовлекаются в раздумье о том, жив ли, цел ли Саша, и уцелеет ли он?
Ты написала в том твоем письме, что он отправляется в действующую армию. Это было написано -- вот теперь уже два с половиною, -- больше, -- почти три месяца тому назад. И, когда я прочел это твое известие, Саша, по всей вероятности, уж находился в действующей армии.
Что писать о чувстве, которое владеет мною с той минуты, как я прочел это твое известие?-- Отцовское чувство, обыкновенное, простое отцовское чувство, одинаковое с материнским. И нечего больше объяснять его.
И само собою разумеется: душа моя станет спокойна лишь тогда, когда я услышу от тебя, что Саша возвратился с войны жив и цел.
О Мише я не хочу думать, что и он отправится на войну. Хочу думать, что у него нет этой мысли.
И не в состоянии я писать ничего больше в этот раз.
К тому времени, как будет отправляться следующая почта, я буду, вероятно, больше, чем теперь, владеть моими мыслями. А теперь пока плохо, плохо владею ими.
Но, само собою разумеется, это лишь душевное страдание, а не физическое. Я здоров, как нельзя и желать лучше.
Целую Сашу и Мишу.
Целую тебя, моя милая Лялечка.
Будь здоровенькая.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Я получил письма твои и Сашины от 27 мая, от 29 июня, от 4 и от 27 июля, от 8 и 10 августа. Получил и фотографическую карточку Саши.
Благодарю тебя за эти письма и за карточку.
О том, что Саша пожелал участвовать в войне и выхлопотал себе разрешение поступить в действующую армию, скажу опять лишь только то, что говорил в прошлом письме: душа моя успокоится только тогда, когда я получу известие, что Саша возвратился с войны здоров и цел. Ничего больше не в состоянии я писать об этом.
Благодарю Мишу за то, что он послушался тебя и остался продолжать курс в гимназии. И прошу его думать только о том, чтобы, кончивши курс в гимназии, поступить в университет.
На другом листке я перечисляю книги, которые получил от него (или от Саши).
Я совершенно здоров. Живу очень хорошо. Денег у меня много. Прошу тебя, моя милая голубочка, не присылать мне ни вещей, ни денег; я имею в избытке все, нужное для комфорта.
Каково-то будет твое здоровье в эту зиму, милый друг мой?-- Думаю об этом. Думаю о том, цел ли Саша.
И не в состоянии писать ничего больше.
Целую детей.
Будь здоровенькая, моя милая Лялечка. Крепко обнимаю тебя, моя милая радость, и тысячи и тысячи раз целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Я получил:
Unsere Zeit от No 10, 1875, до No 3, 1877.
Origines de la France, par Taine.
Voyage aux pays annexés, par Tissot.
Lettres de mon moulin, par Daudet.
Patricia Kemball by Lynn Linton.
The two destinies by Wilkie Collins.
Учение о пище, Пэви.
Тот нумер (январь, 1877) Военно-медицинского журнала, где помещена "инструкция для охранения здоровья чинов действующей армии".
Благодарю за эти книги.
Вот снова отправляется почта, и я снова пишу тебе, моя радость, постоянно хорошее, обыкновенное мое уведомление о себе, что я совершенно здоров, живу очень комфортабельно и имею в большом избытке все, что нужно для удобства.
И, -- повторяю то, что говорил в моих предыдущих письмах: сильно тревожат меня мысли о тебе и о Саше.
Каково-то будет твое здоровье в эту зиму?
И где теперь Саша и что с ним?
Но хочу думать, что он возвратится с войны цел и здоров.
И хочу быть уверенным, что ты, моя голубочка, заботишься о своем здоровье, насколько это возможно при недостатке денег у тебя.
Благодарю Мишу за то, что он послушался тебя и остался продолжать ученье в гимназии. Прошу его оставаться твердым в этом благоразумном послушании тебе.
И пусть будет довольно этого. Трудно было мне в предыдущих письмах сдержать себя от более подробного изложения моих мыслей о решении Саши отправиться в действующую армию. Трудно это мне и теперь. Но сдержал себя прежде. Сдержу себя и теперь. Трудно это. Но сдержу себя.
Целую Сашу.
Целую и благодарю Мишу.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая Лялечка. Будь здоровенькая. Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Я совершенно здоров; живу очень хорошо; денег у меня много; много и всех тех вещей, какие необходимы для комфорта.
Это прекрасно. Но это имеет очень мало интереса для меня сравнительно с моими мыслями о тебе, моя голубочка, -- как то было всегда, -- и о Саше, как стало то со времени получения мною известия от тебя о его решении отправиться в действующую армию.
После известия от тебя получил я письмо об этом и от самого Саши. Давно уж. После того три раза отправлялась отсюда почта, и три раза писал я тебе, мой друг. А на письмо Саши до сих пор не отвечал. Я чувствовал, что был бы не в состоянии отвечать ему так, чтобы мои слова не были огорчительны ему. Теперь напишу ему несколько строк. Ты, моя милая радость, увидишь, действительно ли удастся мне написать ему так, чтобы письмо было не горько для него. Я не хочу огорчать его. Если недостанет у меня силы написать ему хорошо для его чувств, -- как буду стараться написать, ты, моя голубочка, удержи у себя, не отсылай Саше мой ответ ему. Я не хочу ни в каком случае огорчать Сашу.
Напишу несколько слов и Мише. Мишу я хвалил каждый раз в тех грех письмах к тебе и писать к нему мог бы в каждый из тех трех раз, не опасаясь сказать что-нибудь неприятное ему, потому что он в самом деле поступил достойно похвал, оставшись послушным тебе. Но я не хотел писать ему одному, -- а написать Саше не имел силы.
Бедняжка Саша!-- Хочу думать, что он возвратится с войны здоров и цел. Кроме этого, не хочу ничего думать о нем. Винить его я и действительно не виню.
Саша заставил меня много раздумывать о нем. Но еще больше, чем о нем, думаю и думаю я о тебе, моя голубочка. Каково-то выдерживает твое здоровье зиму?-- день и ночь думаю об этом.
Будь здоровенькая, моя милая Лялечка.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая. Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Я получил письмо, в котором ты сообщаешь мне о своем решении отправиться в действующую армию. Я долго не отвечал тебе. Извини меня за это, мой друг.
Я человек миролюбивый. Разумеется, я знаю, что при настоящем состоянии человеческого развития неизбежны случаи драк между частными людьми, войн между государственными корпорациями. Но я человек миролюбивый.
Это, во-первых. Во-вторых: я отец тебе.
Так. Но, в-третьих: я человек, серьезно занимавшийся многими из исторических вопросов.
Нет надобности излагать чувства, которые были возбуждены твоим письмом во мне, как в человеке с данным от природы расположением характера и как в отце. Эти чувства понятны и без объяснений.
Но, быть может, не бесполезно будет, если я дам тебе понятие о тех мыслях, какие вызваны твоим письмом во мне, как в человеке ученом. Эти мысли совершенно независимы ни от моего личного характера, ни, в частности, от моего отцовского чувства. Ученый должен искать истину, ценить ее дороже своих личных желаний или отношений. Я всегда старался быть верен этой обязанности и давно достиг того, что, по силе привычки к тому, она стала легка мне.
И вот сущность того, что думаю я по поводу твоего письма, как ученый.
Двадцать лет тому назад было уж ясно, что отношения России к Турции раньше или позже приведут к войне. Это знали все. Знал и я. Когда ты стал, по своим летам, делаться способен понимать ученые рассуждения, я должен был писать тебе о том, как я, с ученой точки зрения, понимаю предстоящую России войну с Турциею. Я не писал тебе об этом. Я очень сильно виноват перед тобою, мой милый друг, что я не писал тебе моих мыслей о неизбежной будущей войне России с Турциею, -- и что, когда началась эта война, ты остался не имеющим той поддержки твоему размышлению, какую могли бы дать мои ученые исследования о характере того ряда фактов, к которому принадлежит нынешняя война.
Я очень виноват перед тобою. Прошу у тебя прощения, мой милый друг.
Жму твою руку.
Возвратиться с войны здоровому и целому -- вот теперь единственное мое желание относительно тебя.
Благодарю тебя за то, что ты послушался твоей маменьки и остался продолжать гимназический курс. Прошу тебя поступить, по окончании его, в университет.
Много раз я писал тебе и твоему брату, что школы, в том виде как существуют, стали со времени изобретения книгопечатания уродливым остатком старины, вовсе не соответствующим тому способу учиться, какой дан дешевизною печатных источников знания. Но -- это мысль ученого о том, что было бы возможно и удобно, если бы мысли образованного общества приняли направление, сообразное новой дешевизне книг. Общество в четыреста лет еще не удосужилось подумать об этом. И дети, юноши остаются в том же положении, какое было до изобретения книгопечатания.
Это смешно. Это нелепо. Но это остается так. И пока факт остается, мы должны принимать его во внимание. Потому-то, каковы бы ни были мои ученые мысли о школах, все-таки я прошу тебя кончить курс в гимназии и поступить после того в университет.
Будь здоров. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я здоров, как нельзя и желать лучше того. Денег у меня много. Прошу тебя и детей, не присылайте мне ни денег, ни белья, и вообще никаких вещей: у меня есть в большом изобилии все, что нужно для комфорта. Я живу даже не без роскоши.
Все это попрежнему. -- И дальше?-- Тоже вперед знаешь ты, моя радость, все, что будет дальше.
Тревожат меня мысли о том, каково переносит зиму твое -- достаточно ли окрепнувшее?-- здоровье, -- и, -- здоров ли, цел ли Саша?
Саша полагал, что он поступил хорошо. Он ошибся. Больше ничего не хочу писать об этом. Я думаю, что для бедного юноши было бы слишком тяжело читать мои рассуждения об этом предмете. Быть может, не были бы они сообразны и с моим желанием не вводить тебя в огорчение. Потому-то избавляю от них и тебя, мой милый дружок, и Сашу.
И снова благодарю Мишу за то, что он удержался от желания последовать примеру Саши.
Итак: я успокоюсь за Сашу, когда прочту, что он возвратился с войны здоров и цел. Тогда изложу ему свои мысли о том, в чем он ошибся.
Ты видишь, моя радость: я не имею силы не продолжать огорчительных для Саши размышлений, если продолжаю писать. И, чтобы не продолжались эти рассуждения, надобно мне ограничить это письмо тем, что уж написано.
Будь здоровенькая, моя милая Лялечка.
Целую детей.
Крепко обнимаю и целую тебя, моя радость. Тысячи и тысячи раз целую твои ножки. Будь здоровенькая. Твой Н. Ч.
Начинается новый год, и я в моих мыслях поздравляю тебя с его наступлением.
Пусть он будет хорош для тебя, моя радость.
Ты много, очень много порадовала меня тем, что твое здоровье поправилось, как я прочел в твоих милых письмах от 7, от 13 и от 18 сентября и от 9, от 11 и от 13 октября.
Но в те месяцы, в России, холода еще мало. Каково-то проводишь ты зиму, моя голубочка?
Прошу тебя, сделай над собой усилие и начни принуждать себя к развлечениям. После многолетней отвычки от них это, конечно, будет требовать от тебя энергического напряжения воли; и на первое время будет утомительно, скучно. Но лишь на первое время. Французы говорят: "от еды приходит аппетит". Притом же характер у тебя очень живой. Скоро ты преодолеешь утомление от развлечений, они станут занимательны для тебя, будут рассеивать грустные мысли и благотворно будут действовать на твое здоровье.
При твоем живом характере развлечения необходимы тебе, чтобы твое здоровье было хорошо. Всякий умный медик скажет тебе это. Да и сама ты знаешь, моя радость, что это так.
Прошу тебя, не пренебреги этими моими словами. Умоляю тебя, старайся быть веселенькою. У тебя сильная воля. Если серьезно захочешь, то у тебя достанет энергии "а то, чтобы заставить себя дойти до хорошего, спокойного и веселого настроения духа.
Возвращусь к этой моей просьбе в следующем письме. А на этот раз пишу коротко. С отправления прежней почты прошло уж много недель, и мне хотелось бы, чтоб это письмо поскорее дошло до тебя.
Думаю, что оно, такое короткое, успеет дойти до тебя ко дню твоего рождения. Прошу тебя, проведи этот твой и мой праздник весело и весело проводи все следующее время.
Благодарю тебя за то, что ты стараешься бодро думать о походной жизни Саши. Это ты делаешь прекрасно.
Пишу ему и Мише; лишь по нескольку слов, чтобы письмо шло к тебе скорее.
Целую их обоих.
Я совершенно здоров. Живу очень хорошо. Всего, что нужно для комфорта, у меня в изобилии. И денег у (меня много.
Зима стоит до сих пор, по-здешнему, теплая. И, благодаря этому, я гуляю очень много.
Видишь: принуждаю ж я себя к тому, что полезно для здоровья. Гулять -- этого я вовсе не желал бы. Ты знаешь: я терпеть не мог никаких прогулок. Но вот, гуляю.
У тебя характер энергичнее моего.
Пожелай же, моя радость, принудить себя к развлечениям и принудишь и они будут нравиться тебе, и здоровье твое будет превосходное.
Будь же веселенькая, моя несравненная милочка, и все будет прекрасно.
Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя, моя миленькая Лялечка.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Поздравляю тебя со днем твоего рождения. Желаю тебе возвратиться с войны целу и здорову.
Когда возвратишься, буду писать тебе длинные трактаты. А теперь тебе не до чтения ученых рассуждений.
Прошу тебя строго соблюдай в твоей походной жизни гигиенические правила относительно пищи, одежды.
Будь здоров, мой милый дружочек. Целую тебя.
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твои письма.
Удачные экзамены -- вздор. Неудачные -- тоже.
Ты не выдержал экзамена в это лето, -- нет нужды. Важность лишь в том, что надобно продолжать учиться до окончания курса в университете. Прошу тебя оставаться неизменно твердым в исполнении этого твоего намерения и моего желания относительно тебя.
Собираюсь приготовить для тебя большое письмо об истории и о науках, особенно близко соприкасающихся с нею.
А пока жму твою руку.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Напишу тебе на этом листке лишь несколько строк и на обороте по нескольку слов детям. По обыкновению, думаю, что лучше так, когда прошло много времени с отправления прежнего письма. Повторение, что "я здоров", скорее дойдет до тебя.
Итак, я совершенно здоров. Живу хорошо. Денег у меня много.
Когда допишу это письмо, приймусь переводить для тебя медицинскую статейку. Если успею кончить до отправления почты, то пошлю, вложив в другой конверт.
Все это прекрасно. Но каково-то переносит твое здоровье зиму?-- Думаю и думаю об этом вопросе, разрешить который не так легко, как легко будет измарать мелкими уродливостями моей каллиграфии несколько листиков, переводя медицинские рассуждения.
О Саше тоже продолжаю подумывать. Вернется ли цел и здоров с войны?
И, таким образом, время у меня идет в размышлениях, -- нельзя сказать: "незанимательных" для меня.
Здесь вся зима отличается почти непрерывною, необыкновенною, по-здешнему, теплотою. Ни разу не было больно лицу от ветра в лицо. Поэтому я много гуляю.
Целую детей.
О, моя милая, заботься же о своем здоровье. Прошу тебя, заботься.
Крепко обнимаю и тысячи, и тысячи раз целую тебя, моя милая радость.
Будь здоровенькая. И старайся развлекаться. Это будет полезно твоему здоровью.
Целую твои ножки, милая моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Собираюсь начать продолжения моих прежних ученых рассуждений с вами о всеобщей (истории. В следующий раз, быть может, отправлю вам несколько листков их.
Не знаю только: сумею ли писать не так длинно, чтобы на нескольких листках не уместилось ничего цельного. Я пишу очень растянуто. Писать сжато умеют лишь хорошие стилисты.
Целую тебя, милый мой Саша. Каково-то поживаешь ты в действующей армии?-- Много у меня раздумья об этом.
Желаю тебе одного: вернуться с войны целу и здорову.
Жму твою руку, мой милый друг. Твой Н. Ч.
Милый мой Миша, -- ты пишешь, что любишь всеобщую историю. Привык ли ты читать книги на иностранных языках?-- Это необходимо для всякого, желающего серьезно заниматься -- какою бы то ни было отраслью знаний. -- И, тем более, всеобщею историею, по которой, за времена нашей эры, важнейшие :книги так многотомны, что вообще существуют только в подлиннике; переводы таких масс печатной бумаги стоили бы слишком больших издержек, которые не окупились бы: публика для таких переводов не существует; кто хочет читать такие вещи, почти все уж изучили язык подлинника. Итак: на каких языках ты легко читаешь?
Будь здоров, жму твою руку. Твой Н. Ч.
Перевожу для тебя статью одного из очень известных и самых ученых, и, что еще лучше, одного из самых умных медиков Германии, откуда получается почти вся масса медицинского знания нашими хорошими медиками.
Автор статьи -- тот Поль Нимейер, Paul Niemeyer, другую статью которого я прежде послал тебе, -- не в переводе, а в коротеньком извлечении, с длинными нападениями на одну нз мыслей, попадающихся там у него несколько раз,-- мысль о предмете, плохо известном немецким медикам, о зиме, которая у них в Германии такая, что по-русски не стоило б и называть ее зимою. Это--октябрь средней России, 'ноябрь южной России: половина дней такая, что от 11 часов утра до 4, до 5 часов вечера здоровый человек может прогуливаться чуть не в одном белье. При такой зиме легко не понимать действие холода; и у нас, в России, в октябре холод лучше сырости; всякий рад, если видит поутру: "замерзла грязь! Ну, прекрасно!" -- У них лишь высоко на горах, где нет больших городов, бывает зима в нашем смысле слова. А в горных деревушках зимой уж о холоде ли горевать медику!-- люди живут, как бараны и овцы, в хлеве, и едят чуть не то же, что бараны и овцы. -- В горах у немцев зимы, похожей на русскую, нет. Города стоят -- на юге, в ложбинах между гор, на севере, где равнин больше, на низких местах равнин, где русла рек. -- И немецкие медики были бы совершенно правы, если бы догадались выражаться так: "У нас в Германии зима очень дрянное для здоровья время. Но холода так мало у нашей зимы, что люди в эти месяцы страдают несравненно больше от сырости, чем от холода". А они фантазируют: "Холод не вреден".
Но довольно о тех моих нападках на Поля Нимейера. Поправлю ошибку в тех моих заметках: я не помнил тогда, что знаменитый, великий медик, однофамилец и, вероятно, родственник, друг и руководитель автора статьи Поля, Ф. Нимейер, уж умер. Это большая потеря для науки. (Я не помнил тогда, как читается это "Ф"--"Фридрих" ли, или иначе. Его звали "Феликс"). Ему было только еще 50 лет. Он отправился главным медиком -- консультантом вюртембергских войск на войну. Должно быть, надорвался от чрезмерных трудов. Потому что вернулся домой в середине похода. Через два с половиной месяца умер. Он был одним из второстепенных, но сильных участников в деле пересоздания медицины, совершающегося по мыслям и трудам Фирхова. Он был родом из Магдебурга. Поль Нимейер живет в Магдебурге. Тем вероятнее, что он родственник Феликса и ученик его.
Однако принимаюсь за перевод статьи Поля Нимейера. Она помещена в NoNo 23 и 24 журнала Unsere Zeit за 1876 год.
Особенно нового в ней ничего нет. Но статья хорошая.
"Ну, а если теперь вы спросите: в просвещенном ли веке мы живем?-- Отвечать прийдется: нет, не в просвещенном; но желающем приобрести просвещение". -- Эти слова кенигсбергского мудреца {То есть Канта, знаменитого мыслителя.}, сказанные сто лет тому назад, еще не устарели, если применить их к среднему уровню знания в медицинских вопросах. Так я думаю. Это мнение может, на первый взгляд, показаться странно иному читателю, особенно такому, который с удовольствием чувствует себя обладателем множества общепонятных медицинских книг. Но их было много и во времена Канта. Передо мною лежит толстый том в 680 страниц, напечатанный в 1744 году, написанный франкфуртским медиком, доктором Бернером:
"Medicus sui ipsius, или Самому Себе лекарь, в каковом по разумным гигиеническим основаниям дается руководство, как всякому можно сохранить свое здоровье и с божиею помощью причастником стать долговременной жизни" {Немецкий язык, старосветский. Я так и желал перевести.}.
Да и сам Кант, по желанию Гуфеланда {Великого медика тех времен; автора знаменитой "Макробиотики", то есть "Науки жить долго".}, издал в 1794 году книжку, о которой в предисловии говорит: "Это последние слова, сказанные нам человеком великого ума" {То есть Гуфеландом. Но я не умею понять, почему Кант употребил такое выражение. Гуфеланд, вероятно, не собирался же тогда умирать. Ему было тогда всего лишь 32 года; и прожил он после того больше чем сорок лет; он жил до 1836 года. Или Кант выразился так по старинному изяществу слога, вместо того чтобы сказать: "Вот решительные окончательные убеждения Гуфеланда"?-- Вернее, должно быть, предположить, что книжку издал Гуфеланд, и предисловие написано им, и "последние слова великого ума" -- это говорится Гуфеландом о Канте. Кант был тогда уж человек глубокой старости. -- Словом: или что-то перепутано Нимейером, или я не умею отгадать смысла фразы, взятой из предисловия без предыдущих и последующих слов, в которых ключ к ее смыслу. -- Это примечание имело цель показать: я не переиначиваю подлинника, перевожу с точностью. Но я делаю сокращения, когда можно выбросить длинноту, без изменения мыслей Поля Нимейера.
Решительно Поль Нимейер выразился неудачно по-немецки: "издал" -- Кант; следовало сказать: "согласился" Кант, "чтоб он -- Гуфеланд -- издал его -- Кантову -- книжку" -- или, вернее: "написал" Кант по просьбе Гуфеланда. -- Таких заметок вперед не буду делать. Довольно для примера.}. Заглавие книжки: "О силе душевного настроения одолевать болезненные ощущения влиянием воли" {Это любимое мнение Канта. Он одолевал сильную зубную боль, углубляясь в соображения о своих философских задачах. И рекомендовал всем заглушать боль, усиленно сосредоточивая внимание на чем-нибудь постороннем боли. -- Конечно, это действует лишь на боль от чисто нервных расстройств, как зубная боль, при которой вся беда лишь в раздраженности зубного нерва. И волю нужно иметь очень твердую. -- Но вообще для быстроты улучшения здооовья средство, рекомендуемое Кантом, очень хорошо при всяких болезнях. И самый лучший способ тут:
развлечение;-- человеку, желающему поскорее выздороветь, надобно немножко принуждать себя к чему-нибудь веселому при хорошем здоровье для этого человека, желающего выздороветь. Сначала это будет "веселье поневоле", то есть очень скучная вещь. Но от движения кровь дает более обильное питание нервам, человек чувствует себя наперекор своему нерасположению веселиться более бодрым, веселье приходит, -- уж настоящее, хорошее, в самом деле веселое. И здоровье быстро крепнет.
Особенно это применяется к людям такого темперамента, как ты, моя милая радость.}. И были уж за сто лет, как теперь, врачи приобретавшие славу популярными книгами. (Цитируются заглавия старых немецких книг; из одной приводится хорошая выписка о вреде корсетов. Ну, это для тебя лишнее: корсета у тебя, я думаю, нет. Ты и на балы ездила без корсета иной раз.) Была тогда и популярная медицинская газета, издававшаяся двенадцать лет и постоянно перепечатывавшаяся новыми изданиями: "Врач". Не для примера, как тогда писали, -- нет, не для этого только, приведу "Сон" из этой газеты. Самые мысли "Сна" заслуживают, чтобы прочесть их:
"Однажды я во сне находился у большого рыбного пруда, кругом поросшего высокой травой. Между множества других рыб, резвившихся в этом пруду, увидел я кружок старых достопочтенных карпов, тесно сдвинувшихся головами и образовавших звезду своими хвостами; и легко понял, что они ведут разговор, медицинское совещание относительно воды пруда, которой никто из них не доволен. -- "Нехорошо, -- говорили они, -- что мы так рано выпускаем наших малюток плавать в воде; потому что прохладность этой стихии деревянит их мускулы, зре* дит их росту и их здоровью". --
-- "Да, примолвил один: -- лучше нам будет воспитывать их на дне, в иле; потому что это: предохранение от простуды; притом не будут они подвержены течению воды, делающей нам веем столько вреда, потому что она, постоянно втекая в пруд все новая, постоянно холодит его, как ни согревай его солнце". -- "А как нам быть с нашими больными?-- спросил другой, -- как их нам охранить от вредных влияний воды?" -- После долгих рассуждений было в этом рыбьем совещании принято, наконец, три решения:
1) Молодые карпы должны в течение первого года жизни воспитываться на дне, в ямах в иле.
2) Заткнуть входы и выходы притока и истока воды.
3) Переселять больных карпов из пруда на берег, прикрывать их там илом, чтоб они до выздоровления жили вне воды.
Немедленно было приступлено к исполнению. Заткнули отверстия втока и истока. Два большие карпа своими широкими мордами стали подвигать третьего, больного, вперед к берегу, выпихнули на берег; тут он, несколько покорчившись, скончался. Я так раздосадовался на эту наивность, что хлопнул рукою по воде, распугнуть дурацкое сборище. -- Я проснулся, крепко ударив рукою о скамью, на которой спал".
(Дальше следуют размышления пробудившегося, как похожи диэтетические правила у людей на эти мудрые мысли и дела карпов. Размышлений не стоит переводить: они наивны по обычаю того времени давать читателю все пережеванным. Но лишь в этом и старомодность. Язык -- уж нынешний. Я по одному слову вначале подумал было: будут устарелые выражения. И перевел было то слово тоже обветшалым. Но нет: то была одинокая случайность. И я поправил в переводе: "резвились", по-нынешнему.
После этого маленького обзора той старины видно: Кант назвал свое время "непросвещенным" не по недостатку книг. Их было много. Они были энергичны, хороши. Но книги не мешали тогда, -- как не мешают теперь, -- носить корсеты. Опять о корсетах; лишнее для тебя, мой друг. Опять пропускаю. Разве приведу стишки: "Когда Адам увидел Еву, сказал: "Кость от кости моей" (ты помнишь: китовый ус -- Fischbein, -- "Кость"; и ждешь, -- да, конечно: "А если бы кит увидел какую-нибудь нашу даму, воскликнул бы: "Кость от кости моей") {Так расставлены скобки в рукописи. -- Ред.}. Перевожу дальше:
"Корсеты с той поры не ослабели. А "воздухобоязнь" даже усилилась. Это объясняется словами Александра Гумбольдта: "Чтобы понять правду, нужно сто лет; начать следовать ей, нужно еще сто лет". Это, впрочем, отрадно: вот первые сто лет уж прошли. Стало быть, скоро и начнем. Оглянемся же, что сделано в прошлые сто лет для нашей подготовки к началу дела.
(Начинается обзор. Он имеет лишь историческую цель. Поэтому лишний для перевода.) Дошедши до нынешнего времени, Нимейер очень хвалит "Книгу о здоровом и больном человеке", Бокка. Она есть в русском переводе. Книга действительно хорошая. Я читал ее. Особенно важной не нашел. Но я не знал главной заслуги ее: она была первая такая. Уважаю Бокка, когда так. Книжка его -- в духе Фирхова, вероятно. Но, кроме заслуги, что она первая такая, она, по-моему, все-таки: "так себе, хорошая книга". Конечно, стоит прочтения. Но вот это уж, конечно, несравненно лучше: популярные книжки и статьи о медицине и гигиене самого Фирхова. -- Есть они в русском переводе?-- Все, что переведено из Фирхова, популярное, прочти, моя радость, прошу тебя.
Фирхов -- это человек необыкновенного ума и ученейший, гениальнейший из всех современных нам медиков целого света.
Французские популярные книги о медицине (по отзыву Нимейера, вероятно, немножко, но не совсем справедливому) далеко хуже немецких. Но две, три он очень хвалит. Особенно:
Entretiens familiers sur l'hygiène, par Fonssagrives.
Хороших английских популярных книг собственно о медицине, -- "мне не попадалось", говорит Нимейер: все, какие знает он, плохи. Но чрезвычайно высоко ставит он книгу о воспитании детей и об уходе за больными знаменитой мисс Найтингэль, Nightingale -- той, теперь старушки, которая преобразовала английские госпитали. Не знаю, правильно ли я перевел заглавие:
Notes on nursing, what it is and what it is not.
Англичане говорят "nurse" и о выняньчивании детей, и об уходе за больными.
Буквально будет:
Заметки об ухаживании... Что оно; и что не оно.
За кем же ухаживанье? За больными только? Или и за детьми?-- Заглавие "немецкого перевода: "Об ухаживанье за больными и здоровыми". Переводя по-русски точнее, должно быть, судя по этому, будет:
"Заметки об уходе за детьми и за больными; что это; и что не это".
Вторая половина заглавия: "Что это; и что не это", -- английский оборот самого простого разговорного языка. Поэтому думаю, что книга написана самым простым языком.
Если книга мисс Найтингэль еще не переведена на русский, хорошо сделает, кто переведет.
То же и обо всем популярном о медицине, что написано Фир-ховым. Еще бы нет.
Книга Найтингэль "стоит целой библиотеки руководств. Наследный принц Германской империи и его супруга (дочь английской королевы) лично благодарили мисс Найтингэль".
626
A. H. ПЫПИНУ
14 августа 1877.
Милый Сашенька.
627
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
30 августа 1877. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
628
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Вилюйск. 30 августа 1877.
Милый мой друг Саша,
629
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[30 августа 1877. Вилюйск]
Милый мой друг Миша,
630
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
20 сентября 1877, Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
631
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 20 октября 1877.
Милый мой дружочек Оленька,
632
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 25 октября 1877.
Милый мой дружочек Оленька,
633
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 19 ноября 1877.
Милый мой дружочек Оленька,
634
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Вилюйск. 19 ноября 1877.
Милый мой друг Саша,
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
635
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Вилюйск. 19 ноября 1877.
Милый мой друг Миша,
636
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
7 декабря 1877. Вилюйск.
Милый мой дружок Оленька,
637
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 января 1878. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
638
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
1 января 1878. Вилюйск.
Милый мой дружок Саша,
639
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
1 января 1878. Вилюйск
Милый мой дружочек Миша,
640
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
30 января 1878. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
641
А. Н и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
30 января 1878. Вилюйск.
Милые мои друзья Саша и Миша,
642
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
30 января 1878. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
Популярная медицина и личная забота о здоровье.
Культурно-исторический этюд
Поля Нимейера.