Письма 1877-1889 годов
овь к тебе. Скажи дяденьке и тетеньке, что я люблю их почти все равно, как родных отца и мать. А Варенька для меня и совершенно все равно, как родная сестра.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя милая голубочка, и все на свете для меня будет прекрасно.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя Лялечка. Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письма. Хвалю, что ты стал заниматься немецким языком. Надобно достичь того, чтобы читать по-немецки, по-французски, по-английски так же легко, как на родном языке. Без того нет достаточно широкого фундамента для умственной деятельности. В каждой из трех литератур есть односторонности, которые пополняются только равною интимностью с двумя другими литературами. Лучшее в немецкой литературе -- хорошие вещи Шиллера и Гете. После них таких талантов у немцев еще не являлось. У Шиллера -- половина, у Гете девять десятых -- плохие вещи, зато остальное неизмеримо выше всего, писанного по-немецки.
Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письма. Ты хорошо изучил испанский язык -- это превосходно. Но, конечно, ты не пренебрегаешь из-за испанского немецким, французским, английским. Эти три языка несравненно важнее испанского. После них самый важный из новых -- итальянский. Испанскому принадлежит уж только пятое место.
Прошу извинить, если огорчил твою любовь к испанскому; Сервантеса и я ценю, как ты.
Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я получил твое милое письмо от 16 января. Целую твои ручки за него. -- Очень понравилось мне, как ты, моя красавица, рассказываешь о своем маленьком приключении на свадьбе у твоей молоденькой знакомой. Почаще бывай в обществе и убедишься, что суждения о тебе, показавшиеся тебе оригинальными, совершенно соответствуют действительности.
Будь только здорова, моя радость, и все будет превосходно.
Благодарю тебя снова и снова за то, что ты рассказываешь мне в этом твоем письме.
Я совершенно здоров. Живу очень хорошо. Прошу тебя и детей не присылать мне ни денег, ни вещей: у меня все это находится в большом изобилии.
Здесь начинается весна; так что уж несколько раз я ходил гулять в обыкновенном комнатном платье, -- конечно, это лишь среди дня; ночью все-таки бывает еще довольно холодно; -- однакож, и общая температура суток часто бывает так умеренна, что дело обходится без топления печи.
Получил письмо (вместе с твоим) от Саши. Пишу по два слова ему и Мише.
Целую ручки у тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Заботься о своем здоровье, моя милая красавица, и когда оно будет совершенно хорошо, я буду вполне счастлив.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя красавица, мой миленький дружочек.
Целую твои ножки, моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 23 января. Хвалю твою любовь к музыке. Сам я, хоть и люблю музыку, но знаю ее так мало, что о большей части знаменитых композиторов не могу судить. Но о Вагнере и его "музыке будущего" полагаю, не думая ошибиться, что он -- полупомешанный от чрезмерного тщеславия полуталант, полудурак, а его музыка -- усердно сваренная каша из хороших кусков чужого (например, Бетховенского) и его собственных глупых мудрований. Так сужу я по тому, что читывал о Вагнере. Слышать его музыку я вовсе не слышал.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Каково-то идут твои ученые занятия? Я когда-то истратил несколько лет на славянскую филологию. Сама по себе и эта специальность почтенная, как и всякая другая ученая специальность, от изучения крылушек бабочек (как у этого нелепого Уоллеса Wallace) до изучения наречий каффрского языка. Но, по-моему, время для углубления в эти мелочные занятия должно начинаться лишь по завершении усвоения себе общего научного образования. Ты не губишь годы на славянские наречия или на какой-нибудь зендский или секский? Надеюсь, нет. Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку, мой милый. Твой Н. Ч.
Я получил твое письмо от 27 января. Целую за него твои ручки. Получил и приписки от детей к нему. Пишу им на другом полулистке по нескольку слов.
Когда ты получишь это мое письмо, будет приближающимся или уж и наступившим день твоего ангела. Желаю, чтобы он принес тебе совершенное здоровье и светлое расположение мыслей. Буду праздновать его с надеждою на это. Ты помнишь, что у меня в году два праздника: этот и день твоего рождения, моя красавица.
Верю тебе, моя радость, что здоровье твое довольно недурно. Но не думать о том, что ему надобно быть гораздо лучше, не могу. Кроме раздумий о тебе, нет у меня никаких мыслей. Сам я совершенно здоров. Живу очень хорошо. О деньгах и вещах, прошу тебя и детей не присылать мне их: у меня всего этого изобильно.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе, моя голубочка.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая красавица. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и все будет превосходно.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за приписку к письму твоей мамаши от 21 января. Прошу тебя, напиши мне, каково здоровье твоей мамаши. Напиши и о том, каково твое. Совершенно ли исчезли следы болезни, полученной тобою под Рущуком? Эти южные лихорадки очень крепко въедаются в организм; и потому серьезно прошу тебя: попроси хорошего медика исследовать, вполне ли исчезла твоя прежняя болезнь, и напиши об этом вопросе мне.
В прошлом году я получал "Вестник Европы" и "Отечественные] записки". Продолжаю получать их и в нынешнем. Кроме того, стал получать за нынешний год газету "Порядок" и "Сибирскую газету". Само собою, очень усердно благодарен за это.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за приписку к письму твоей мамаши от 21 января. Одобряю все твои ученые рассуждения в этой твоей реплике мне на совет тебе заниматься греческим языком. Я тогда, вероятно, плохо выразил мою мысль о греческом языке. Я хотел сказать только, что греческий важнее латинского для изучения древнего мира. Только. Или иначе: полезен ли греческий, или нет, но латинский менее его полезен филологу. Я полагал, что в университете (попрежнему) филологу не"т возможности кончить курс без предпочтения классических языков всему остальному. Потому и говорил: из двух нелепостей -- латинской и греческой -- все-таки менее нелепа греческая. А по моему личному мнению, обе эти нелепости нелепы. Греческий ли, латинский ли -- это специальности, которые пусть выбирает себе всякий, кому угодно, по окончании общего образования. Тогда для этого специалиста это будет надобное, умное занятие. Но в системе общего образования эти предметы -- нелепость. Греческий и латинский то же самое, что китайский, арабский, тибетский или сиамский. Арабский и китайский очень важны. Но вводить их в круг общего образования было бы глупостью. Не менее глупо то, что греческий и латинский до сих пор остаются в ней.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Благодарю за присылку твоей карточки. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. Денег и всяких надобных для комфорта вещей у меня очень изобильно. Потому прошу тебя" моя голубочка, и детей не присылать мне ничего.
Здесь установилась превосходная летняя погода. Разумеется, я пользуюсь ею для моциона; при всей моей врожденной неохоте прогуливаться брожу много часов каждый день по опушке леса и по полянкам в нем. Начинают появляться цветы; собираю их, чтобы дополнить маленькие коллекции здешней флоры, которые посылал тебе прежде.
Каково-то, моя милая красавица, твое здоровье?-- Только об этом и думаю. -- Заботься о нем, умоляю тебя, моя радость.
Пишу детям на другом полулистке по два слова.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Тысячи, тысячи раз обнимаю и целую тебя, моя милочка. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и все будет превосходно.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Пишите мне, каково-то вы поживаете и каково здоровье вашей маменьки.
Будьте здоровы. Целую вас. Жму ваши руки. Ваш Н. Ч.
Я получил твои письма от 21 февраля и 25 марта; целую за них твои ручки. Получил и приписки детей; пишу им на другом полулистке по нескольку слов.
Несколько времени тому назад прислал мне свою карточку Миша" А теперь прислал свою и Саша. Судя по этим портретам, думаю, что лица у наших с тобою детей довольно красивые, для мужских лиц. Взгляд и у того и у другого прямой, открытый и умный. Это, разумеется, еще важнее в мужчине, красивость лица у которого -- дело второстепенное.
Радуюсь тому, что твое здоровье понемножку восстановляется. Заботься о нем, моя красавица.
Готовлюсь праздновать день твоего ангела.
Я живу совершенно спокойно и очень хорошо. О деньгах и вещах повторяю мою просьбу: не присылай мне их; у меня всего этого очень изобильно.
Здоровье мое превосходно.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимая, тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и я буду вполне счастлив.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твою карточку и письмо, с которым ты прислал ее. Она, вероятно, довольно похожа. Выражение твоего лица на ней нравится мне. Радуюсь, что ты успеваешь зарабатывать себе кусок хлеба.
Будь здоров, мой милый. Жму твою руку. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твои письма от 25 февраля и 3 апреля. Каково-то идут твои университетские занятия? Благодарю тебя еще раз за присылку твоей карточки. Выражение твоего лица нравится мне. Благодарю тебя за то, что ты уведомляешь меня о здоровье твоей мамаши.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Обоим вам, мои милые сыновья, скажу, что мое здоровье действительно очень хорошо. Вы можете сомневаться о том, как я выражался б о нем в письмах к вашей мамаше" если б оно было плохо. Но и ей я не стал бы давать не истинных известий о нем. Я только умалчивал бы об нем перед нею, если б не мог по правде хвалить его. А вам не промолчал бы, если б оно было нехорошо. Но оно действительно превосходно. Ваш Н. Ч.
Я получил твое письмо от 29 апреля. Целую за него твои ручки, моя радость. Получил и приписки детей к нему. Пишу им на другом полулистке по нескольку слов.
Милая моя голубочка, не знаю, что и советовать тебе относительно твоего здоровья, кроме повторения моей просьбы, чтобы ты заботилась о нем. Единственная моя дума -- оно. Все остальное -- хорошо. Когда ж восстановится оно?-- Надеждою на его восстановление я живу.
Лично о себе повторяю то, что говорил во всех прежних письмах: я совершенно здоров; денег у меня очень довольно. Прошу тебя и детей не присылать мне ни денег, ни вещей: я имею все в изобилии. Прошу верить, что это чистая правда.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя красавица. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и я буду счастливейший человек на свете.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 9 мая. Радуюсь, что ты успеваешь честно зарабатывать себе кусок хлеба, и хвалю тебя за то, что ты доволен своею скромною долею.
Будь здоров. Жму твою руку. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Я виноват, что огорчил тебя неполным и неудачным выражением моих мнений о занятиях греческим языком. Но в одном из следующих писем я дополнил изложение своих мыслей об этом предмете, и ты мог увидеть, что я в сущности еще меньше тебя считаю полезным изучение греческого языка для людей, желающих быть учеными по какому-нибудь другому отделу знаний. Греческий язык, по-моему, такая же почтенная и никому, кроме специалистов, не нужная ученая специальность, как арабский или китайский язык, или искусство строить мельницы или корабли, или ткать ленты, или шить башмаки. Впрочем, если бы для университетского диплома требовалось уменье шить башмаки, то я советовал бы желающим получить диплом заниматься шитьем башмаков, насколько это нужно для получения диплома. Только это я хотел сказать в том неудачном прежнем письме* Ты так и делаешь. И прекрасно.
Будь здоров. Жму твою руку. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Я получил твои письма от 20 и от 26 мая. Целую за них твои ручки, моя красавица. Получил и приписки детей к твоим письмам. Пишу Саше и Мише по два слова на другом полулистке.
Радуюсь, моя голубочка, что твое здоровье несколько поправляется. Заботься о нем, мой милый дружочек. О тебе все мои мысли. Радуй меня своим здоровьем.
Сам я совершенно здоров. Живу очень хорошо. О деньгах и вещах попрежнему прошу тебя и детей, не присылайте мне их: у меня всего много.
Благодарю тебя, моя радость, за все то, что ты пишешь мне о себе и наших детях.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя милая голубочка, и все будет прекрасно, и я буду счастливейший человек на свете. Все мое счастье в тебе, все мои мысли о тебе, мой друг.
Целую твои ручки. Тысячи раз обнимаю и крепко целую тебя, моя красавица.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Будь здоровенькая. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твои письма. Хвалю тебя за все, что ты сообщаешь о себе. Одобряю твои мысли, о которых пишет мне твоя маменька.
Будь здоров. Жму твою руку. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Поздравляю тебя с переходом во 2-й курс. Совершенно разделяю все твои мысли об экзаменах и вообще учебных делах. Будь здоров. Жму твою руку. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Я получил твое письмо от 21 июня, с приписками к нему Миши и моего брата Сашеньки. Целую за него твои ручки. На приписки отвечаю на страницах, следующих за этим письмом к тебе.
Натурально, моя милая голубочка, что существуют у тебя сомнения о том, всю ли правду о своем здоровье сообщаю я тебе. И я понимаю, что никакие мои уверения не могут совершенно рассеять этих сомнений. Ты и все знавшие меня знали, что я человек не огромного запаса физической силы, довольно много слабее большинства мужчин моих лет. Это, конечно, так. Но, моя милая подружка, припомни, были ль у меня какие-нибудь склонности, или слабости, или пороки, вредные сохранению здоровья. Капитал мой был не велик. Но с самой ранней юности я берег его. Например: ни одного раза во всю мою молодость не участвовал я ни в какой пирушке. Потому мой капитал здоровья и остался весь цел. И я сохраняю всю ту крепость здоровья, какую имел в двадцать пять, в тридцать лет. Для тех лет она была не велика. Но теперь я с нею крепче большинства моих сверстников. Это о запасе здоровья. Теперь о тех фактах, припоминая которые ты можешь судить, расположен ли я, хоть и слабосильный от природы, к болезненности. Во все те годы, которые мы с тобою прожили в Петербурге, провел ли я хоть один день в постели по болезни?-- Ни одного такого дня не было. -- Единственная -- не болезнь, а боль, какую имел я во все те годы, была зубная боль. Иной раз она бывала мучительная; но какова бы ни была ее интенсивность, отчего она происходила?-- Не от какого-нибудь важного расстройства в нервах или в распределении крови по организму (зубная боль от этих причин может оказываться серьезною болезнью, или, вернее, симптомом, проявлением серьезной болезни), -- нет, просто от того, что у меня было несколько испорченных зубов; ты знаешь: только от этого. И припомни: боль была лишь в первые два, три года. После корни испорченных зубов затянулись мясом, воздух перестал касаться их, производить в них ирритацию и -- я перестал иметь даже и зубную боль; припомни: после первых лет трех болели ль у меня зубы?-- Нет.
Продолжаем рассуждать. Правдоподобно ли, что я с приобретением опытности становился все менее склонен предаваться каким-нибудь из тех излишеств ли, пороков ли, которыми не обольщался и в юношестве? Правдоподобно ли, что я становился рассудительнее во всем, относящемся к сбережению здоровья? Надеюсь, в этом нет ничего неправдоподобного. Для смеха скажу тебе, мой милый дружок, что я потерял способность увлекаться даже чаем; пью его теперь только потому, что было бы нелепо бросать пить чай. А это было единственное материальное мое влечение к неумеренности. Даже здесь в первые годы я еще любил пить много чаю, пить его очень крепкий. А теперь -- хоть бы и вовсе не пить чаю, то все равно. -- При таком равнодушии ко всему, могущему иметь дурное или хорошее влияние на здоровье, -- начиная с пищи и кончая вопросами о том, лежать ли и читать, или бродить по тропинкам, какие подвернутся под ноги, видаться ли с моими знакомыми, или по целому году не бывать ни у кого и не принимать к себе никого (это бывало, когда надоедят, бывало, добряки, которых я видаю здесь), -- при таком отсутствии всяческих пристрастий или слабостей трудно ли не нарушать ни в чем требований гигиены?-- Полагаю, можно поверить: нет, не трудно.
С чего ж бы мне было не быть постоянно здоровым?
Доживу лет до восьмидесяти, тогда, вероятно, будут нападать на меня какие-нибудь удручения дряхлости. А до той поры не предполагаю иметь никаких болезней.
Но довольно об этом. Желал бы я, чтобы твое здоровье было так же хорошо, как мое.
В другой раз напишу тебе подробности о моей еде и обо всем тому подобном, чтобы ты яснее видела справедливость другого моего постоянного уверения; "я живу хорошо, имея в изобилии все, надобное для меня", не особенного же, ты знаешь, любителя роскоши.
Перехожу к твоему письму.
Я вместе с тобою радуюсь, что Саша имел летом отдых в Крыму от своих -- конечно, скучных, утомительных -- трудов для добывания куска хлеба. Радуюсь тому, что он, как ты пишешь, хороший к тебе, любящий сын. Благодарю тебя, моя милая голубочка, за все сведения о себе самой и о Саше и Мише, какие ты мне сообщаешь.
Но больше всего радуюсь тому, что твое здоровье, как ты говоришь, хоть понемножку укрепляется.
Ты недовольна большинством медиков, у которых лечилась. Это твое чувство совершенно справедливое. Во всякой специальности, от башмачников и модисток до астрономов, большинство специалистов -- педанты; а педантству нельзя обходиться без шарлатанства. Уж по этому одному большинство медиков шарлатанствовало бы, если бы и не побуждало их к шарлатанству корыстолюбие. А подвержены они и ему тоже, разумеется, как большинство людей всяких званий.
Но, разумеется, и то, что сама по себе медицина -- одно из самых благородных занятий; и эта возвышенность профессии дает медику, когда он хороший человек, силу быть таким превосходным человеком, каким не так легко становится хороший человек при занятии, менее поддерживающем, чем медицина, стремления добрых людей к добру. Нет занятия благороднее медицины. И если бы не врожденное мое отвращение от анатомии, от вида крови и от самых мыслей о ней, то я начитался бы медицинских книг до того, что был бы ученым человеком и по медицине. Но мне тяжело читать медицинские книги. Я не могу видеть сырого мяса; и это все развивается во мне. Прежде не мог видеть только мяса млекопитающихся и птиц; на рыбу смотрел равнодушно. Теперь тяжело мне смотреть и на мясо рыбы. Здесь невозможно питаться одною растительною пищею; а будь возможно, то, вероятно, постепенно дошел бы до отвращения от всякой мясной пищи.
Возвращаюсь к твоему письму от этого эпизода о моем чувстве. -- Ты пишешь, что Миша приехал на каникулы гостить у тебя. Хвалю его за это. Он пишет мне, что твой домик показался ему очень миленьким. Вот его слова: "Домик мамаша выстроила себе просто прелесть"; -- через несколько строк еще: "домик совсем бонбоньерка".
Домик и крошечный, конечно, и бедный, я полагаю. Но что он убран, хоть и бедно, с прелестным изяществом, в том я не могу не быть убежден. И хотел было я поговорить о том, как я думаю о твоих природных дарованиях. Но ты, по своей скромности, рассердилась бы. Ты не знаешь, какие силы имеешь ты от природы. Ты была бы великою знаменитостью в искусстве, и поэзии, и деловой жизни, если бы был тебе случай проявить твои силы в той ли, или в другой из этих деятельностей. Но не хочу сердить тебя и молчу.
Будь здоровенькая, моя радость.
Целую руки тетеньки и Вареньки; целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя красавица.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твое письмо. Поздравляю тебя с тем, что ты перешел во 2-й курс. Твой дядя сообщает мне о тебе много хорошего. Изображает в стиле героической живописи твои гимнастические и гребецкие подвиги. Говорит, что ты много читаешь, занимаешься языками, владеешь стихом. Все это мне очень приятно. Пришли мне твои поэтические произведения.
Будь здоров, мой друг. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
То же, что пишу Мише, должен ты считать написанным и тебе, милый друг Саша. В другой раз напишу и тебе и ему побольше.
Ты очень обрадовал меня своим письмом. Переберу его содержание, с ответом на все в нем.
Ты "давно не писал" ко мне и "не получал" от меня "писем". Да, я года два или больше не писал тебе. Стало быть, никак не могу считать тебя виноватым в том, что ты давно не писал мне.-- Напиши, о чем я говорил в последнем моем письме к тебе. Я начал тогда рассказывать о Некрасове. Но на чем я остановился? И продолжать ли?-- "Продолжать ли", это вопрос, требующий основательного ответа. Судить о компетентности твоего ответа ты, конечно, дашь мне возможность изложением резона, по которому он компетентен. А не будешь отвечать на этот вопрос, то молчание будет само по себе основательным ответом.
Ты говоришь о своих отношениях к моему семейству. Я знаю от самой Ольги Сократовны, что они таковы, как ты говоришь. Мои чувства по этому предмету изложу тебе, когда буду писать к тебе гораздо длиннее, чем теперь. А впрочем, ты сам можешь воображать, каковы они.
Благодарю тебя за подробности о характерах и занятиях Саши и Миши. Все эти сведения совершенно новы для меня. И утешительны. Я не предполагал, что занятия Саши и Миши до такой степени успешны.
Ты трудишься над новым изданием твоей "Истории славянских литератур". Я читал где-то, и не раз, о том, что ученые Западной Европы признали тебя авторитетнейшим ученым по этому предмету. Полагаю, их решение справедливо.
Вместе с этим трудом ты завален журнальною работою, так что можешь отдавать ему лишь урывки твоего времени. Разумеется, иначе не было б у тебя куска хлеба. Но хоть и знаю, что ты должен много писать в журналистике, не могу отгадывать -- кроме немногих случаев -- твоих статей: до такой степени стали незнакомы мне личности, действующие в литературе. Читаю -- вижу: "это мог писать он"; но -- ты ли писал? Или есть уж и другие, пишущие по твоим мыслям?-- Этого обыкновенно не могу разобрать.
Береги здоровье, не изнуряйся чрезмерною работою. Завел ли ты себе привычку диктовать, вместо того чтобы самому чертить пером?-- Это и легче и скорее. И не осердись за совет: ученость ученостью, но пиши больше в таком роде, чтобы работа не требовала подготовлений. Кто содержит свое семейство, да еще и другое семейство, тому надобно писать такие вещи, которые можно писать сплошь каждый день по печатному листу. Ученость от этого будет в убытке?-- Как быть! Здоровье дороже учености.
"Не нужно ли сделать чего для меня и моих?" -- Что надобно делать для моих, ты делаешь; и делаешь уж так много лет, -- А у меня всего довольно, что нужно для меня. Благодарю тебя, мой друг.
Целую всех твоих.
Когда получу от тебя ответ, буду писать длинно. Будь здоров. Целую тебя. Твой Н. Ч.
P. S. Прошу тебя не сомневаться в том, что мое здоровье очень удовлетворительно. Разумеется, лишь благодаря тому, что я чрезвычайно воздержан в пище и очень забочусь о соблюдении всяческих требований гигиены. Но благодаря этому оно действительно очень хорошо. Будь здоров. Снова целую тебя. Твой Н. Ч.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. Прошу тебя и детей не присылать мне ни денег, ни вещей: у меня всего изобильно.
До сих пор больших морозов здесь еще не было, так что можно было гулять до усталости, не имея ощущений холода; -- разумеется, в песцовой шубе: песец, ты знаешь, имеет мех теплее лисьего и енотового. И шуба у меня такая, что чудо.
Летом я проводил на воздухе все время дня, кроме возвращений домой для еды и чая. Собирал цветы для тебя, моя милая голубочка. Посылаю теперь маленький пакетик их. Но вышло в нынешнее лето такое происшествие со здешнею рекою, что я был отрезан разливом воды от тех местностей, где цветы разнообразнее, чем в ближайшем соседстве с моим жилищем: весенний разлив был очень велик и тянулся чрезвычайно долго; и едва начала убывать весенняя вода, принялись лить такие -- не очень частые, но необыкновенно обильные -- дожди, что вода опять поднялась почти до весенней высоты и держалась так до осени. Ручей в полуверсте от моего дома, через который я в прежние годы перешагивал, был все лето поднят заходившею в него из реки водою так, что образовал речку в три сажени глубины, в двадцать, тридцать сажень ширины. А я никогда не имел храбрости сесть на здешнюю лодку -- тяжелое, безобразное чудище, одаренное очевидною склонностью расползтися по всем швам от первого неосторожного движения ноги или хоть даже и руки; тем менее дерзал я когда-нибудь и помыслить сесть в корыто, на котором чаще, чем на лодке, плавают здешние люди, называя его "веткою": на "ветке", по их собственному признанию, надобно сидеть "умеючи", иначе она перевертывается вверх дном. Их нимало не огорчает, когда они опрокидываются: они мастера выкарабкиваться из воды при помощи этой же перевернувшейся "ветки". Но мне и смотреть страшно на эти их посудины для плавания. Итак, разлившийся в речку ручей составлял непреодолимую преграду моим похождениям за цветами, которых по мою сторону его гораздо меньше, нежели по другому его берегу. Вот причина, что нынешний пакетик их тоньше прошлогоднего. Та же воля дождей отняла у меня возможность извлечь пользу из расширения прозаической стороны моих ботанических знаний (поэтическая, относящаяся к цветам, остается в прежнем размере: кроме дикой розы, не умею назвать по имени ни одного из здешних цветков, хоть они все те же самые, какие растут по всей России). До нынешнего лета я знал лишь один сорт съедобных грибов -- масляники, и лишь один сорт съедобных груздей -- рыжики. А ныне летом постиг еще сорта по два и грибов и груздей, годных для пищи, и даже более вкусных, чем те единственные прежние предметы моих знаний. Но опять-таки: эти вновь узнанные мною сорты растут почти только по другую сторону ручья и оставались недоступны мне. Зато я применил всю силу моего соображения к разрешению вопроса об улучшении судьбы собираемых мною масляников. Здесь сушат их, ставя в горячую печь. Это казалось мне слишком жестокою процедурою. Не возможна ли какая другая, менее свирепая?-- Думал я, думал и пришел к удивившему меня соображению: повсюду в России грибы продаются нанизанные на нитках; не означает ли это, что их для сушения нанизывают на нитки? А если так, то явное дело, что их не суют в печь, как хлеб, а сушат на солнце. Попробовал: нанизал на нитки, вывесил на солнце (оно и здесь в ясные дни летом греет сильно) -- и, о, чудо!-- о, торжество догадливости!-- масляники стали оказываться сохнувшими, по прошествии нескольких дней высохшими!
Смех, до какой степени я сумел оставаться всегда незнающим ничего из самых общеизвестных сведений житейского быта. -- Чтобы привести пример, тоже относящийся к ботанике, скажу: я лишь года три тому назад научился различать лиственницу (которой здесь масса) от других хвойных деревьев; и только прошлым летом научился различать ель от сосны, когда ель случайно лишена нижних ветвей или сосна (что здесь обыкновенно) обросла ветвями почти до самого низа. Разницы между иглами и шишками ели и сосны я до той поры умудрялся не замечать!
Однако довольно я нахвалился приобретением новых знаний.-- Тропинки в лесу, по которым хожу каждый день, различаю все еще плохо. Потому далее версты в лес не углубляюсь. Собьюсь с тропинки, то сейчас же слышу, с какой стороны идет куриный крик, и постигаю, в каком направлении от моего пункта недоумения дожидается меня обед или чай.
Мало меняются люди с летами. Например, в себе я не замечаю никаких изменений характера. Как в детстве любил балагурить, так и теперь охотник до этого. И во всем так. Конечно, это возможно лишь при условии, что продолжаешь пользоваться хорошим здоровьем.
Каково-то состояние здоровья у тебя, мой милый дружочек? Думаю и думаю об этом, все только об этом. Будь здоровенькая, моя милая красавица, и старайся быть веселенькою, и все будет превосходно, и я буду счастливейший человек на свете.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя миленькая Лялечка. Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Каково-то вы поживаете?
От нечего делать вздумал я обратиться к вам с предложением поэтического характера.
Вы оба, пишет мне ваш дядя, хорошие версификаторы. У меня версификаторского характера нет. Я задумал было написать поэму из староперсидских исторических легенд, перенося время действия (для простора фантазии) в древность Ирана более глубокую, чем самые первые куски легенд, сохранившихся у Фердавси. План поэмы, само собою разумеется, обдуман у меня подробно. Но отчасти по трудности для меня облекать мои мысли русским ритмом (немецкий или английский легок даже и для меня; но теми языками я не владею лексикально и грамматически настолько, чтобы легко было мне мыслить стихами на том или другом), отчасти по отвлечению меня от этой работы другими занятиями я имею готовыми в голове лишь немногие коротенькие кусочки стихотворной одежды этой поэмы. Например, вот начало предисловия:
То было в начале земли возрожденья
Из хлябей кипенья в хаосе огня;
По счету вращения звезд зодиака
В семнадцатом круге начала того:
Свершилося время, да люди возникнут
На жизнь обновленья на новой земле,
Да делают правду в служении свету,
И да воскреснут боги небес.
И т. д. Возникают люди, обособляется от других племен иранское, и идет история царства, предшествовавшего тому, о которых рассказывает Фирдавси.
Я думал бы написать для вас план этой поэмы, а вы разработали бы его. Удобно ли это?-- Спросите у вашего дяди, удобно ли.
Будьте здоровы, мои милые. Жму ваши руки. Целую вас. Ваш Н. Ч.
Я совершенно здоров. Живу очень хорошо. Прошу тебя и детей не присылать мне ни денег, ни вещей: у меня всего этого изобильно.
Каково-то поживаешь ты, моя миленькая голубочка? Каково переносит зиму твое здоровье?-- Думаю и думаю об этом, только об этом.
Когда ты получишь это письмо, будет уж наступившим новый год. Хочу надеяться, что он будет хорош для тебя. А когда так, то будет хорош и для меня: вся моя жизнь -- мысли о тебе, моя радость.
Пишу на другом полулистке по два слова детям. Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Поздравляю их с новым годом* Желаю им здоровья и всего хорошего. Благодарю их за любовь к тебе.
Дружочек мой, миленький мой дружочек, заботься о твоем здоровье; умоляю тебя, заботься о нем. Здорова ты -- то я совершенно счастлив.
В том, что ты прощаешь мне свои огорчения от меня, я уверен. Ты благородная, великодушная.
Прошу тебя верить, что я пользуюсь прекрасным и совершенно прочным здоровьем и живу очень хорошо. Это не более, как чистая правда.
Целую твои ручки. Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая красавица.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и все будет прекрасно.
Целую твои ножки, миленькая моя Лялечка. Будь здоровенькая и веселенькая. Твой Н. Ч.
Пиши мне о том, как поживаешь. Надеюсь, не терпишь слишком тяжелой нужды?-- И здоров ли ты?
Прошу тебя о том, о чем твоего брата. Каково идут твои занятия в университете?
Целую вас обоих, мои милые друзья. Будьте здоровы. Прошу верить тому, в чем я постоянно уверяю вашу маменьку: я совершенно здоров и живу хорошо. Жму ваши руки. Ваш Н. Ч.
Прошу Вас принять с любовью моего молодого друга.-- Если ему понадобится содействие по делу об отставке, один из Ваших родных, служивший некогда по ведомству, разрешающему вопросы о делах этой части войск, конечно, исполнит просьбу, которую Вы передадите ему от меня, содействовать отставке моего молодого друга.
Будьте здоровы. Жму Ваши руки.
Поздравляю тебя с новым годом. Я встречал его желаниями, чтоб он был хорош для тебя. Пусть сбудутся они.
Я получил твои письма от 25 августа, от 10 и от 26 сентября. Целую за них твои ручки. Получил и приписки от детей. Пишу им на другом полулистке.
Если иной раз мои письма запаздывают доходить до тебя или кажется тебе, что какое-нибудь твое письмо долго не доходило до .меня, то прошу тебя, моя радость, припоминать в таких случаях, что, кроме двух, трех месяцев средины зимы, по дороге между Вилюйском и Иркутском езда для почты очень трудна и длинна; часто и вовсе невозможна по целым неделям. Никаких других причин для запаздывания писем твоих или моих не предполагай, мой друг.
Я совершенно здоров. И повтори в мыслях все мои постоянные слова об этом, хоть стереотипные, но хорошие тем, что правдивые.
Поздравляю с новым годом всех родных. Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя милая красавица, и все будет прекрасно, и я буду вполне счастлив.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая Лялечка.
Целую твои ножки. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя радость. Твой Н. Ч.
Я получил твои письма; в том числе и рассказывающее о твоих впечатлениях в Крыму. Благодарю тебя за них. И особенное удовольствие ты сделал мне тем, что сообщил мне лирическую пьесу, внушенную тебе природою Крыма. Ты хорошо владеешь стихом. Попробуй поделиться со мной другими твоими поэтическими произведениями. Пожалуйста.
Все, что пишешь ты о своих занятиях и ученых влечениях, совершенно совпадает с моими понятиями.
Жму твою руку, мой милый. Будь здоров. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твои письма ко мне. Все в них, по-моему, хорошо. Твой брат прислал мне одно из своих стихотворений. Пишешь стихи и ты. Потому прошу тебя, поделись и ты ими со мною.
Будь здоров, мой милый. Жму твою руку. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Я получил твое письмо от 2 ноября. Целую за него твои ручки. Оно много порадовало хорошими твоими отзывами о твоем здоровье. Ты никогда ни в чем не скажешь неправды. Стало быть, я должен теперь быть спокоен: если ты говоришь, что твое здоровье хорошо, то значит, оно в самом деле хорошо.
Хочу надеяться, что оно окрепнет еще лучше. Для того, чтобы сделалось так, надобно тебе, моя милая красавица, стараться прогонять от себя грустные мысли. У людей с живыми чувствами, с энергическим характером, как ты, физическое здоровье много улучшается при хорошем настроении души. А воля у тебя, мой милый дружочек, сильная. Потому ты можешь в значительной степени иметь власть над своим душевным настроением.
Очень полезно в этом отношении отдаваться занятиям, способным серьезно заинтересовывать мысли, так чтобы постоянно думалось об успешном ходе этих забот. Таковы все вообще житейские занятия, имеющие действительную практическую важность. И, главным образом, заботы об улучшении своей житейской обстановки. С этой точки зрения, я очень радуюсь за тебя, что ты полюбила хлопоты об устройстве своего домика. Пиши мне постоянно, как ты о нем заботишься и как он улучшается. Он и теперь хорошенький; по словам детей, даже очень хорошенький. Но будет, при твоих заботах и благодаря изяществу твоего вкуса, постепенно делаться все более красивым. Ты хочешь развести при твоем домике садик. Это будет прекрасно. Из вопросов по изящному и прелестному я знаток лишь по одному вопросу -- о красоте женщин. Во всем остальном должен больше доверять общему мнению, чем своему личному суждению. Но если уж говорить о садах, какие называются "садами" в Саратове, то есть о садах фруктовых деревьев, то я всегда был расположен считать самым красивым из наших фруктовых деревьев вишню. Хорошо и грушевое дерево. Но вишневое на мои глаза казалось красивее. -- Когда я был ребенком, часть нашего двора была занята садиком, густым, красивым. Мой отец любил ухаживать за деревьями; и в те годы еще имел хоть немножко досуга заниматься тем садиком. После ему уж было вовсе некогда, и садик исчез. -- Выучились ли теперь в Саратове достигать того, чтобы порядочно рос виноград?-- Во время моего детства этого еще не умели. Но в годы моей юности некоторым уж удавалось, по их словам, не совсем дурно акклиматизировать виноград. Теперь, быть может, это дело доведено и до очень удовлетворительного успеха. -- В каком виде находится теперь тот кусок двора, который в мое время был замкнут с востока и запада между домом, принадлежавшим моей бабушке, и флигельком твоего дома?-- По тогдашней своей замкнутости между двумя строениями этот небольшой кусок был удобен для покрытия той легкой сеткой решетинок, под защитою которой разводимы были в годы моего детства в Саратове "грунтовые сады", как это было тогда называемо, -- сады, в которых, защищаемые на зиму набрасыванием дощечек по тем решетинам, хорошо росли нежные Фоуктовые деревья, -- кажется, даже и абрикосы, и персики. -- Бергамоты прекрасно росли и в простых, ничем не защищенных от зимы садах.
Научились ли саратовские садоводы ухаживать за благородными сортами яблочного дерева?-- В мое детство "ранет" (reinette) в Саратове еще не было. Теперь, быть может, акклиматизированы и они? А если еще нет, то попробуй заняться ими и виноградом и добиться успеха.
Ты умеешь хорошо -- искусно и настойчиво -- заниматься тем, чем вздумаешь заниматься. Я убежден, что твой садик будет загляденье и что будут в нем такие деревья, которые в Саратове должны будут быть признаваемыми диковинками.
А здоровье твое будет в большом выигрыше от забот в саду и о домике.
Ты говоришь, моя красавица, что ты кажешься имеющею гораздо меньше лет, нежели сколько тебе теперь. Когда твое здоровье станет вовсе крепким, тебе будут давать еще меньше лет, нежели дают теперь. Так создана ты природою. Об этом я был бы расположен говорить очень длинно. Но ты не любишь моих рассуждений о том, какие у тебя черты лица и его выражение. И я скажу лишь одно: будь только здоровенькая, моя милая радость, и о твоих летах еще очень долго будет тебе рано думать.
Я совершенно здоров. Живу хорошо.
Саша прислал мне денег. Если б я оставил их все у себя, они тянулись бы излишком для меня на столько времени, что и определить трудно. Потому я вздумал употребить часть их на покупку песцов, из которых ты сделала бы для себя что-нибудь, -- например, одеяло. Здешние зажиточные люди считают песцовые одеяла наилучшими из всех возможных. Это мех очень легкий; потому не жаркий даже в теплой комнате. А между тем он теплее всякого другого; еще бы нет!-- настоящая область песца -- такой дальний север, где не может жить ни волк, ни лисица, ни бурый или черный медведь; только вовсе подле полюса истинно очаровательный для песца климат. В здешнюю местность песцы приходят погостить лишь в особенно холодные зимы. А нынешняя зима сравнительно теплая. Поэтому песцы и не появлялись ныне сюда: им было бы слишком жарко этою зимою здесь. И когда я спросил у здешних купцов, собирающих меховой товар от охотников, почем у них ныне песцовые шкурки, они отвечали мне, что ни у кого из них нет ни одной песцовой шкурки. Я попросил достать для меня от охотников дальнего севера. Они сказали, что могут сделать это. И наберут, сколько я просил. (Я никогда не вхожу в лавку иначе, как с наличными деньгами; никогда -- положительно никогда -- ничего не брал в долг; купцы знают, что у меня никогда не бывает недостатка в деньгах; потому я желанный для них покупщик: здесь почти все почти постоянно берут в долг и затягивают уплату дольше условленного срока; а я -- исключение из этого правила; понятно, что купцы предпочтут меня другим покупщикам во всякой моей надобности и рады исполнить всякую мою просьбу.) Итак, наберут для меня песцовых шкурок; но скоро ли, этого они не умеют сказать. Быть может, не ближе как месяца через четыре. Здешние песцы -- случайные пришельцы в чужие места; поэтому они не наилучшего сорта; то есть: все только чисто белые; таких, чтоб имели голубой оттенок, не попадается и на крайнем пределе к северу, в области торговых операций здешних купцов: до мест, где голубые песцы, отсюда слишком далеко. -- Итак, те шкурки песцов, которые будут собраны по моей просьбе, будут не высокого сорта. Ну, какие ни есть, все-таки будут собраны. Не взыщи, что будут лишь посредственного достоинства.
Будь здоровенькая, моя голубочка. Старайся развлекать себя, делами ли, удовольствиями ли, -- и все будет хорошо.
Детям пишу на другом листке.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя. Будь здоровенькая, моя радость.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за деньги, которые ты прислал мне (сто рублей). Часть из них оставлю у себя; столько, что мне достанет очень надолго; гораздо больше чем на год. (Прошу тебя не сомневаться, что мой постоянный доход здесь совершенно покрывает все издержки, каких требует удобство жизни; а тратить деньги на пустяки у меня всегда было мало охоты; с летами и еще меньше становится склонности к пустым прихотям.) Другую часть тех денег решил я обратить на покупку песцовых шкурок для подарка твоей маменьке. Когда купцы (месяца, быть может, через три, четыре) соберут их столько, сколько надобно, я отправлю на имя Ивана Григорьевича. Рад я, что ты доставил мне возможность подумать о подарке для твоей маменьки.
Благодарю тебя и за то, что ты хочешь прислать мне книг. Разумеется, не вовсе ж утратил я охоту читать; хоть очень многое из того, чем интересовался я прежде, перестало казаться мне заслуживающим внимания.
Все, что пишешь ты мне о своих занятиях, радует меня.
Вполне согласен с тобою, что греческая история в обычной у педантов форме -- над которой подсмеялся ты очень мило и умно -- нестерпимая скука. Впрочем, в той форме и всякая история -- да и всякая наука -- то же самое. -- Вообще, мой друг, если тебе когда покажется, что я думаю о чем-нибудь не одинаково с тобою, предполагай, что это лишь так показалось тебе от неудачности моего изложения или оттого, что я выставил на вид какую-нибудь второстепенную мысль, а главные черты вопроса оставил без упоминовения.
Теперь обоим вам, друзья мои.
Вы усердно трудитесь. Это хорошо, разумеется. Но работать до изнурения не следует. Надобен людям и отдых, надобны людям и развлечения; и в особенности надобны развлечения вам, молодым.
Жму ваши руки. Целую вас. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
Я получил твои письма от 5 и от 20 декабря. Целую за них твои ручки. Получил и приписки детей к тем твоим письмам. Детям пишу на четвертом полу листке.
В письме от 5 декабря ты рассказываешь, как сильно была на довольно долгое время огорчена грустными снами. Что ж, это факт, совершенно удовлетворительно объясняемый физиологиею, -- собственно, тем отделом ее, который называется психологиею. Те процессы психической деятельности, которые во время полной энергии действования других частей нервной системы заслоняются от нашего внимания деятельностью этих других частей и потому проходят мимо нашего сознания, становятся заметны ему, когда эти другие, более важные составные части нашей психической деятельности, утомляясь, затихают, -- то-есть, когда мы, как это называется, впадаем в сонное состояние. Это похоже на то, как слух человека, живущего в большом городе близ реки, замечает шелест струящейся реки, когда более сильный шум городского движения очень уменьшается, -- например, ночью. Те отделы психических процессов, которые, заглушаемые для сознания нашею более сильною психическою деятельностью во время бодрствования, делаются в отрывках заметны сознанию в сонном нашем состоянии, принадлежат преимущественно процессу фантазии. Фантазия, когда ее картины ярки, действует на чувство с большою энергиею. Например, большинство людей испытывает сильные ощущения от поэзии. Или: когда актер, певица играют хорошо, публика театра радуется, скорбит, любит, ненавидит сообразно их жестикуляции и голосу, -- и множество людей в театре волнуются этими своими фантастическими ощущениями с такою силою, как будто видят и слышат не спектакль, а действительность. Спектакли действуют на нас сильно. Иной раз мы остаемся на целые недели, на целые месяцы в волнении от драмы или водевиля, оперы или оперетки. Наши сновидения -- это спектакли, происходящие на нашей внутренней театральной сцене; то есть, как это называется, в нашей фантазии; что ж удивительного, если иной раз они бывают так влиятельны на нас, что мы остаемся на более или менее продолжительное время взволнованы ими?-- Приведу для примера свой личный опыт. Я ровно ничему фантастическому не верю. И нервы у меня очень крепки: ни малейшего нервического страдания я никогда не испытывал; например: когда я бывал в угарной комнате, где у всех болели головы, я не ощущал угара; я обонял его запах, у меня резало глаза от его едкости, но головной боли не чувствовал я ни малейшей. При таких крепких нервах и при полнейшем отсутствии всякого расположения приписывать снам какое-нибудь значение я принадлежу к людям, на которых они действуют наименее сильно. И все-таки, хоть очень редко, бывало со мною, что я целое утро остаюсь весел или грустен под влиянием ощущений сна. Это случалось со мною, впрочем, только в молодости, когда фантазия у людей особенно сильна. А у большинства людей это бывает не в молодости только, а во всех возрастах. -- Итак, сны только спектакли. Но театр дает спектакли в таком вкусе, какого требует публика, посещающая театр. И наша фантазия старается давать нам свои спектакли -- то есть сны -- тоже во вкусе нашего душевного настроения. Вот и реальное значение сновидений: из своих сновидений мы можем знать, какое душевное настроение было у нас преобладающим, когда мы видели какой-нибудь сон: он соответствовал нашему душевному настроению в то время. Разберем с этой точки зрения твои сны о Саше перед нашею Дунайскою войною и во время ее. Из разговоров с Сашею раньше того в твою душу запало впечатление, что он способен пожелать участвовать в войне, которая поедставлялась русскому обществу благородною, прекрасною. Ты не обращала внимания на это впечатление: оно было закрыто от твоего внимания (сознания) другими мыслями. Но оно лежало в твоей душе. Пошли слухи, что начнется благородная, прекрасная война. Вот твоя фантазия, угождая твоей любви к Саше, твоей заботливости о нем, и завладела тем впечатлением. Ты еще не имела фактических сведений, что Саша хочет поступить в армию. И когда твое внимание было под властью действительных сведений и соображений, -- то есть в бодрствующем состоянии, -- оно не имело поводов заниматься тем впечатлением: факты не наводили тебя о мысли о нем. Но ты спишь; фантазия овладевает твоим вниманием (сознанием); и, стараясь угодить тебе, соединяет твою постоянную заботливость о судьбе Саши с интересовавшею все общество -- и тебя в том числе -- молвою о приготовлениях России к войне; "Саша" и "Дунайская война" -- фантазия соединяет эти две темы и разыгрывает вариации на них; натурально, не может она не ухватиться за впечатление, лежавшее в твоей душе: "Саша способен принять участие в таком прекрасном предприятии"; -- и на основании этого впечатления разыгрывает для тебя твоя фантазия драмы и трагедии об участии Саши в предстоящей войне; драмы страшные, трагедии ужасные. Но директоры театров заботятся при выборе спектаклей не о том, грустны или веселы будут пьесы, а лишь о том, чтоб они были наиболее интересные для публики. Публика интересуется трагедиею?-- То и надобно давать ей трагедию. Публика будет плакать? Для директора это все равно; ему не жаль слез публики; он заинтересовал ее, и доволен. Так и наша фантазия угощает нас такими снами, которые интересны для нас; а плачет ли, или смеется человек, для его фантазии все равно; лишь бы заинтересовать его своим спектаклем, об этом одном ее забота; наша фантазия безжалостна к нам; у нее, как у директора театра, одно стремление: давать занимательные спектакли. -- Потому, когда она начинает угощать нас грустными сновидениями, мы должны озабочиваться наполнять нашу душу такими впечатлениями в нашем бодрствующем состоянии, чтоб и во время, когда мы спим, у нас было приятное душевное настроение. Тогда директор нашего внутреннего театра найдет, чго у его публики запрос не на грустные, а на отрадные спектакли, и будет давать им приятные сновидения.
Анализируй, мой дружочек, свои сновидения с этой точки зрения; они все будут оказываться вполне объяснимыми. И старайся руководить своим бодрствующим состоянием так, чтоб во время сна у тебя было приятное душевное настроение; тогда и сновидения будут у тебя отрадные.
От склонности к ученой болтовне я, как видишь, не очень-то отстал. Скучная склонность?-- Не для меня самого.
Милый мой дружочек, не думаю, что я стал лучше ли, хуже ли того, чем был и двадцать, и тридцать лет назад. Вероятно, какой был, такой и остаюсь.
Благодарю тебя за все, что пишешь ты мне. Я живу единственно мыслями о тебе. Буду праздновать день твоего рождения.
Ты думай о своем здоровье хоть на одну тысячную долю того, сколько думаю о нем я, и этого будет достаточно, чтобы ты заботилась о нем столько, что оно будет прекрасным; и тогда я буду, моя милая красавица, счастливейшим человеком на свете.
Что касается лично меня, я совершенно здоров и живу очень хорошо.
Напишу несколько слов Вареньке.
Продолжаю писать тебе, моя Оленька, радость моя.
Ты, разумеется, идеализируешь мои отношения к тебе. Относительно моей преданности тебе ты думаешь справедливо; но только это одна сторона моих отношений к тебе и была удовлетворительна. Держать себя относительно тебя я не умел. Много, много я виноват перед тобою.
Но довольно об этом.
Целую руки тетеньке. Целую дяденьку.
Будь здоровенькою и старайся быть веселенькою, и все будет прекрасно.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость.
Целую твои ножки. Будь здоровенькая, моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твои приписки к письмам твоей маменьки ют 5 и от 20 декабря. -- Пожалуйста, исполни свое намерение прислать мне свои ученые статьи. Само собою разумеется, мне будет очень интересно (и, надеюсь, приятно) прочесть их. Дальше арифметики я почти ровно ничего не знаю из математики. Потому не могу иметь ясных понятий о заслугах Фермата; но то, что привелось мне понимать из читанного о нем, заставляло меня думать о нем как о человеке высокой гениальности. Потому я считаю хорошим выбором темы для статьи то, что ты вздумал изложить его деятельность. -- Предмет других твоих статей -- теория вероятностей -- само собою разумеется, превосходная тема. Удобна ли она для популярного изложения?-- Я думаю, да. -- Я не читал "Популярной астрономии" Лапласа; но кажется, в ней изложены все астрономические выводы того времени с полною научною серьезностью и совершенно безо всяких технических мудреностей; кажется, даже безо всяких алгебраических формул. Если возможно изложить так астрономию, то возможно это и относительно теории вероятностей.
Повторяю тебе мою просьбу: пришли твои стихотворения.
Благодарю тебя за все то, что ты сообщаешь мне о твоей жизни и твоих ученых занятиях. -- После того, что пишу Мише, будет для вас обоих.
Повторяю тебе мою просьбу, чтобы ты прислал мне твои стихотворения.
Благодарю тебя за твои приписки к письмам твоей маменьки от 5 и 20 декабря.
Ты сообщаешь мне о своих занятиях всеобщею историею.
Ныне в большой моде одна из сторон ее -- история быта. Хочешь знать мое мнение об этой стороне истории?-- Разумеется, я вполне согласен с превозносителями этих исследований относительно того, что быт народов -- самый важный предмет исторического знания. Но без истории в старом смысле слова, в смысле Геродотовском, Тукидидовском и т. д. хоть до Маколея и до Грота, до Нибура или Сисмонди, история быта необъяснима; крупные факты и крупные отдельные лица, конечно, результаты быта, но черты быта видоизменялись ими. Например: без персидских войн непонятно ничто в быте Афин после них. Так все. Вместо быта возьмем одну сторону его, умственную или вообще умственную и нравственную жизнь, в своем высоком развитии выражающуюся поэзиею, искусством и тому подобными специальными проявлениями. История литературы ли вообще, поэзии ли в частности, живописи ли, чего ли другого подобного объясняется только историею крупных национальных событий, дающих тон жизни. Потому я не разделяю пренебрежения к так называемой "внешней" истории, проповедуемого многими из ученых, занимающихся так называемою "историею культуры". А ты как думаешь об этом? Так же?
Теперь для вас обоих, мои друзья.
Вот что пишет о вас ваша маменька.
"Они считаются людьми далеко не глупыми, и в особенности честными (даже чрезвычайно честными). Это меня радует несказанно. Все кто знает наших с тобою детей (конечно, из порядочных людей), никто не может сказать о них ничего, кроме хорошего".
Это совершенно буквальная выписка из письма вашей маменьки.
Радуюсь, мои милые, что вы таковы.
Жму ваши руки. Целую вас. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
737
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[7 марта 1881.]
Милый мой друг Саша,
738
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[7 марта 1881.]
Милый мой друг Миша,
739
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 апреля 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
740
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 апреля 1881.]
Милый друг Саша,
741
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 апреля 1881.]
Милый друг Миша,
742
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 мая 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
743
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
1 мая 1881. Вилюйск.
Милый мой друг Саша,
744
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 мая 1881. Вилюйск.]
Милый мой друг Миша,
745
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 июня 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
746
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
1 июня 1881. Вилюйск.
Милые мои друзья Саша и Миша,
747
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 июля 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
748
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
1 июля 1881.
Милый мой дружок Саша,
749
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
1 июля 1881.
Милый мой дружок Миша,
750
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
31 июля 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
751
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
31 июля 1881.
Милый друг Саша,
752
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
31 июля 1881.
Милый друг Миша,
753
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 сентября 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
754
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 сентября 1881.]
Милый друг Саша,
755
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 сентября 1881.]
Милый мой друг Миша,
756
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 октября 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
757
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[1 октября 1881. Вилюйск.]
Милый мой друг Миша,
758
А. Н. ПЫПИНУ
[1 октября 1881.]
Милый друг Сашенька,
759
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Воскресенье, 1 ноября [1881]. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
760
A. H. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[1 ноября 1881.]
Милые мои друзья Саша и Миша,
761
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 декабря 1881. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
762
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 декабря 1881. Вилюйск.]
Милый мой друг Саша,
763
М. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 декабря 1881. Вилюйск.]
Милый мой друг Миша,
764
НЕИЗВЕСТНЫМ
[1881 г.]
Милые друзья,
[Без подписи.]
765
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 января 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька.
766
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 января 1882. Вилюйск.]
Милый друг Саша,
767
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 января 1882. Вилюйск.]
Милый друг Миша,
768
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
3 февраля 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
769
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
3 февраля 1882. Вилюйск.
Милый друг Саша,
770
М. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[3 февраля 1882. Вилюйск.]
Милый мой друг Миша,
771
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
3 марта 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
-----
772
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
3 марта 1882 г.
Милый друг Саша,
773
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[3 марта 1882.]
Милый друг Миша,