Письма 1877-1889 годов
б этом были основаны на предположении, совершенно ошибочном: мне все воображалось, что ты имела бы хоть маленькую возможность лечиться как следует, если бы хотела так лечиться. А ты не имеешь средств, какие надобны для хорошего лечения. Приятно ли мне понимать это, можно мне самому судить из соображения о том, что мои просьбы к тебе о заботах относительно твоего здоровья неудобоисполнимы для тебя.
За рассказами о том, как ты живешь и каково состояние твоего здоровья, в письме от 1 января следуют у тебя и в письме от 10 января продолжаются размышления о том, пара ли мы с тобою были друг другу. Смотреть на твои отношения ко мне с такой точки зрения, на какую всегда была расположена становиться ты, становишься и в этих письмах -- совершенно ошибочная в тебе склонность. Никто, я полагаю, из умных людей не судил о тебе так, как будто бы судили о тебе не знаю какие-то мои ли, твои ли знакомые. Из моих знакомых говорили со мною о тебе только двое -- Добролюбов, беспрестанно, и Некрасов, однажды. Из других никто не считал себя пользующимся моею дружбою настолько, чтобы рискнуть говорить со мною о тебе. -- Кстати, прибавлю: я и не был в близких отношениях ни с кем из моих знакомых, кроме Некрасова и Добролюбова; тебе казалось иногда, что я расположен к разным другим моим знакомым; но если ты полагала, что я имею к кому-нибудь, кроме Некрасова и Добролюбова, сильное расположение, тебе могло казаться так лишь по -- справедливому -- неудовольствию твоему на меня за мое неуменье обращаться с людьми: я терял много времени, не умея показать скучному для меня гостю, что он мне скучен. -- Возвращаюсь к тому, что слышал я о тебе от тех единственных двух людей, от которых слышал что-нибудь о тебе. -- Добролюбов говорил о тебе с восторгом и благоговением. Я уж писал тебе о его мнении о тебе и, если когда вздумается, буду писать и в другой раз. -- Отношения мои к Некрасову вскоре после начала моего сближения с ним приняли характер исключительно деловой; нам не оставалось времени говорить ни о чем, кроме дел. И лишь вначале он иногда рассуждал со мною или о своих качествах, воспоминаниях, надеждах, или о своих приятелях, или (изредка) обо мне. В то время с тобою он еще не был знаком. Когда познакомился с тобою, мы с ним вели уж все только деловые разговоры. Но однажды, когда он долго разговаривал с тобою и мы с ним от нас поехали куда-то далеко -- чуть ли не на дачу к нему (да, именно так: на дачу к нему) -- он долго сидел в карете молча; я тоже молчал. Он начал так: "она еще ребенок; но -- ", затем следовали очень симпатичные слова о тебе, очень симпатичные. Потом он опять замолчал.-- Несколько времени тому назад я перечитывал его стихотворения. И нашел там кое-что о тебе {Конечно, не стихотворение о жене-щеголихе, муж которой умирает от чахотки, которое ты -- если помнишь -- приняла было за написанное о нас с тобою: оно было написано раньше, нежели Некрасов (sic), раньше нашего с тобою приезда в Петербург.}.
И на этот раз прибавлю только вот что: нечто подобное твоему мнению о тебе бывало у меня в моих мыслях обо мне, когда я был юношей и не имел никаких положительных фактов, чтобы знать, даровитый ли я человек, или недаровитый; у тебя нет фактов, по которым ты могла бы судить о своих силах. Будешь здорова, то будешь иметь их. Тогда, не смущаемая собственными недовольными мыслями о себе, будешь видеть, что все неглупые люди, знающие тебя, уважают тебя. А теперь ты недовольна собою, и недовольство собою внушает тебе совершенно ошибочное расположение воображать мнения других о тебе в неприятном для тебя колорите. Я знаю мнения о тебе только Добролюбова и Некрасова, говорил я. Но полагаю, что все умные люди, знающие тебя, очень высокого мнения о тебе.
Благодарю тебя, моя радость, за то, что ты рассказываешь мне о наших детях. Хорошо, что они у нас с тобою такие хорошие. Я совершенно здоров. Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая красавица.
Будь здоровенькая, старайся прогонять от себя грустные мысли, и все будет прекрасно. Целую твои ножки, милая моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя, милый Сашенька, за твою приписку мне к письму Оленьки от 1 января. Ты не можешь дать определенного ответа на мое предложение делиться с тобою моими воспоминаниями:-- я и полагал, что не можешь; я спрашивал лишь для того, чтобы убедиться в сообразности этого моего мнения с фактам. -- Ты имеешь желание написать биографию Некрасова; я согласен с тобою, что это дело затруднительное. Но, разумеется, желал бы, чтобы ты не отклонялся от исполнения этой прекрасной мысли никакими соображениями о затруднениях, при всей досадности твоего справедливого расчета, что работа будет представлять пробелы. Дожидаться времени, когда надобность оставлять в работе пробелы минует, значило бы откладывать дело на слишком долгий срок. -- Сообразно тому, что ты пишешь мне, я должен думать, что поступлю хорошо, если погожу несколько времени пересказывать тебе мои воспоминания о Некрасове и литературном круге, вертевшемся около него. Только ты ошибешься, если будешь ожидать, что найдешь в моих воспоминаниях, когда я передам их тебе все вполне, много сведений о других тогдашних романистах или поэтах или вообще петербургских или московских литературных знаменитостях того времени. Я не участвовал в их развлечениях: потому их образ жизни делал меня человеком, совершенно непригодным в приятели им. Я был скучен и стеснителен для них. Они были скучны мне. Близок я был (кроме Добролюбова, которого любил будто сына) только к Некрасову. И с Некрасовым, после нескольких недель первого сближения, когда он вел со мною разговоры как с приятелем, способным интересоваться его личною жизнью, отношения у меня стали чисто деловые: вероятно, он стал полагать, что его интимная жизнь незанимательна для меня. А во всяком случае, деловых разговоров приходилось нам с ним вести так много, что не оставалось в наших свиданиях достаточно времени для перехода ему от рассуждений о текущих журнальных делах к расположению завлекаться в душевные излияния. Нельзя же, конечно, после длинного сухого разговора перейти безо всякой передышки к ощущениям, рвущимся из души в сердце собеседника; а передышки я вообще не давал ему: кончен деловой разговор, я и спешил вернуться к своему рабочему столу. И лишь очень изредка, по случайному совпадению каких-нибудь совершенно особенных обстоятельств, приводилось мне на несколько часов, много на несколько дней, принимать участие в делах его интимной жизни. Это о нем. А из других тогдашних поэтов, из тогдашних беллетристов, я не был, как уж говорил, ни с одним в отношениях -- не то что приятельских, а хоть бы сколько-нибудь порядочного обыкновенного знакомства. Больше всех остальных был я знаком с Тургеневым. Но и с ним у меня бывали только споры об ученых вопросах, кроме одного случая, когда он, задетый за живое моими насмешками над его философскими убеждениями, пустился в откровенности о "ране" своего сердца, которую "залепляет" он этою философиею. Впрочем, и ученые разговоры наши длились разве года два в начале знакомства; после мы с Тургеневым мало и говорили о чем бы то ни было, хоть несколько лет встречались очень часто, по целым месяцам иногда каждый день. Вероятно, я не нравился ему; а мне было все равно, нравлюсь ли я ему, или нет. А из других той плеяды?-- С Писемским я едва ли когда обменялся десятью словами сряду. Достоевского видел всего два раза. С Львом Толстым говорил разве немногим больше, нежели с Писемским. С Островским не больше, чем с Толстым. Всего этого не стоит называть знакомством. Мы знали друг друга в лицо, бывали в одних комнатах -- вот и все. Потому знай вперед, что мои воспоминания обо всех этих лицах (из которых самое лучшее было бы лицо Островского, если б оно было сколько-нибудь просветлено образованностью, а не было лицом полудикого человека) не очень-то изобильны. Впрочем, когда вздумается мне приняться за изложение их, рассказывать тебе стану их все.
Повторяю мой совет: не изнуряй себя чрезмерною работою. Писать серьезные ученые трактаты -- дело почтенное, но они требуют слишком большого количества труда. Кто содержит семейство своим литературным работничеством, должен, кроме вещей ученых, писать и такие вещи, которые можно писать со всею быстротою, с какою способна двигаться рука по бумаге.
Целую твоих. На их письма ко мне я отвечал. Писать тебе буду более или менее постоянно. Благодарю тебя за то, что ты делаешь для моих. Целую тебя. Будь здоров. Твой Н. Ч.
Милые мои друзья Саша и Миша.
Вот выписка из письма вашей маменьки ко мне (от 19 января). "Наши с тобою дети вышли людьми неглупыми, а дурными ни в каком случае не могут быть. Оба обладают сильными и энергичными характерами. Что сказано ими самими себе, то свято! Никто и ничто не может совратить их с того пути, который они проложили сами себе. Сашин характер им давно выяснен. А про Мишу думаю, что он обладает (таким же) сильным характером. Я это замечала за ним, когда еще он был очень маленьким; в особенности (же), когда он находился в гимназии. Ведь там начинают рано и пить, и курить, и бог знает что выделывать. Как ни смеялись товарищи над нашими с тобою детьми, называя их красными девушками, однако они оба выдержали характер и ни один из них не поддался никаким соблазнам. Во всем (они оба) люди примерные". Дальше, она пишет, что вы оба очень расположены к ней.
Радуюсь тому, что она видит себя вправе говорить о вас так.
Все, что ты пишешь о твоих ученых и поэтических занятиях, милый мой друг Саша, очень мило своим здравым и скромным тоном. Благодарю тебя за исполнение моей просьбы о присылке твоих стихотворений. Они очень понравились мне. Предполагаю, что ты затруднялся выбором из написанных тобою пьес. Нахожу, что ты хорошо решал вопросы, затруднявшие выбор. Кроме разве одного: мне кажется, что ты подумал: "эпизод о любви юноши лучше выпустить"; это напрасно, если это так. Мои понятия о любви очень строги, правда; но характер этой строгости нимало не похож на то, что говорят люди бездушные. Что честно, того я не порицаю, поверь. Нечестные чувства дурны; честные хороши. Честные юноши нередко бывают игрушками плутовок; это не нравится мне. Еще несравненно чаще честные девушки или молодые женщины бывают игрушками развратников или мошенников; это еще больше не нравится мне, потому что для женщины вообще бывает больше унижения и бед от ошибки в делах любви, чем для мужчины. Вот в этом смысле Мои понятия очень строги; то есть я не желаю горя честным людям. Но если дурное дурно, по-моему, то хорошее хорошо.
Присылай мне еще и еще твоих стихотворений.
Прошу и тебя, Миша, пришли мне что-нибудь из твоих стихотворений.
Теперь о плане поэмы, о котором ты, Саша, думаешь, что, быть может, он покажется тебе интересным. Содержание поэмы все сплошь -- чисто фантастическое. Никакой эпизод ни из каких персидских легенд не служил для меня основанием или материалом.
Вот существенные черты плана:
Персидское царство какой-то очень давней, но совершенно неопределенной эпохи -- ни одно из тех царств, о которых есть легенды у персиян, а какое-то иное, -- вероятно, более раннее, но это лишь вероятно, а не видно из поэмы, -- достигло великого, небывалого, неслыханного величия и благоденствия.
Царь -- юноша: благородный юноша, одаренный всеми совершенствами души; конечно, и красавец. Он тоскует. Его мать (тоже благороднейшее, симпатичнейшее лицо) совещается с своим братом (тоже превосходным человеком) о беспричинной тоске сына. Причина беспричинной тоски: юноша жаждет любви; кругом его много красавиц, для которых малейшая ласка его -- величайшее счастье. Но вполне ли искренни их уверения, что они любят его? Сомнение в их искренности неясное дело для него самого; он не умеет отдать себе отчета в своей неудовлетворенности угождениями этих красавиц; да и мать и ее брат не умеют объяснить себе его тоску. Видят только: он тоскует. Призывают мудрецов, хранящих книги пророчеств. Что предсказано об этом царе в книгах пророчеств? Оказывается: тоска царя исцелится, когда найдут ему невесту; эта невеста будет найдена в неведомой стране на север от пределов Персидского царства, -- местность неведомой страны остается в поэме неопределенной; быть может, это Телалия или Тракия; а быть может, южная Россия; ясно только: это за [зачеркнуто: северным] морем, до которого простирается Персидское царство; Эгейское ли это море, или Мраморное, или Черное, или Каспийское, поэма не определяет. В книгах пророчеств обозначены приметы, по которым можно узнать эту девушку. Она будет спасительницею Персидского царства от какой-то -- неизвестно, какой именно, -- грозящей ему гибели. Мать и дядя, по совету мудрецов, утаивают от царя ту часть пророчества, которая говорит о предстоящей опасности: гибель будет отвращена, то для чего же преждевременно омрачать душу юноши ожиданием опасности?-- Все остальное пророчество сообщают царю. Теперь он понимает, отчего он тосковал. Та любовь, которой находил он сколько ему угодно, не такая любовь, какую предчувствовал он и какую жаждет. Посольство отправляется в неведомую страну. Находит ту девушку. Она сирота: выросла там, но не из того племени; где ее родина, никто не знал. Послы видят: она по происхождению или персиянка, или из какого-нибудь племени, родственного персам. Одна из примет, по которым узнана она: "когда послы прийдут туда, где она, она будет говорить собранию того народа, что покидает ту страну"; это слова пророчества. -- Так и есть: она говорит собранию народа, что удаляется из той страны. -- Куда?-- Куда, сама не знает; куда-нибудь, все равно; только одно она знает: она не может оставаться долее в этой стране (из-за нее поднялось множество ссор между юношами того племени; она причиною ссор не хочет быть). Послы говорят ей: иди с нами, мы приведем тебя в дом твой, где ждет тебя твоя мать (они понимают под этими словами: дворец, где ждет тебя мать царя, дочерью которой станешь ты; она понимает буквально: ее родной дом, ее родная мать). Едут с нею послы; переплывают море; опять едут. Путевые приключения, сущность их в том, что караван подвергается нападениям чудовищ и дивов; когда все ужасаются, та девушка одна не робеет, и чудовища убегают от нее, мчащейся сразиться с ними; дивы исчезают, когда она устремляется на них. Караван достигает пределов Персидского царства. В первом же городе послов встречают их знакомые и продолжают путь вместе с ними. В числе этих новых спутников есть юноша, очаровательный красавец и чрезвычайно милых качеств души, -- это царь, инкогнито выехавший навстречу невесте. Его тайну строго соблюдают все. Девушка видит, что этот юноша -- человек, сравнительно с другими, невысокого общественного положения. Но он лучше всех. Она чувствует самую нежную любовь к нему. О том, что он влюбляется в нее, и говорить нечего. Едут вместе почти до самой столицы. За один день пути до столицы юноша уезжает вперед. При въезде в столицу девушку приветствует весь народ самою торжественнейшею встречею. Пожилая женщина -- должно быть, очень знатная -- обнимает девушку и говорит: "Ты будешь моею дочерью". Является и тот юноша. -- "Это мой сын, ты полюбила его, потому-то будешь моею дочерью". Едут дальше по улицам столицы. На площади перед дворцом царский престол. Мать жениха и жених идут и ведут девушку на престол. -- "Так вот кто вы! Мать царя и царь! Тем больше я рада. Но я не привыкла к вашим порядкам, "вы дадите мне привыкнуть к ним". -- "Разумеется,-- говорят мать царя и царь:--Да и не может же быть царская свадьба иначе как результатом множества пиршеств и всяческих торжеств". -- "В самом деле так", -- понимает и невеста.
Ряд пиршеств и празднеств. Тут, между прочим, поются песни о старине.
Поет песни и невеста.
После некоторого времени она говорит матери царя и царю: "Теперь я ознакомилась с вашими обычаями; многое мне нравится в них: но не все. Я не во всем могу следовать вашим обычаям. Я во многом уступлю им. Но и с вашей стороны нужны уступки моему характеру, моим привычкам, желаниям, чтобы возможно было мне жить в любви (зачеркнуто: согласии) с вами".
Она не понимает, как тяжелы требуемые ею уступки.
Борьба в душе царицы-матери, в душе царя. Долгая борьба. Преодолели себя и царица-мать и царь. Говорят: "Мы согласны на все; но не от нас одних зависит сделать то, на что мы согласны решиться. Это будет перемена в обычаях персидского народа. Надобно склонить и персидский народ на эти перемены". -- Она говорит: "Вижу, да; надобно будет мне говорить и со всеми персами". Новый пир. Все любят невесту царя. Все говорят: "Требуй от нас, чего хочешь, мы на все согласны, лишь бы иметь тебя нашею царицею". Она высказывает, чего она хочет.
Борьба в душе каждого персиянина. Тяжело отказываться от привычек. Это тянется очень долго. Понемножку начинают персияне склоняться к уступкам кое в чем. Но медленно идет это, и уступки все еще маловажны. Однакоже у царицы-матери и у царя растет уверенность, что в довольно скором времени дело с персиянами уладится. Потому они решаются делать приготовления к свадьбе. Споры девушки с персиянами имеют характер взаимной любви; потому совершенно дружелюбны; и нимало не мешают веселью пиров. Пиры все идут; не свадебные еще -- о приготовлениях к свадьбе думают пока еще только царь и его мать; не свадебные, просто праздничные пиры идут и идут.
И вот на одном из торжеств является вестник с северо-восточной границы царства: "О, царь! Идут на вас враги!" (Туран, о котором говорится в персидских легендах, покорен дедом юноши-царя; а при отце юноши-царя уж несколько усвоил себе персидскую цивилизацию и кажется примирившимся с Ираном навсегда. Враги идут из стран, лежащих далеко на востоке и северо-востоке, от известного персидским легендам Тирана; это нечто вроде нашествия Джингиз-Хана; это народы Манджурии и восточной Монголии.) Подавляющее ужасом описание несметности и зверского мужества этих варварских полчищ. Царь не падает духом, разумеется. Он, действительно, герой. Да и между персидскими вельможами немало очень храбрых людей. При их содействии патриотическая речь царя и песнь девушки, его невесты, рассеивают к концу пира всякую робость и в самых робких людях. Войско персов и подвластных им народов (египтян, и арабов и индусов Пенджаба, и т. д.) идет на восток. Когда варвары приближаются к границе Персидского царства, персы и подвластные им народы уж готовы встретить их. Местность борьбы оставлена в поэме неопределенною, как и все географическое (и хронологическое). Но это где-нибудь или около Зарофтана, или, вероятнее, дальше на восток, в западной Монголии. Царица-мать, разумеется, осталась в столице управлять царством (как управляла им -- гуманно, мудро -- в малолетство сына). Невеста царя участвует в походе. Битве предшествует военный совет. Все признают благоразумие плана битвы, излагаемого невестою царя. Она командует левым крылом, дядя царя -- правым, царь -- центральною, главною массою войска.
Битва длится семь дней. На седьмой день сломили врагов персы; но то была половина врагов; другая половина все время держалась в засаде; правое крыло и центр персов увлеклись погонею, попали в засаду. Только левое крыло сохранило в погоне осмотрительность, сохранило стройный боевой порядок. Оно спешит на выручку остального войска.
На этом я пока остановлюсь в рассказе плана поэмы.
Поговорю, сколько успею до отхода почты, о том, какой тон для нее казался мне сообразным с ее идеею, и о некоторых сторонах обработки плана.
Тон поэмы должен был быть у меня постоянно серьезный; всякий элемент шутливости был бы изгнан из нее. Длинные описания не по вкусу мне. Поэзия -- это рассказ, это движение, действие; длинные описания, по-моему, приличны ученым трактатам, а не поэтическим произведениям. Пафос я допускал бы в своей поэме лишь для страниц, между десятками страниц спокойного рассказа. Длинные патетические места имеют опасность быть утомительными. Вся поэма -- вымысел, не стесняемый ни легендами персиян о своей старине, ни рассказами Геродота о персах, ни подробностями результатов, добываемых изучением староперсидских развалин и чтением клинообразных надписей. Вымысел у меня держался бы только самых основных впечатлений, навеваемых источниками наших сведений о древнем Иоане. Даже коренное содержание персидских легенд -- борьба Ирана с Тураном -- входила бы неизменная лишь в некоторые песни на пиршествах. А в действии самой поэмы она заменялась бы идеею более широкою: общность интересов всех цивилизованных народов той поры -- египтян, сирийцев и ассириан и вавилонян, и индусов и иранцев, которым всем надобно отстаивать блага цивилизованной жизни от пограничных полудиких номадов -- надобность постоянная, а иногда от громадных лавин, образуемых агломератами варваров, движущихся из очень отдаленных стран (гунны, Джингиз-Хан, Тамерлан). Падения нескольких возникавших одно после другого персидских царств (царство Кира, царство Сассанидов и т. д.) представляются мне явлениями того же разряда, как падение афинского государства в Пелопоннесскую войну, погибель Македонии, после Александра Македонского, падение Римской империи: данный народ (персы или часть греков, афиняне, или македоняне, или римляне, все равно), увлекаясь обыкновенными, человеческими страстями, слишком напрягают свои силы для расширения своей власти, изнуряют своих побеждаемых противников, но изнуряются и сами; могущество их становится, наконец, призрачным и разваливается от новых столкновений. Порчи народа тут собственно нет: персы Дария Кодомана были или не хуже, или, вероятно, даже гораздо лучше персов Кира; македоняне после Александра не хуже македонян до Филиппа; только находились в изнурении от предшествующих чрезмерных усилий быть могущественнее, чем каков был действительный размер их силы. Это были люди, готовые повалиться от того, что взвалили себе на спины слишком тяжелые ноши.
В моем изложении плана поэмы нет собственных имен. У вас под руками книги, в которых количество староперсидских имен несравненно богаче того, какое удержалось в моей памяти. И вы найдете имена благозвучнее, величавее и милее звуками, чем те, которыми полагал я называть действующих лиц моего плана поэмы. Лишь одно имя рекомендовал бы я вам: невесту царя я думал назвать "Гюльнара".
В моем изложении не называется по имени и столица царства. Мне казалось бы, что лучше всего быть столицею Ширазу; это город сравнительно новый, но персияне любят вспоминать о его величии. А поэма не имеет претензии помнить хронологию. Я дал Ширазу постоянный эпитет "прекрасный".
О размере стиха. У меня в мыслях были готовы лишь кое-какие маленькие кусочки стихотворной обработки плана. И из них лишь один (песня Гюльнары, в которой высказывает она свой идеал жизни) казался мне заслуживающим сохранения. Но это -- песня; и размер ее нимало не обязателен для самой поэмы: песни, вводимые в поэму, могут быть всяческих размеров. Размеру самого рассказа поэмы лучше, я думаю, быть одному через всю поэму. Какой был бы он, по-моему, наилучший? Или ямб, или хорей, такой длины, какая легче для пишущего и для читателей, может быть, четырехстопный хорей или ямб? С рифмами ли? С рифмами, конечно, лучше. Но годится и без рифм, лишь был бы легкий, плас[тич]ный, простой, безо всяких вычурных словоизвитий.
Те восемь стихов, которые поместил я в прежнем письме, назвав их предисловием или началом предисловия поэмы, вовсе не начало ее в смысле начала первой страницы ее; это лишь начало одной из песен на одном из праздников. Это начало истории Ирана; и история Ирана излагается эпизодически в средних отделах поэмы.
Как все в поэме ничем нестесняемый вымысел, так и черты религии, быта и всяческих принадлежностей внешней жизни -- от архитектуры храмов и дворца до одежды и мебели тех персов -- могут [быть] какие угодно, лишь бы не противоречащие общему неопределенному понятию "старинное время Персидского царства". В религиозных песнях на торжествах у меня были песни в духе единобожия, и песни в духе дуализма, и песни в духе многобожия; мне казалось, что это позволительное предположение о непоследовательности мыслей народа, учившегося и у индусов, и у вавилонян, и у египтян, и припутывавшего клочки разных этих чужих религий к прежней своей, бывшей какою-то неопределенною смесью монотеизма и дуализма; это все вымысел, и мне все равно, учились ли в самом деле персы у египтян, или нет. В поэме персы владеют Египтом, с точки зрения поэмы они должны были многое заимствовать у египтян, цивилизация которых -- от этого нашего знания мы не можем отрешиться, потому что оно не ученость, а сведение общеизвестное -- цивилизация которых старше иранской.
В следующий раз буду подробнее рассказывать план поэмы, который теперь излагал лишь в коротком очерке.
Но дело в том, что если ты, Саша, захочешь или ты тоже, Миша, захочешь, если вы, мои друзья, захотите работать на тему этого плана, то вы должны взять себе полнейшую свободу переделывать его по вашему собственному вкусу.
Остается еще несколько времени до поры отдать письмо на почту. Итак, буду рассказывать подробно начало поэмы.
Ярко сняли звезды безлунной ночи на безоблачном небе над столицей Ирана, Ширазом Прекрасным. И бестревожным сном покоились все жители и жительницы Шираза: и богатые, и те, которые не были богатыми; потому что только не все в Ширазе были богаты, а бедных не было в нем; стало быть, не было в населении его ни злой зависти, ни дурных умыслов друг против друга. Никто не имел боязни от сограждан своих и не смущался недостатком надобного для довольной жизни: у самого небогатого семейства было изобилие хлеба и мяса, и масла, молока и вина, и плодов, и могли мирно почивать все в Ширазе.
Не смежал сон вежд лишь правительницы (зачерк. Фарсистана) царства, царицы-матери. Вот уж полгода снова правила она царством, власть над которым полугодом раньше этого полгода передала она сыну, достигшему тогда совершеннолетия. В дальнюю, долгую отлучку уехал ее сын; на шесть месяцев должна была быть отлучка его; а в эту ночь уж начинался седьмой месяц; со вчерашнего утра не имела царица-мать известий о сыне.
Надежный непоколебимый мир был и внутри царства и на всех пределах его. Но обязанность царя бывать в походах не га только, когда понадобится покорять враждебные народы; он должен охранять спокойствие подданных и от хищных зверей; не на войне только вождь он, но и на охоте. Отпраздновав свое вступление в управление царством, полгода угощавши народ иранский на пирах этого торжества, царь отправился очищать от хищных зверей леса гор северо-восточного края царства. Не удерживала его мать (зачерк. и... четыре с половиною месяца, хоть грустила в разлуке, но и радовалась), потому что это долг и честь; и хоть грустила в разлуке, но и радовалась, ежедневно получая известия, как мужественно и счастливо подвизается он в деле трудной, опасной охоты. Что ж не было гонца от него вчера? И бежал сон от вежд царицы-матери в ту ночь. Душно стало дышать ей, бессонной, в чертоге-опочивальне ее, и взошла она освежиться прохладою на плоскую мраморную (или яшмовую, или, пожалуй, хоть золотую, устланную шелковыми коврами) кровлю дворца.
Дворец стоял на самом высоком из холмов столицы. На западе подымается над горизонтом Халила (кажется, это самая высокая гора хребта с Запада от Шираза?), на восток вид был далекий, насколько проникает взгляд при звездном мерцании.
Долго сидела царица. Лишь когда показалась на востоке утренняя звезда, смежились ее глаза сном. И возникло перед нею сновидение. На вершине Халилы собрались пери всех областей Ирана в гости к пери Фарсистана, праздновать второе новолуние весны. Пери летали группами в танцах, кончив танцы, начали разговаривать. И пери Фарсистана начала петь.
На востоке растаяли снега в долинах Кабула до гор Гиндустана, и на север в журчанье каскадов сходит с высей Эльборуса весна на луга. А здесь, в Фарсистане, весна в полном развитии красы. Нам всем праздник, и у всех персов завтра праздник (то есть день новолуния). Только царица ждет завтрашнего утра с тревогою. Порадуем и ее. Вот заснула она, будем петь все хором ей. Хор пэри. "Проснись, царица; рано утром возвратится твой сын; спеши делать распоряжения для торжества встречи его. Пусть с первым лучом солнца, как станут пробуждаться жители столицы, идут по всем домам вестники звать их на пир в сады твоего дворца. Едва соберется народ, как возвратится твой сын".
Царица пробуждается; и так далее, в таком простом тоне. Все происходит, разумеется, сообразно совету и предвещанию сновидения. Восторг народа при появлении царя. Радость матери. Когда она нацеловалась, сына просит сказать: почему ж не было вчера гонца?-- Сын хотел сделать сюрприз матери своим приездом. -- О, как я жалею теперь, что вздумал сделать так! Я не сумел понять, как тревожна любовь матери!
Пир. В конце обеда являются танцовщицы. По отдыхе после обеда праздник в апартаментах царицы; тут уж не мужчины только, как было за обедом, а семейства всех вельмож. Танцовщицы были очаровательны, дочери вельмож еще очаровательнее. Царь любезничает с ними. Но мать замечает: он утомлен; потому она говорит: продолжение этого праздника отлагаем до завтрашнего вечера. И назавтра, хоть сын уж отдохнул, мать замечает: любезничанье сына с придворными красавицами идет менее одушевленно, чем следовало бы ожидать от юноши, который полгода провел в лесах гор, не встречая женского лица. Она вдумывается. Да это было еще и до отъезда на охоту; и тогда уж сын будто начинал терять прежнюю пылкость любезничанья.
И так далее; ход подробностей рассказа достаточно ясен и по краткому очерку изложения. Тоска сына все развивается, доходит до решения царицы, по безуспешном совещании с братом, призвать мудрецов с книгами пророчеств.
Подробное изложение вышло у меня страдающим растянутостью. При обработке я сделал бы рассказ более сжатым. Зато наоборот: в прозе неловким излишеством были бы очерки красоты матери-царицы, самого царя, прелести танцовщиц, придворных красавиц. А в стихотворной одежде такие очерки необходимы. Во всех подробностях рассказа просвечиваются добрые благородные качества души царицы-матери и царя.
Между красавицами довольно много блондинок (это или пленницы -- танцовщицы по преимуществу вербуются из пленниц; или девушки аристократических семейств из северных областей царства, где живут на одной из остановок своего переселения в Европу предки нынешних русых племен Европы).
Решением царицы призвать мудрецов заканчивается первая песня.
Главное в ней, кроме характеристики действующих лиц, установление впечатления о могуществе и благоденствии Ирана в эпоху, с которой начинается поэма. Остановлюсь пока на этом.
Благодарю тебя, милый мой друг Миша, за сведения о ходе твоих экзаменов. Радуюсь тому, что они успешны. Конечно, сами в себе экзамены, по моему мнению, пустая формальность. Но для карьеры они -- ступени, которые необходимо надобно переступать; стало быть, хоть и пустяки, но имеющие очень важное значение.
Жму ваши руки, мои друзья. Целую вас. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
Прошу Вас передать его превосходительству г. начальнику области мою покорнейшую просьбу, состоящую в следующем:
Я просил отправляющегося на ярмарку здешнего купца Лаврентия Алексеевича Кондакова сделать на ярмарке некоторые покупки (все подробности этого поручения я излагаю в письме к моим родным, отправляемом с настоящею почтой). Если бы данных мною Кондакову денег оказалось бы недостаточно для исполнения моего поручения ему, то имею честь покорнейше просить г. начальника области о выдаче Л. А. Кондакову, в зачет будущих моих получений из казны на мое содержание, денег, какие понадобятся г. Кондакову на исполнение моего поручения ему. Смею надеяться, что если г. начальник области найдет возможным исполнение этой моей покорнейшей просьбы к нему, то не откажет мне в ней. Прибавлю, что, принимая на себя мое поручение, Л. А. Кондаков оказывает мне совершенно бескорыстную услугу и что, имея полнейшее доверие к его благородству в денежных счетах со мною, я вперед безусловным образом одобряю все его действия по этому делу.
С истинным уважением и совершенной преданностью имею честь быть Вашим покорным слугою Н. Чернышевский.
Вилюйск, 2 мая 1882 г.
Я получил твое письмо от 18 февраля. Целую за него твои ручки, моя красавица.
Все, что ты говоришь мне о себе самой и о детях, совершенно согласно с моими мыслями. Желал бы я только, чтобы ты меньше тревожилась раздумьями обо мне, беспокоящими тебя, поверь, вовсе понапрасну. Объясню это примером, который беру из этого же твоего письма.
Ты рассчитывала, что в моем письме от 1 декабря будет уведомление, что мною получено то письмо твое, в котором ты рассказывала, как провела ты часть летнего времени в деревне. А между тем этого уведомления в моем письме от 1 декабря не было, и ты заключила из того, что твое письмо с рассказом о летнем времени не дошло до меня. Так; не дошло -- но только не дошло в срок, какой ты рассчитала. Со следующею почтою оно пришло ко мне; и в следующем своем письме я, вероятно, не забыл уведомить тебя, что оно получено мною; вероятно, не забыл, -- ив таком случае, ты, конечно, перестала беспокоиться о нем; а все-таки месяц прошел у тебя в тревоге.
Вовсе напрасной. Чем объясняется промедление?-- Осенним временем, в которое ехала почта с этим твоим письмом. Лишь один месяц или разве два месяца летом, и месяца два или три зимою путь почты сюда или отсюда бывает удобен для проезда с обыкновенною почтовою скоростью. Все остальные восемь или целые девять месяцев в году почта встречает на своем пути задержки весенней или осенней ростепели, которая длится на расстоянии от Иркутска до Якутска недели по четыре, недель по пяти и в тот и в другой период, да месяца по два осенью, месяца три весною по пути между Якутском и Вилюйском, -- весною, вслед за ростепелью между Иркутском и Вилюйском, а осенью раньше того. И выходит, что осенью месяца три, а весною месяца четыре, -- или по четыре и по пяти, -- почта встречает где-нибудь на расстоянии между Иркутском и Вилюйском на многие сотни верст непроездную дорогу. В прошлую весну одна из почт шла сюда из Якутска вместо обыкновенных пяти дней двадцать дней. Да и то надобно везущим почту иметь ужасающую всякое доброе сердце привычность к преодолеванию опасностей и страданий от льдяной воды болот и рек; обыкновенный русский мужик, или солдат, или почтальйон не отважился бы ехать по таким топям и налившимся водою громадным снеговым завалам. Как страшно рискуют своею жизнью здешние люди -- якуты ли, русские ли, -- заставляет кровь холодеть в жилах зрителя, не выросшего между ними. Вот пример: в Вилюйске главная масса лугов по ту сторону реки; там и складывают главную массу сена; потому и большая часть скота, принадлежащего горожанам, содержится там; зимняя ширина реки будет с полверсты или больше; прекрасно; четыре дня тому назад перегоняли через реку в город понадобившихся хозяину трех лошадей; все они провалились; одну скоро вытащили, с двумя другими долго бились: лед все обрушивался под вытаскивавшими, и лошадей вода стащила через кашу льдяных обломков с версту вниз; казалось бы, опыт достаточно убедителен: пора прекратить перегонку скота через реку, готовую вскрыться; на следующие дни погода стояла теплая; стало быть, лед становился все слабее; но -- нужды нет!-- вчера вечером я смотрел с берега на реку и -- вижу: гонят через нее гурт скота. Впрочем, была принята с этим гуртом и предосторожность: к рогам волов и коров были привязаны длинные веревки; провалилось животное, то и тащат его промежду льдяной каши за веревки; сколько раз приходилось обрушиваться в воду каждому из тащивших, это, по их собственному мнению, не важность. Похвально то, что в деле с одинаковым усердием участвовали и разные национальности и разные сословия здешнего населения: и якуты, и русские, и казаки, и торговцы. -- Только при таких свойствах здешних людей и возможно, что все-таки каждый месяц ходит из Якутска сюда и отсюда в Якутск почта; по русским понятиям, на долгие недели осенью и на еще большее число недель весною были бы немыслимы никакие сообщения по здешним местам. Надобно тебе, мой милый дружочек, принимать в расчет неизбежные промедления почты, когда ты увидишь, что твое письмо ко мне или мое к тебе шло дольше, нежели ты ожидала. Других причин промедления, сколько я могу судить, наши с тобою письма не встречают.
Снег на открытых местах сошел. Показывается на них и трава.
Я чуть ли не большую часть дня провожу на чистом воздухе.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. Всего, что надобно для удобства, у меня изобильно. Прошу тебя и детей не присылать мне ни вещей, ни денег.
Когда ты получишь это письмо, будет приближающимся или наступившим один из моих праздников, день твоих именин, милая моя красавица.
Пусть он будет для тебя началом хорошего настроения души, и пусть укрепляется твое здоровые. Все мои мысли о тебе, моя радость.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе. Целую их всех.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость. Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою. Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за сведения о том, как зарабатываешь ты себе (и брату?) кусок хлеба и в какой обстановке вы с ним живете. Прошу тебя, продолжай писать мне об этом.
Прошу тебя и его быть уверенными, что я совершенно здоров и живу хорошо. Помогайте вашей маменьке не сомневаться в этом.
Я получаю в нынешнем году "Вестник Европы", "Отечественные записки" и "Сибирскую" -- Томскую -- "Газету". Очень благодарен за них. Получал и "Порядок", пока он выходил.
Будь здоров, мой милый.
Будь здоров и ты, мой милый Миша. -- Кстати о греческой истории, экзамен из которой сдал ты так прекрасно. Читал ты "Историю Греции" Грота?-- Я не читал. Но судя по автору, полагаю, что это и до сих пор лучшая книга по своему предмету.
В более новых, вероятно, много мелочей, разобранных точнее, нежели у Грота. Но в целом, в правдивой оценке крупных фактов Грот должен быть неизмеримо выше педантов, которые главные поставщики исторических и всяких иных ученых книг.
Целую вас обоих, мои милые.
Целую всех своих родных.
Жму ваши руки. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
Я совершенно здоров. Живу очень хорошо. Все, что надобно для удобства, имею в изобилии. Прошу тебя и детей не присылать мне ни вещей, ни денег.
Хорошо ли твое здоровье, моя миленькая голубочка, и каково-то поживаешь ты?-- Только об этом и думаю.
В начале февраля я писал тебе, что заказал здешним купцам приобрести для меня песцов, которых в нынешнюю зиму не было в этом округе, потому что не было таких холодов, какие считают приятною себе температурою эти жители самой северной окраины материка. В обещанный срок приобрели песцов купцы. Я и собирался отправить эту покупку к тебе в начале прошлого месяца. Но когда пришло время отъезда почты, оказалось, что речки и ручьи по дороге отсюда к Якутску уж начинали быть в разливе и путь делался такой, что посылка, несомненно, побывала бы в воде; шкурки испортились бы; я отложил отправку их на месяц, до нынешней почты. Но пришедшая сюда 29 мая почта из Якутска находила дорогу все еще под высоким разливом; перебиралась бродами, подвергалась всяческим неудобствам и опасностям переезда вплавь через ручьи, ставшие целыми глубокими реками. Я рассчитал, что к приезду почты, с которою посылаю это мое письмо, путь еще не успеет сделаться удобным для проезда и что мои песцы подмокли бы, по всей вероятности, если бы послать их теперь. Потому рассудил отложить отправку их до следующей почты, то есть до следующего месяца.
Кстати, пусть этот пример беспроездности пути в продолжение стольких недель напомнит тебе мои рассуждения в прежних письмах, убеждавшие тебя не тревожиться понапрасну, когда случается, что мои письма к тебе или твои ко мне не приходят в срок, предрассчитанный тобою: расчет делается тобою по соображению количества дней, в какое успевают совершать переезд некоторые из твоих или моих писем, когда дорога по всему протяжению пути между Иркутском или Уральскими горами и Вилюйском находится в удобном для проезда почты положении. Но это бывает лишь полтора, два месяца летом, два или два с половиною месяца зимою. Во все остальные месяцы почта где-нибудь на этом протяжении попадает или в весеннюю, или в осеннюю медлительность, или и совершенную невозможность проезда: сотни верст плетется шагом, по многу раз по нескольку суток стоит в ожидании переправы. Надобно еще дивиться отваге и выносливости и лошадей и почтальйонов, что почты не запаздывают в эту большую часть месяцев года вдвое дольше, чем случается.
Здесь теперь весна уже в довольно хорошем развитии. Я провожу очень много времени на открытом воздухе. До высокого разлива реки обозревал все тропинки моих летних странствований. Разлились ручьи, то пришлось останавливаться перед первыми из них по тропинкам (в лодку я здесь никогда не садился: здешние лодки такие, что и с суши страшно смотреть на их плавание). Теперь вода убывает, но все еще остается высока в реке, потому и ручьи здесь -- то есть в своих устьях -- еще остаются переполнены водою. Трава уж очень порядочная. И было уж два, три дня не только жарких, знойных.
Целую руки тетеньке и Вареньке. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя красавица, и все будет превосходно.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость.
Целую твои ножки, моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Каково-то вы поживаете?
Прошу вас, пишите мне о вашей маменьке. Пишите о своих занятиях.
Через месяц отправлю на имя Ивана Григорьевича посылку с песцовыми шкурками для вашей маменьки. Прошу Ивана Григорьевича извинить меня за это беспокойство ему.
Целую вас, мои милые. Жму ваши руки. Ваш Н. Ч.
Прошу вас передать его превосходительству г. начальнику области мою покорнейшую просьбу к нему, состоящую в следующем:
Я просил отправляющегося на ярмарку в Якутск здешнего купца Лаврентия Алексеевича Кондакова сделать на ярмарке некоторые покупки.
(Все подробности этого поручения я излагаю в письме к моим родным, отправляемом с настоящею почтою).
Если бы данных мною Л. А. Кондакову денег оказалось недостаточно для исполнения моего поручения, то имею честь покорнейше просить г. начальника области о выдаче Л. А. Кондакову, в зачет будущих моих получений из казны на мое содержание, денег, какие понадобятся г. Кондакову на исполнение моего поручения ему.
Смею надеяться, что если г. начальник области найдет возможным исполнение этой моей покорнейшей просьбы к нему, то не откажет мне в ней.
Прибавлю, что, принимая на себя мое поручение, Л. А. Кондаков оказывает мне совершенно бескорыстную услугу и что, имея полнейшее доверие к его благородству в денежных счетах со мною, я вперед, безусловнейшим образом, одобряю все его действия по этому делу.
С истинным уважением и совершенной преданностью имею честь быть Вашим покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.
Вилюйск. 2 июля 1882 г.
Я получил письма твои и детей от 15 марта, от 13 и от 18 апреля. Целую твои руки за то, что ты рассказываешь мне о своем образе жизни и о своих мыслях. Детям пишу на другом листке.
Я совершенно здоров. Тяжести лет на своих плечах вовсе не чувствую. Заботься о том, чтоб и тебе, моя голубочка, не замечалось, много ли тебе лет. Очень важно для этого -- душевное спокойствие. Заботься всячески охранять его в себе; это благотворно отзовется на твоем здоровье, о котором одном все мои думы.
Я живу, как постоянно говорил тебе и детям, в очень хорошем изобилии, так что присылать денег мне, ты и дети, -- вы не должны. Но в начале этого года Саша прислал мне 100 рублей. Я написал тогда, что часть их употребил на покупку песцов для отправления тебе и что отлагаю отправку до той поры, как установится хорошая летняя дорога, чтобы меха не подмокли. И пришлось откладывать это с месяца на месяц до нынешней почты. А вот, дня четыре до нынешнего отъезда ее, получена здесь почта, доставившая мне еще 100 рублей от Саши. Это дало мне возможность прибавить еще несколько денег на покупку для отправления к тебе. Я пошел посоветоваться к тому купцу, который достал для меня песцовые шкурки. Он рассудил: "если так, песцов посылать не стоит. Я беру их назад, а вам куплю что-нибудь другое на якутской ярмарке". -- В нынешнем месяце в Якутске ярмарка; и дня через два, через три он отправляется туда. Я поблагодарил его за доброжелательное предложение и попросил его выбрать и послать к тебе то, что будет, по его мнению, наиболее хорошее для приобретения за деньги, какие теперь есть в его распоряжении от меня. Он человек совершенно бескорыстный в денежных расчетах со мною (его при самом начале знакомства поразило то, что я выказал полное доверие к его честности; здешние купцы очень ценят доверие к ним; и некоторые из них, в том числе он, совершенно оправдывают это отношение покупщиков к ним; но, разумеется, не часто встречают покупщиков, умеющих видеть в честном купце честного купца; кто ж, в самом деле, их покупщики?-- дикари-якуты, не умеющие разобрать ничего, не умеющие даже -- это факт -- различать гнилой ситец от прочного; не умеющие ничего купить ни на один грош без колебаний и сомнений, невыносимо бестолковых). Итак, он постарается выбрать покупку для меня с заботливостью такою же хорошею, как если бы покупал сам для себя. А в меховом товаре он первостепенный знаток: это главное его торговое занятие. Не знаю, что именно купит он и пошлет. Он предполагает, что купит лисьих шкурок. Найдет подходящим по цене что-нибудь другое, то купит это другое. Но думает, что лучшим, подходящим по цене, окажутся на ярмарке именно лисьи шкурки. Покупка будет сделана и отправлена в конце июля. Послана будет она на имя Ивана Григорьевича.
Буду праздновать день твоих именин, милая моя красавица. Будь здоровенькая и старайся быть заботливой о твоем здоровье, и все будет превосходно, и я буду совершенно счастлив.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе. -- Когда для шубы берутся цельные шкурки, то остается из них при кройке их для шубы некоторое количество частей мехов, пригодных для того, чтобы сшить еще что-нибудь; я сам этого не знаю, но так говорят здесь. Если будет куплено лисьих шкурок для шубы тебе, как предполагает сделать тот купец, то, быть может, окажется у тебя что-нибудь в остатке для подарка от тебя тетеньке ли, или Вареньке.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая радость.
Целую твои ножки. Будь здоровенькая, моя милая Лялечка, и я буду счастливейший человек на свете. Твой Н. Ч.
Я писал тебе, что часть денег, полученных мною от тебя в начале этого года, хочу употребить на покупку песцовых шкурок для отправки к твоей маменьке. Пока эта покупка ждала хорошей летней дороги, чтобы проехать, не выкупавшись в воде, я вот получил от тебя еще сто рублей. Часть их обратил на то, чтобы покупка стала получше прежней; и вышло, что песцовые шкурки можно стало заменить какими-нибудь другими, какие окажутся удобны для покупки на увеличившуюся сумму; вероятно, лисьими; покупка будет сделана в Якутске и оттуда будет отправлена на имя Ивана Григорьевича; он, я надеюсь, извинит меня, что я обременяю его получением и передачею посылки. Получена в Петербурге она будет, вероятно, через месяц после этого письма.
Дружок мой, нечего говорить о том, благодарен ли я тебе за чувство, побудившее тебя делиться со мною деньгами. Но прошу тебя верить, что мои здешние доходы совершенно достаточны для меня. Если в первое время моей жизни здесь я расходовал на себя деньги, присылавшиеся мне от тебя ли, от маменьки ли твоей, от кого ли другого из родных, причиною было только то, что я не умел приобретать надобное для меня сообразно здешним возможностям покупать экономно. Плоховат я в экономическом искусстве и теперь; но все-таки несколько получше прежнего знаю, когда и как следует покупать. В результате выходит, что те деньги, какие получаю я из здешних источников, вполне достаточны для совершенного покрытия всех надобностей моего комфорта. Прошу тебя не сомневаться в этом. За то, что прислал ты, благодарю тебя. Но прошу тебя: не присылай мне денег.
Жду обещанной тобою присылки напечатанных тобою ученых и поэтических твоих вещей.
Будь здоров. Благодарю тебя за все, что ты пишешь мне.
Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Если ты перешел, как ты надеялся, в третий курс, тем лучше. Если не перешел, не огорчайся этим больше, чем заслуживает того дело, значение которого лишь формальное. Экзамены, диплом важны лишь как средства для приобретения лучшего удобства зарабатывать себе кусок хлеба.
Трудись, но не сверх силы. Сохранение здоровья важнее всего.
Ты говорил прежде, что специальностью своих ученых занятий ты расположен иметь историю литературы. Продолжается это расположение или заменилось предпочтением какой другой отрасли занятий?
Об истории литературы я думаю, что это предмет очень важный. Если бы мне привелось обрабатывать ее, я находил бы полезным сильнее, чем обыкновенно делают ее историки, показывать зависимость литературной деятельности в каждую данную эпоху жизни данной нации от крупных фактов собственно так называемой "исторической жизни" той нации в то время. А относительно влияния литературы тоже заботился бы показывать точнее, нежели обыкновенно делают историки литературы, что из литературных произведений жизнь воспринимала только то, к чему и без литературы влеклась ходом событий, и все, что воспринимала, перетолковывала сообразно этому своему влечению; это делалось жизнью всегда во вкусе афоризма о Гомере: "Гомер дает каждому то, что берущий захочет взять из него". Потому, хоть и правда, что влияние литературы один из главных элементов, ведущих историческую жизнь вперед ли, назад ли, -- бывало, что и назад, -- но это влияние, кроме того, что оно -- влияние, действующее медленно, поддается очень сильной метаморфозе от крупных фактов общего исторического хода жизни. -- Впрочем, вероятно, есть ученые, рассуждающие обо всем этом правильно.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я получил твое письмо от 28 мая. Оно очень радостно для меня тем, что в нем (по крайней мере, так показалось мне) отразилось хорошее, светлое настроение твоих мыслей. Горячо, горячо обрадовался я, что ты, моя голубочка, не хандрила, не тосковала, когда писала те строки, или, если и не вовсе чужда была хандры, тоски, то покоряла эти ненужные чувства, вредные для здоровья, чувствам, более соответствующим и твоей природной склонности быть в бодром расположении духа, и моему желанию, чтобы ты не тосковала, -- желаю я этого, между прочим, и потому, что твое здоровье требует от тебя заботы о прогонянии из твоих мыслей всего тоскливого.
Мне кажется также, что ты сделала очень хорошо, вздумав провести лето в деревне. В прошлое лето жизнь в той деревне была не только полезна твоему здоровью, но и приятна. Вероятно, и в нынешний раз будет так же.
Старайся, по возможности, проводить время приятно, и увидишь, что твое здоровье превосходно окрепнет. И тогда, моя миленькая радость, я буду счастливейший человек на свете.
Сам я, совершенно по совести говорю тебе, пользуюсь непрерывным и, сколько могу судить, очень прочным здоровьем.
Занятием моим -- да таким, что с утра до ночи не имею минуты свободной -- служит вот уж недели две собиранье грибов и сушенье их по усовершенствованной моими опытами и глубокими размышлениями методе. Не думай, что шучу или преувеличиваю; нет: буквально, как проснусь, принимаюсь очищать собранные после обеда накануне грибы и делаю маленькие экскурсии для новых сборов; это длится часов до трех, до пяти пополудни; кончу заботы о вчерашней добыче и маленьких новых коллекциях, иду в главный поход за добычею; возвращаюсь с ношею пуда в полтора; и все время до той поры, как станет одолевать сон, тружусь над чисткою собранного вороха; успеваю исполнить эту задачу лишь на малую долю; гораздо большая половина труда остается для исполнения на следующее утро. -- Итак, не лишаю себя сна; и в еде не отказываю себе из-за работы: но больше уж не позволяю себе тратить ни минуты ни на что, кроме труда над грибами. Серьезно: в эти две недели почти вовсе не брал книг в руки. Так и будет итти у меня время, пока будет держаться теплая погода.
Разумеется, смеюсь над собою за такое усердие. Но, смеясь, и хвалю себя: в гигиеническом отношении мой неустанный труд над собиранием грибов -- хорошее дело: такой моцион, что никакая гимнастика в подметки ему не годится.
Надобно, впрочем, сказать, что мой организм вовсе не нуждается ни в моционе, ни в каких иных гигиенических подспорьях здоровью. Если я круглый год много, а в теплое время очень много прогуливаюсь, то делаю это лишь для исполнения предписаний гигиены, относящихся ко всем "без исключения" людям; я в этом составляю "исключение" из "всех без исключения людей"; но наука не хочет признавать таких исключений; потому, хоть и без надобности, повинуюсь ей.
Да, не атлет от природы -- куда!-- человек от природы гораздо менее сильный, чем большинство мужчин, я сберег себе столько здоровья, что огромное большинство людей могут завидовать мне в этом отношении. Главная причина тому -- я никогда не любил вина, и если когда пил рюмку или две, то лишь за большими обедами, из приличия, из нежелания обижать хозяина обеда или смущать, стыдить соседов по столу безусловным отказом от вина; -- и никогда не участвовал ни в каких кутежах. Воздерживался я от этих пошлостей не из-за заботы о сбережении здоровья -- о нем я не думал в те годы, когда люди избирают себе ту или другую манеру жить, -- а просто потому, что все грубые удовольствия казались мне гадки, скучны, нестерпимы; это отвращение от них было во мне с детства, благодаря, конечно, скромному и строго нравственному образу жизни всех моих близких старших родных.
Дядя и тетка жили вместе с моими отцом и матерью в продолжение большей части годов моего детства и отрочества. Потому, не только отец и мать, но и дядя и тетка были для меня теми старшими, жизнью которых формировался мой характер. И вот одна из причин, по которым я обязан очень большою признательностью к дяде и тетке.
Я впоследствии имел средства быть полезным для них и не был.
Мог бы быть и обязан был быть полезным и сестре Вареньке. И не был. В этом объяснение моих слов, на которые она отвечает через тебя в твоем письме от 28 мая, -- тех слов моих, что я был для нее дурным братом. Она делала много добра мне. Целую и благодарю ее.
Целую руку тетеньке. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя милая красавица.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя.
Целую твои ножки, милая моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за те сведения о твоем житье-бытье, которые ты сообщил мне в прибавлении к письму твоей маменьки от 28 мая.
Похваляю тебя за "прилежание и искусство" (как пишется в одобрительных патентах мастерам) в благородном искусстве трести веслами. Не отказываю себе в надежде, что ты получишь когда-нибудь приз на состязании весельных лодок в Петербурге (там, кажется, завелось теперь это -- действительно недурное развлечение?), -- и тогда, разумеется, счастью твоему не будет пределов. -- Извини, впрочем: будет предел, пока ты не возьмешь приза на знаменитейших из лодочных поприщ на Темзе; возьмешь приз и там, вот тогда уж действительно "принесешь честь" и себе и своему отечеству.
Будешь в славе равен
тем греческим молодым людям, которых провозглашали победителями на Олимпийских играх.
А правда: не глупо делали греки, что интересовались так горячо полезными для здоровья физическими развлечениями. Их Олимпийские игры были зрелища поумнее и получше наших цирков.
Жду присылки твоих статей и стихотворений.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Целую тебя, милый друг Миша. Будь здоров. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Милостивый государь Александр Гаврилович, Прошу Вас передать его превосходительству господину начальнику области мою искреннюю и глубокую признательность к нему за добрую любезность, с какою он исполнил мою переданную ему через Вас просьбу о заимообразной на мой счет выдаче денег здешнему купцу Л. А. Кондакову для порученной мною г. Кондакову покупки, и за доброжелательность, с которою его превосходительство принял на себя (о чем я не смел просить его и за что поэтому тем более признателен к нему) личную заботу помочь г. Кондакову в исполнении моего поручения.
С истинным уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою.
31 августа 1882.
Я, по своему прекрасному обыкновению, совершенно здоров. Прошу тебя, моя миленькая голубочка, нимало не сомневаться в чистой правдивости этого моего постоянного извещения о себе. Надеюсь, что оно еще долго будет оставаться верною характеристикою моего физического состояния. А в нравственной и умственной жизни у меня нет ничего неприятного в том, что касается лично до меня. Мысли о детях также не имеют у меня никакого элемента озабоченности. Мысли о тебе, мой милый друг, иное дело: они иногда бывают тревожны. Теперь, впрочем, я полагаю, судя по твоим письмам, что здоровье твое несколько восстановилось и -- хочу я думать -- будет постепенно улучшаться. Прошу и прошу тебя, моя радость: заботься о нем; оно -- единственный предмет моих дум.
Хорошо ты сделала, что уехала провести нынешнее лето в деревню, если жизнь в той деревне оказалась такою же удобною и приятною этим летом, какою была в предыдущее лето. Ты, уезжая, надеялась, что будет так; вероятно, так оно и вышло.
Я в молодости очень мало интересовался природою. Теперь не чужд способности любоваться ею. Ты всегда любила ее. Вероятно, ты, когда живешь в деревне, проводишь много времени на открытом воздухе. Воздух -- самый главный, самый важный элемент нашей пищи, хоть и не причисляется к пище по разговорному употреблению этого слова. Если хорошо для здоровья заботиться о том, чтобы пить не испорченную, а чистую воду, то дышать чистым воздухом еще больше того значит для здоровья. Воздух под открытым небом всегда несравненно чище воздуха в жилище той же местности. С этой точки зрения, надобно сказать, что бессознательно прав был австралийский дикарь, отвечавший на вопрос, как понравился ему в первый раз посещенный им первый построенный там дом: "Да, дом -- хорошая вещь во время дождя или стужи". -- Здесь не австралийский климат, здесь зима не то, что там, где снег -- невиданная форма воды. Но даже здесь тунгузы, ведущие кочевую жизнь, пользуются (так говорят здешние русские) гораздо лучшим здоровьем, нежели якуты. А казалось бы, возможное ли дело человеку выносить кочевую жизнь при здешних холодах. (Русские здесь, разумеется, здоровее не только якутов, но и тунгузов; но тут причина иная: русские здесь люди гораздо более зажиточные, чем инородцы; чернорабочего класса здесь нет между русскими: они все или торговцы, или козаки, более чем своею собственною работою обеспеченные в первых потребностях жизни хлебным жалованьем за службу, или чиновники.) Тунгузы, как утверждают здешние русские, не умеют даже приберегать себе пищу на запас для случаев неудачи в охоте: не удалась тунгузу охота два, три дня, все семейство остается, говорят, буквально безо всякой пищи; и это может иной раз длиться дня четыре, дней пять; а на морозе голод тяжелее и вреднее, чем в теплом климате. И, однакож, эти люди производят на всех здешних русских впечатление -- веооятно, не вполне же ошибочное, -- что они здоровее якутов. Важная вещь чистый воздух.
Я до сих пор провожу очень значительную часгь дня на открытом воздухе, благодаря тому, что все еще держится теплая погода. Вчера, например, было так тепло, что я, как зашел за опушку леса, снял пальто, свернул его и взял в руку, а сам остался и совершил трехчасовую прогулку в одном белье: а я зябнуть не охотник. Все лето погода здесь была хорошая -- для прогуливающихся; для хозяев, живущих скотоводством, вышло не совсем хорошо: от нескольких дней сильного дождя реки и речки разлились к поре сенокоса и попортили много лугов. А скотоводство здесь важнее хлебопашества. Впрочем, теперь и якуты начинают приобретать склонность к хлебопашеству. Ячмень здесь родится хорошо в обыкновенные по погоде годы: в хорошие родится он очень обильно: пуд посева дает двадцать пудов; и такие годы бывают часто.
Однако можно подумать, что я агроном, и ты более всего на свете интересуешься вопросами об урожаях ячменя. Относительно тебя такое предположение было бы, по всей вероятности, ошибочно. А что касается меня, то уж вполне достоверен факт, что я не умею отличить ячменя от пшеницы или ржи. Итак, нахожу, что об ячмене сказано мною достаточно.
Перехожу к другим сортам хлеба насущного, и в том числе к рыбе, мясу, чаю и всему подобному, до сапогов и шапки включительно. Всего этого у меня много. Впрочем, например, шапок только две; но так как я не ем ни шапок, ни сапогов, ни чего другого не предназначенного для еды, и, например, шапку только ношу на голове, и притом лишь одну, то полагаю, что, имея их две, могу считать себя имеющим достаточное количество их. Если же тебе, мой милый дружок, покажется, что иметь две шапки мне мало, то напиши: я в угодность тебе приобрету себе и третью, и, пожалуй, четвертую. Только денег на это или на какие бы то ни было другие мои надобности не присылай мне и не вели детям присылать: денег у меня очень достаточное количество.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя милая радость, и все будет прекрасно.
Целую руки тетеньки и Вареньки
Эль-Шемс-Эль-Леила-Наме
КНИГА СОЛНЦА НОЧИ
Перевод с новоперсидского
Песня первая
775
А. Г. КОКШАРСКОМУ
Александру Гавриловичу.
776
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
3 мая 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
777
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[3 мая 1882.]
Милый дружочек Саша,
778
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
3 июня 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
779
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[3 июня 1882 г.]
Милые мои друзья Саша и Миша,
780
А. Г. КОКШАРСКОМУ
Милостивый государь
Александр Гаврилович.
781
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 2 июля 1882 г.
Милый мой дружочек Оленька,
782
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
2 июля 1882 г. Вилюйск.
Милый друг Саша,
783
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
2 июля 1882. Вилюйск.
Милый друг Миша,
784
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 августа 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
785
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 августа 1882.]
Милый друг Саша,
786
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[1 августа 1882.]
787
А. Г. КОКШАРСКОМУ
Н. Чернышевский
788
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 сентября 1882. Вилюйск.
Милый дружочек Оленька,