Письма 1877-1889 годов
. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милая красавица.
Будь здоровенькая, моя Лялечка. Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Целую вас.
Старайтесь убедить вашу маменьку, что беспокоиться ей обо мне совершенно нет никакого основания. Кстати же и сами (по требованию ораторского искусства, говорящему: если хочешь, чтобы твоя речь была убедительна для других, заботься прежде всего приобрести твердое убеждение) поразмыслите серьезно, правдоподобно ли, чтобы следовало вам отвергать мои уверения вам обо мне. Сыновняя любовь -- чувство, разумеется, прекрасное. И благодарю вас, мои друзья, за нее. Но у каждого человека свой характер. И когда мы судим о колорите жизни человека, то надобно же принимать в расчет его характер. Прошу вас в суждениях ваших обо мне подчинять мысли, внушаемые вам чувством любви, вашему пониманию моего характера. В моем характере есть стороны, могущие казаться дурными, и есть стороны, действительно дурные. Но вопрос тут будет не о том, одобрять ли мой характер, или нет, а лишь о том, как думается и чувствуется человеку с данным характером.
Заботьтесь, мои милые друзья, о себе и о вашей маменьке. Это пусть будет единственною заботою вашею обо мне.
Жму ваши руки. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
Думаю свою непрерывную, свою единственную думу: каково-то поживаешь ты, моя голубочка?-- Других забот у меня нет.
Живу я хорошо; денег у меня достаточно; также и всего, что надобно для моего комфорта. Здоровье мое превосходно.
Продолжает ли восстановляться твое, моя красавица? Умоляю тебя, заботься о нем.
Когда ты получишь это письмо, будет приближающимся или уж и начавшимся новый год. Пусть он будет хорош для тебя. Лишь был бы он хорош для тебя, то будет счастливым и для меня.
Пиши мне, моя миленькая радость, как ты проводишь время. Рассказывай мне, как ты устраиваешь свой домик, свой садик. Разумеется, впрочем, для меня само собою, что устраиваешь все это так прекрасно, как только возможно по размеру твоих средств: ты одарена замечательно изящным вкусом.
Когда я писал те слова, которыми заканчиваются предыдущие строки, мне припомнилось обстоятельство, никогда прежде не обращавшее на себя моего внимания, и вот только сейчас ставшее для меня понятным: все торговцы материалами для женских нарядов, и все модистки, у которых ты покупала или заказывала ты что-нибудь, были проникнуты расположением, даже преданностью к тебе; а между тем никогда твои средства не были так велики, чтобы ты могла быть покупщицею или заказчицею на суммы, сколько-нибудь интересные для них, лавки и магазины которых принадлежали к богатейшим в Петербурге: что значили твои покупки и заказы на десятки, много на сотни рублей для них, считавших свои торговые обороты сотнями тысяч, если не миллионами? Из-за чего ж эти торговцы и модистки выказывали тебе такую усердную услужливость и предупредительность?-- Твои замечания при выборе материй были для купцов разъяснением того, какие сорты материй, какие оттенки, какие узоры будут пользоваться наилучшим успехом, когда -- через два, три месяца -- богатые покупщицы успеют поприсмотреться к новостям моды и разберут, какие из этих тьмачисленных новинок лучше других; а модистки по твоим заказам научались со вкусом одевать своих богатых заказчиц. Потому-то и была ты такою желанною посетительницею для них; деньги твои были для них ничтожны, но от разговоров с тобою приобретали они десятки тысяч рублей.
И припоминается теперь мне, чего я не припоминал до сих пор, потому что и в то время выслушивал без внимания: не два, не три раза случалось мне слышать от моих великосветских знакомцев, что входит в моду вот такое-то сочетание цветов в дамских нарядах; а за месяц или за неделю, за две перед тем ты объясняла мне, что придумала вот какое сочетание цветов для заказываемого тобою платья, и заставляла меня через два, три дня после этого изобретения любоваться на его осуществление в твоем новом платье. Много ли могли говорить со мною о модах мои знакомцы?-- Не очень-то много, разумеется. А все-таки мне, наименее изо всех мужчин в Петербурге говорившему или слушавшему о модах, случилось десятки раз слышать то, о чем припомнилось мне только вот теперь.
Это я вспомнил лишь в те минуты, когда писал первую страницу письма. Но много, много другого, чего я не понимал прежде, потому что недосуг мне было замечать внимательно и обдумывать, припоминается мне теперь на досуге. Это об относящемся к тебе, моя милая красавица. Будь у меня тогда побольше досуга, я был бы семьянин менее плохой, чем был.
Ты опасалась тогда, что работа изнурит меня, что я -- чего доброго!-- насижу себе за рабочим столом чахотку. Этого-то не случилось: работа не была настолько чрезмерна, чтобы вредить моему здоровью. Но досуга быть семьянином она не оставляла мне. Это была единственная вредная сторона моего усердия к ней. Впрочем, такая дурная, что и одна имела больше важности, нежели имели бы десятки вредных слабостей. Но тогда я не понимал, что я поступаю дурно, отдаваясь работе до отнимания у себя времени на все иное, кроме работы. Сколько, бывало, огорчал я тебя хоть бы, например, тем, что отказывался ехать с тобою в театр. Пусть не способен я был ездить на балы; но провожать гебя в театр -- это не было бы для меня обречением себя на препровождение часов в скучном настроении. И, однакож, всегда у меня был один ответ: "Недосуг мне, голубочка". И я -- не то что вовсе не понимал, что огорчаю тебя этим, но -- некогда мне было хорошенько подумать о том, что я огорчаю тебя и что не следовало бы делать так.
Многое подобное припоминается мне теперь о моих поступках. Извинение -- одно: "некогда было"; и не ко всему оно применяется хоть бы и с такою небольшою долею резонности, как может оправдываться им до некоторой -- незначительной -- степени мой, бывало, постоянный отказ ехать с тобою в театр.
Впрочем, это все лишь размышления на досуге, из которых не следует, что я и теперь сумел бы держать себя менее смешно и бестолково. Сколько могу судить о себе, остаюсь все таким же, каким был с тех пор, как помню себя.
А во всяком случае, достоверно одно: ты -- моя милая голубочка, моя радость.
Пишу на обороте по два слова детям.
Целую руки тетеньке и Вареньке. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, и я буду счастливейший человек на свете.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя Лялечка.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Напиши мне по чистой правде, совершенно ли исчезли в твоем организме вредные последствия лихорадки, полученной тобой в лагере под Рущуком? Та лихорадка очень упорно держится в затаенном состоянии и, при случае, может возобновляться после долгих лет. Собственные ощущения имевшего ее, что он совсем отделался от нее, еще ничего не доказывают. Решать это могут лишь медики по внимательном исследовании. Просил ли ты какого-нибудь хорошего медика разъяснить этот вопрос? Если нет, попроси. Пожалуйста. И напиши мне.
Будь здоров. Целую тебя, Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Если иной раз, пускаясь в ученые рассуждения с тобою, я пишу что-нибудь не нравящееся тебе, объясняй неприятное в моих словах или неполнотою сказанного, или неловкостью выражения. Педантом или морализатором я никогда не желаю быть.
Перешел ли ты в следующий курс?-- Нет, то это неуспех лишь в карьерной формалистике, которому не стоит придавать важности; а если -- как ты надеялся -- экзамены твои сошли удачно, то тем лучше.
Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Раздумываю о том, здорова ли ты, моя радость. Надеюсь, "да", и когда так, то все для меня хорошо. Других дум, кроме как о тебе, о твоем здоровье, у меня нет.
За детей я спокоен. Пишу им на другом полулистике мой привет.
Когда ты получишь это письмо, будет, вероятно, уж наступившим новый год. Пусть он будет хорошим для тебя; в таком случае, он будет и для меня хорошим.
Сам я, по своему неизменному обыкновению, совершенно здоров; и еще не чувствую ни малейшего признака обременения лет на моих плечах; сколько могу судить сам, должен я полагать, что мои силы еще долго останутся крепкими.
Правда, впрочем, и то, что я веду очень благоприятный сбережению здоровья образ жизни.
Денег у меня достаточно, даже более чем достаточно, тоже и всяких вещей, надобных для комфорта. Прошу тебя и детей, не присылайте мне никаких вещей, ни денег. Прошу тебя и их не сомневаться в том, что я живу очень в хорошем изобилии. Верь этому, моя голубочка.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Поздравляю их с новым годом, желая им всего хорошего, и благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя красавица, и я буду счастливейший человек на свете.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя. Целую твои ножки, моя миленькая Лялечка. Твой Н. Ч.
Каково-то вы поживаете?-- Надеюсь, здорово и хорошо? Пишите мне о себе и о вашей маменьке.
Целую вас. Жму ваши руки. Ваш Н. Ч.
Я получил твои письма от 26 и 30 августа. Целую за них твои ручки, моя красавица. -- Получил и приписки детей к этим письмам.
То обстоятельство, что довольно долгое время перед получением первого из них я не имел писем от тебя и от детей, разумеется, не могло не беспокоить меня, потому что я объяснял себе это обстоятельство именно тем, что и оказалось, по твоему письму от 26 августа, действительною причиною продолжительного молчания твоего и детей, -- тем, что ты была нездорова. Вообще, я тревожусь только раздумьями о твоем здоровье.
Заботься о нем, голубочка моя; умоляю тебя, заботься.
Посылка от меня, извещение о которой ты прочла в моем письме, полученном тобою перед отправлением твоего письма 30 августа, куплена на деньги, присланные мне Сашею; следовательно, это подарок тебе не собственно от меня, а от Саши. -- Распорядишься этою посылкою, как тебе вздумается; как тебе вздумается, так и по-моему будет хорошо.
Ты воображаешь мою здешнюю жизнь обставленною менее удобно и хорошо, чем действительная обстановка ее. Например, в твоем письме от 30 августа ты делаешь предположение, что если бы случилось мне занемочь, то не было бы мне где взять лекарств, да не было б и медика пользовать меня и прописывать мне лекарства. Это совершенно напрасные предположения. Аптека здесь есть, и медик здесь есть. Какова аптека, лично я не знаю, потому что не случалось мне полюбопытствовать заглянуть в нее. Но от медиков -- прежних и нынешнего -- я постоянно слышал, -- и слышу, -- что в ней никогда не было недостатков тех медикаментов, какие были надобны для пользования их пациентов. Медиков здесь при мне сменилось двое, теперь занимает должность здешнего врача уж третий при мне. Первый, бывший при мне, был старик, хороший и честный человек и очень усердный врач, но -- плохо понимавший свою науку (он здесь умер, бедняжка). Хоть и плохой медик был он, но если бы случилось мне занемочь при нем, то мое лечение шло бы все-таки порядочно, потому что на мои вопросы о симптомах болезни он все-таки сумел бы ответить настолько, что можно было бы правильно сделать диагноз и определить метод пользования. А заменивший его медик был человек, хорошо знающий медицину и искусный в применении своих знаний к пользованию больных; диагноз его, сколько я знаю, оказывался всегда верен; метод пользования больных был у него и осторожный, и вместе решительный; так что, я полагаю, он заслужил бы репутацию хорошего медика и в большом городе, богатом медиками. То же самое должен я по правде сказать и о заменившем этого второго, третьем медике, ныне служащем здесь.
Следовательно, мой друг, если бы мне случилось иметь надобность в медицинских пособиях, то я имел бы здесь хорошие условия пользования болезни.
Но прошу тебя, моя голубочка, верить -- я положительно не имею и, по всей вероятности, долго, долго не буду иметь надобности ни в лекарствах, ни в медиках. Я никогда не был атлетом; большинство мужчин моих лет имеет больше физической силы, чем я, и всегда так было; я говорю о силе, которая измеряется количеством фунтов, какое человек может поднять с земли руками или нести на спине. Но эта степень силы и прочность здоровья -- две вещи разные. А что касается прочности здоровья, она у меня очень хороша. Я много раз объяснял тебе и детям, почему это так: я никогда не имел склонности к вредным для здоровья вещам: ни к вину, ни к чему подобному. Да и честным, хорошим развлечениям я никогда не предавался настолько, чтобы рисковать здоровьем. Например: в детстве я любил купаться; но не было ни разу, чтобы я -- не то, что простудиться от купанья, но хотя бы дозволил себе оставаться в воде настолько, чтоб озябнуть. Тогда я не думал, разумеется, об осторожности в этом развлечении; но выходило так само собою благодаря тому, что никакие излишества не были мне привлекательны.
Возвратимся к медицине. Ты видишь, моя милая голубочка, что ты напрасно предполагала, что в случае болезни моя обстановка здесь была бы неудовлетворительна; нет, она была бы хороша: здесь есть и хороший медик, и аптека. Точно так же, мой милый дружочек, напрасны твои сомнения в удовлетворительности других сторон моей здешней обстановки: она вся нимало не дурна, нимало.
Следующее мое письмо будет помечено, вероятно, уж цифрою следующего года. Пусть он будет хорош для тебя; тогда будет прекрасен для меня.
Когда ты получишь это письмо, будет близок праздник дня твоего рождения, моя миленькая красавица. Это один из моих праздников. Пусть он будет встречен тобою в добром здоровье, в светлом настроении души.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Детям пишу по два слова на обороте листка.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя красавица.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя. Целую твои ножки, моя миленькая Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за твои письма. Хвалю за все, что ты говоришь в них.
Благодарю я тебя за твои письма и хвалю за все, что ты говоришь в них.
Прошу вас обоих, мои друзья, самих верить моим словам, что я живу здесь хорошо, и убеждать вашу маменьку отбросить всякие сомнения в этом.
Жму ваши руки. Целую вас. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
Я получил твое письмо от 29 сентября. Целую за него твои ручки, моя красавица.
Благодарю тебя за то, что ты рассказываешь мне всю правду и о твоих страданиях от болезни, и о твоих делах, и о твоих мыслях. Разумеется, грустно мне читать такие твои известия о тебе. Но успокоительно действует уверенность в том, что, по крайней мере, я знаю от тебя всю правду о тебе. Например: твои страдания от боли в руках и ногах тяжелы; нельзя, разумеется, мне не скорбеть о том. Но я вижу, что это ревматические боли, и утешен мыслью, что, хоть и мучительные, они все-таки не представляют опасности для здоровья. И хоть ревматизм -- страдание упорное, но вообще нельзя назвать его непреодолимым. Так я сужу по собственному опыту. Ревматизм был у меня когда-то, и довольно сильный. Но я сладил с ним; больше всего, я полагаю, благодаря постоянной заботе не подвергать себя таким влияниям температуры, которые развивают или поддерживают это расстройство. Для людей разных темпераментов нужны в этом случае не одинаковые, конечно, системы борьбы против болезни, хотя она сама и одинакова при всяческих темпераментах. И вероятно, что для тебя, одаренной от природы темпераментом, менее склонным к ревматическому расстройству, нежели мой, поправиться от этого расстройства нетрудно и при меньшей степени заботливости о том, нежели было необходимо моему организму, сравнительно с твоим слабому от природы. Я долго не мог разобрать, в чем именно состоят вредные для моего ревматизма температурные влияния. Я полагаю, что вредит ему только холод. И пока я остерегался только холода, пользы не было. Наконец я заметил, что еще вреднее, чем собственно холод, неодинаковость в степени теплоты разных частей воздуха в окружающей организм атмосфере. Если, например, при сидящем положении, воздух около уровня шеи был теплее воздуха около груди, то мой организм подвергался "простуде" от "сквозного ветра" (употребляю обыкновенные разговорные выражения); дело в том, что когда так, то воздух около груди, согреваясь, подымается вверх, и на его место притекает еще менее теплый, но понемногу согревающийся воздух от уровня колен, и образуется постоянный ток холодного воздуха вверх по корпусу. Когда я понял, что мне вредит даже этот, в сущности, конечно, очень слабый "сквозной ветер", производимый действием теплоты самого организма, то и борьба моя с ревматизмом стала успешна: я постоянно заботился избегать того, чтобы воздух около меня разделялся на слои неодинаковой температуры. И постепенно ревматизм мой исчез. Само собою разумеется, мой милый дружочек, советником по вопросам системы лечения быть я не могу: я не медик. Я только говорю, что оказалось полезным для меня. Спроси у медиков, как надобно держать себя тебе для предотвращения вредных атмосферических влияний. Я надеюсь, что для тебя излечиться от ревматизма будет сравнительно со мною легко. А я излечился.
Дружочек мой, заботься о твоем здоровье; заботься, умоляю тебя, моя голубочка, радость моя.
Встречал новый год надеждою, что он будет лучше прошлого для тебя. Тогда я буду совершенно счастлив.
Пишу по нескольку слов детям.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Сам я вполне здоров и живу хорошо, в изобилии.
Это письмо будет получено тобою около времени дня твоего рождения, дня одного из моих праздников. У меня их, ты знаешь, два: день твоего рождения и день твоих именин.
Хочу надеяться, моя милая красавица, что когда у меня будет этот ближайший мой праздник -- день твоего рождения, -- твое здоровье будет уж поправившимся. Для моего счастья только то и надобно, чтобы ты была здорова.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя радость.
Целую твои ножки, милая моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Надеюсь, ты здоров. Трудишься ты, мой милый. Этому, разумеется, так и следует быть. Но до изнеможения сил не трудись. Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку, мой друг, Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за подробности, которые, в письме от 13 октября, ты сообщаешь мне о твоих занятиях. Тебе приходилось столько трудиться для приобретения куска хлеба, что у тебя недостало времени держать экзамен в этом году, говоришь ты. Как быть! Не я, конечно, буду осуждать тебя за этот недосуг. Да и ты сам не стыдись его. Ты думаешь держать экзамен за два курса вдруг, чтобы не потерялся год для окончания занятий, имеющих целью получение кандидатского диплома. Намерение хорошее, если его исполнение не потребует от тебя чрезмерных трудов. А если бы потребовало, то лучше потерять год, нежели изнурять себя.
Будь здоров, мой друг. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я получил твое письмо от 25 октября. Целую за него твои ручки. Получил и приписки детей к нему.
Говоря о том, что тебе нездоровится, ты, моя голубочка, совершенно правильно объясняешь свои физические страдания тем, что имеешь много страданий нравственных. Так это, мой друг, так.
Но я умолял бы тебя, моя радость, меньше отдаваться неприятным мыслям. У тебя сильный характер, моя милая Оленька. Он не изменит тебе, если ты скажешь себе: "хочу быть непоколебима в пренебрежении к неприятностям, потому что это необходимо для восстановления моего здоровья".
Бывают люди, способные прогонять от себя неприятные мысли, когда хотят делать так. Не у многих есть эта способность; ею одарены лишь очень сильные душою. Но ты принадлежишь к числу их. Если ты захочешь, ты найдешь в себе силу пренебрегать неприятными житейскими впечатлениями. Умоляю тебя, попробуй -- и увидишь, моя милая радость, что это не превышает сил твоей души.
Благодарю тебя, моя милая голубочка, за то, что обо всем, относящемся к тебе, ты рассказываешь совершенно так, как чувствуется тебе испытываемое тобою.
Я живу хорошо. Денег и всего надобного мне у меня достаточно. О том, что я совершенно здоров, тоже не сомневайся, моя милая голубочка.
Дети наши с тобою -- хорошие, честные, скромные люди, -- будем радоваться этому, дружочек мой. -- Я пишу им на другом полулистке.
Целую руки Вареньки и тетеньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Будь здоровенькая и старайся быть веселенькою, моя милая красавица, и я буду вполне счастлив.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя. Будь здоровенькая.
Целую твои ножки, миленькая моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 4 ноября.
Скажи, мой друг, имеешь ли ты положительные удостоверения от знающих дело медиков, что болотная лихорадка, полученная тобою во время войны, совершенно исчезла, не оставивши никаких следов, никакого расположения в организме подвергаться новым расстройствам? Эти лихорадки не то, что простая перемежающаяся двухдневная лихорадка. Они крепко въедаются в организм. Прошу тебя, если ты не советовался об этом с медиками, посоветуйся.
Очень благодарен тебе за присылку нескольких твоих стихотворений. У тебя есть талант. Не знаю, заботишься ли ты серьезным образом о его развитии. Если да, то он может оказаться и замечательным. Некоторые из пьес, присланных тобою в этом письме от 4 ноября, прекрасны (тоже и о присланных прежде). Чтобы говорить, которые именно понравились мне более других и почему так, понадобилось бы делать длинные объяснения. Прошу тебя верить, что я рад исписать столько страниц, сколько пишу строк. Когда-нибудь, быть может, и напишу. А пока, будь добр, присылай мне еще и еще твоих стихотворений.
Прошу присылать и твои статьи ученого содержания.
Будь здоров, мой милый друг.
Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 4 ноября.
Прежде ты не присылал мне ни одного твоего стихотворения (ответ на то, что ты не помнишь, исполнил ли прежде намерение прислать; прежде у тебя было только намерение, оставшееся неисполненным).
Ты говоришь, что писал стихи только в минуты скучного безделья, и притом все лишь в таком же шуточном вкусе, как пьеса, присланная тобою теперь для образца (пьеса эта -- о том, как утопавшая девица спаслась, уцепившись за хвост рыбки, вытаскиваемой на удочке). Я, по примеру одного из поэтов, одобряю "все виды поэзии, кроме скучного"; а та поэзия, в которой упражнялся (надеюсь, и упражняешься?) ты, уж ни в каком случае не скучна; потому не может не быть одобряема мною. Пьеса, присланная тобою, обнаруживает в тебе талант. Присылай мне еще твоих стихотворений. А за присланное тобою очень благодарен тебе.
Будь здоров, мой милый друг.
Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я получил твои письма от 27 ноября и от 6 декабря. Целую за них твои ручки, моя миленькая подружечка. Напрасно ты опасалась, что письмо от 6 декабря огорчит меня. Оно писано тобою в периоде острого, жгучего приступа постоянной твоей скорби, и стоны твоего сердца отозвались в нем слышнее для меня, чем в тех письмах, в которых удается тебе заглушать их. Но разве не понятны мне твои страдания, когда я не слышу от тебя о них? Нового огорчения себе я не могу находить ни в каких выражениях твоей печали: она известна мне и без них; и без них живет во мне все время мое между часами забвения о жизни в крепком сне.
Справедливо ли тебе тосковать о том, о чем тоскуешь ты? В сущности, разумеется, да. Но присоединяется к фактически бесспорным причинам твоей скорби элемент, много усиливающий мучительность ее для тебя, -- элемент напрасный: я говорю о твоем недовольстве некоторыми из качеств твоей природы или твоих привычек. Ты не можешь примириться с тем, что ты не могла, как иногда тебе воображается, или не хотела, как иногда ты сама признаешься, и я всегда думал и думаю:-- только не хотела показывать бывавшим у меня ученым или романистам или поэтам, что ты способна вести с ними разговоры превыспреннего ученого или поэтического содержания. Из этого ты всегда выводила очень обидные для тебя заключения относительно их мнений о тебе со стороны твоей умственной жизни. Уверяю тебя, друг мой, никто из людей со смыслом в голове, очень ли ученых, или не до чрезмерности набитых ученостью, не думал о тебе ни в каком отношении иначе, как с уважением к твоим нравственным и умственным силам. Если они не пускались в ученые разговоры с тобою, то просто потому, что опасались быть осмеянными тобою за недостаточность их сил для подобных разговоров с тобою: ты быстро переводила такие разговоры с перетряхиванья ученых мелочей на разбор существенных вопросов данной ученой темы. Следовать за тобою было большинству этих ученых не под силу, и они благоразумно сторонились от состязания, превышающего размер их умственных качеств. А кто бывал у меня так часто, что свыкался с присутствием твоим при моих ученых разговорах с ним, тот переставал робеть, убеждаясь, что ты не насмешница, и беседовал о своих ученых интересах при тебе или при содействии твоем с достаточною, я полагаю, для тебя, потому что скучною даже для меня, словоохотливостью. Для примера, напомню тебе о слишком рано, к сожалению, скончавшемся академике Пекарском -- умнейшем и ученейшем из всех тогдашних членов русского отделения Академии наук. И по уму, и по уменью работать для науки он был неизмеримо выше и самого дельного из остальных, Измаила Ивановича Срезневского. Мало вечеров каждую неделю просиживал Пекарский в разговорах с тобою? Да и Срезневский разве не находил приятным для себя разговор с тобою, хоть и не охотник был покидать свой кабинет?-- А другой из немногих пользовавшихся моим уважением и радушным приемом ученых, Котляревский, подобно Пекарскому слишком рано умерший и унесший с собою в могилу еще более жгучую силу ума и учености, чем Пекарский, -- этот дерптский и, впоследствии, киевский профессор, о кончине которого скорбела не русская только, но и вся европейская ученая публика, -- он, когда живал в Петербурге, неотступно сидел подле тебя или нет?-- Кажется, неотступно, моя милая голубочка. -- Люди, одаренные замечательно сильною памятью, почти все сокрушаются душою, что память у них слаба. Горевал некогда и я, что у меня не достаточно сильна память; а на самом деле ведь разевали рты люди с хорошею памятью от удивления моей силе памяти: ведь я, например, дивил массою цифр годов всякого специалиста по какому-нибудь отделу истории, никогда не занимавшись, собственно, этим отделом, а лишь по общему знакомству со всеми отделами истории. То же и об именах исторических мелких лиц. То же и о корнях и о словах разных языков. Специалисты разевают рты от удивления, а я сокрушаюсь, что у меня слаба память. Надоело мне, наконец, печалиться об этом, и бросил я интересоваться вопросом, следует ли мне быть довольну или недовольну моею памятью. -- Такое же неосновательное у тебя недовольство твоими умственными качествами вообще. -- Пекарский прямо сознавался, что развитием своих понятий много обязан разговорам с тобою. Об этом остались печатные заявления. Котляревский предпочитал всему иному удовольствию просидеть -- иногда весь вечер, но припомни: не чаще ли целый день?-- в разговоре с тобою, -- почему?-- влюблен, что ли, он был в тебя?-- известно, кажется, было и тебе, что влюблен был он в ту девушку, на которой думал жениться; -- почему же он неотступно сидел подле тебя, почти без пропуска каждый день, когда жил в Петербурге?-- Разговоры с тобою были полезны развитию его понятий, чувствовал он. -- А действительно, хороший он был человек и по уму и по сердцу. Жаль его мне, что рано умер, бедный. Наука много потеряла в нем.
Думаю написать когда-нибудь ученую сказочку, в которой главным говорящим лицом будешь ты, в виде тридцатисемилетней девушки, и главным действующим лицом тоже ты, в виде двадцатилетней девушки, любимицы той другой, старшей. Где младшая, там шум и веселье. Где старшая, там тишина и серьезный пафос. Это будет недурная ученая сказка. -- Обе девушки, натурально, -- восторг всякой честной души.
Если б ты знала, сколько я хохотал сам с собою, изобретая разные шумные резвости младшей девушки, сколько плакал от умиления, изображая патетические раздумья и идиллические рассказы старшей девушки!-- Целые недели пролетали у меня в этом, как четверти часа.
Вообще, я не знаю, что такое скука. И ты напрасно воображаешь, будто бы в моей жизни мало приятного. Все приятно в ней, кроме того, что она идет без пользы для тебя, мой милый, милый друг.
Личная моя жизнь хороша, мой друг. По моему произволу, в ней -- столько, сколько мне нужно, -- много того, о чем говорится у Кольцова:
Вьюги зимние, вьюги шумные
Напевали нам (читай: мне; и читай: напевают) песни чудные,
Навевали сны, сны волшебные (читай: навевают),
Уносили в край заколдованный (читай: уносят)-
Жаль, что я не в начале своей деятельности заметил истинное свое природное призвание: писать повести, романы, сказки. -- Язык мой в них несколько неуклюж; как у Гоголя, например. Но это недостаток маловажный. Все остальное, что нужно для хорошего сказочника -- вроде Диккенса или Фильдинга, или, из наших, Пушкина и Лермонтова (в их прозе), у меня есть в достаточно хорошем качестве и изобилии. Версификация не дана мне природою. Но проза моя -- хорошая поэзия.
Видишь: хвалю себя. Подражай и ты этому полезному для хвалящей себя души примеру.
На-днях будет у меня один из двух праздников моего года: день твоего рождения. Пусть будет он радостен для тебя, моей радости, как для меня.
Я совершенно здоров. Живу хорошо.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю тебя, моя красавица, и целую тысячи, тысячи раз.
Будь здоровенькая и старайся поменьше грустить, и все будет хорошо.
Целую твои ножки, милая моя Лялечка. Твой Н. Ч.
Благодарю вас за приписки к письмам вашей маменьки. Тебя, мой милый Саша, благодарю за то, что ты сообщил мне сведения о том, насколько ослабели в твоем организме остатки твоей молдаванской лихорадки. Я успокаиваюсь не тем собственно, что они ослабели, а тем, что вижу: ты не забываешь об опасности, которая таится для твоего здоровья в этой, хоть и ослабевшей, болезни. И продолжай помнить долго. Ты говоришь, что приступы ее бывают у тебя преимущественно тю зимам; не следует ли из этого, что если возможно, то было бы полезно тебе проводить хоть сырейшую в Петербурге или холоднейшую часть зимы не в Петербурге, а где-нибудь в климате, менее петербургского вредном для людей, не вполне оправившихся от заражения ядом той лихорадки?-- Понимаю, что денежной возможности на это у тебя мало; но, быть может, подвернется как-нибудь случай дать себе такой отдых -- то, может быть, полезно было бы не пропустить его.
Тебя, мой милый Миша, благодарю за то, что, сколько могу судить, ты держишь себя в стороне от кутежей студенческой жизни и всяческих ребячеств ее, пьяных ли, или трезвых, ночных ли, или дневных; ребячества, все эти подвиги юношей в честь Вакха ли, Афродиты ли, возлюбленного ли Афродиты воинственного божества Ареса; ребячества это, мальчишества. Благодарю тебя, что ты держишь себя в стороне от них, как следует человеку с понятиями о жизни, приличными юноше; юноша не мальчишка и школьничать по-мальчишески ему не к лицу, губы и подбородок которого уж поросли волосами, не к летам: он уж взрослый человек, а не ребенок. -- Благодарю тебя за твою рассудительность в этих вопросах.
Целую вас, мои милые друзья. Будьте здоровы. Жму ваши руки. Ваш Н. Ч.
Я получил твое письмо от 17 декабря. Целую за него твои ручки, моя радость.
Ты говоришь в нем, что в письме к тебе от [3] октября ты нашла лесть от меня тебе. Я не помню, что именно говорил я в нем. Но вообще, я никогда не говорил тебе ни в разговорах, ни в письмах ничего такого о тебе, чего бы не думал о тебе искренно. Случалось иногда, что я не умел высказать свои мысли о тебе с такою ясностью, чтобы они в разговоре или в письме выходили совершенно подобными тому, какими были в моей голове. Я плохо говорю в смысле уменья собственно говорить. Может казаться -- и многим казалось -- противное: я говорю очень хорошо. Но это впечатление было у тех, которые из-за содержания моих бесконечных монологов (когда я начинал вмешиваться в разговор в обществе, очень скоро разговор превращался в бесконечный мой монолог; выходило, что я читаю импровизированную лекцию и говорю все один, все один) не замечали, какова форма моего изложения. -- Ты не делала этой ошибки и находила, что я говорю слишком растянуто, до излишества набирая примеры, сравнения; лишних подробностей у меня всегда было еще больше, чем утомительных чрезмерною многочисленностью сравнений и примеров. Если б я умел говорить в пять раз короче, то выходило бы лучше. Так судила ты. И сам я так судил. Но говорить не растянуто не было у меня искусства. На бумаге у меня выходило всегда еще хуже, по моему личному суждению, чем в разговоре. Я очень плохой стилист. У многих, вероятно у большинства читавших, была такая же иллюзия, как у слушавших меня: из-за содержания они забывали о том, какова форма изложения. Лишние подробности принимаемы были за глубокость анализа, лишние примеры и сравнения -- за необходимые для ясности. Но сам я судил иначе, и всегда знал, что я пишу плохо. И кроме того, что у меня всегда была растянутость, самый язык мой всегда был неуклюж. Это не язык Пушкина или Лермонтова, а язык Гоголя: неловкие выражения, неточность в употреблении слов -- то есть неуменье подобрать для мысли соответствующие характеру ее слова и выражения -- запутанность конструкции, периоды то по вершку длиною, то по десяти сажень;-- словом, плохой язык. И в письмах к тебе все это есть: я не умею писать иначе, лучше. А от этого иногда происходят неуклюжести, неловкие до возможности производить странное, неприятное впечатление. Ты иногда и досадовала на это; досадовала справедливо. Но в сущности все это -- мелочи, на которые не стоит обращать серьезного внимания. Ты так и делаешь, когда случится тебе справедливо подосадовать на какие-нибудь неуклюжести в моем письме: подосадуешь, а потом найдешь, что не стоит много досадовать на неловкости человека, созданного очень неловким.
Но это -- мои неловкости, неуклюжести -- один вопрос, решаемый мною одинаково с тобою. Льстил ли я тебе когда-нибудь, имею ли я возможность льстить тебе, -- совсем иной вопрос, и ты ошибаешься, когда тебе случится подумать; "да, это лесть". Это лишь особенность моего чувства к тебе. Льстить тебе я не имею возможности: нельзя написать о тебе что-нибудь лучше того, каковы мои мысли о тебе. Ты часто находишь, что мое чувство к тебе несправедливо. Об этом думай, как тебе когда случится думать. Но принимай в соображение, что вообще, если кто-нибудь любит кого-нибудь, то имеет о любимом человеке понятия более высокие, нежели имеет любимый человек сам о себе. Это закон природы; если у человека, который называет или воображает себя любящим, понятия о человеке, которого он называет или и действительно считает любимым человеком, не выше тех, какие любимый человек имеет о себе, значит любви к нему нет в том человеке, который называет или считает себя любящим его. Берем в пример хоть мое мнение о Добролюбове; он ценил себя гораздо ниже того, что слышал от меня о себе. Кто из нас был прав, это не наше с ним было дело решать. Мнение общества нашло, что он был действительно таков, каким казался мне. -- Но что значит дружеское расположение сравнительно с чувством мужчины, подобного мне по характеру и по образу жизни, к любимой женщине?-- Едва заметная теплота, сравнительно с очень сильным жаром. Потому, нравится ли тебе, или нет различие моего мнения о тебе от твоего, помни, однакоже, что это различие неотвратимое никаким твоим ли, моим ли желанием подвести мои мысли о тебе под один уровень с твоими понятиями о тебе. Невозможно для меня думать о тебе так, как думаешь о себе ты. -- Я люблю тебя, только и всего должна ты думать, когда случится тебе найти в моих письмах что-нибудь о гебе, по твоему мнению о себе преувеличенное. И о том, действительно ли есть тут преувеличение, судить не нам с тобою. Я знаю достоверно только то, что глаза у меня очень разборчивые, а мои нравственные и умственные требования еще гораздо разборчивее, чем мои глаза. Ты припомни сама, многие ли из женщин, на которых ты велела мне посмотреть со вниманием, потому что они -- красавицы, нравились мне. А ужиться ни с какою другою из всех встречавшихся мне женщин я не мог, -- ни с какою другою, кроме тебя. -- Умнее ли тебя, лучше ли характером, чем ты, какая-нибудь из женщин, которых ты знавала или теперь знаешь, об этом суди, как тебе угодно. Только помни, что любил я тебя одну и что ни одна из всех других виденных мною женщин не могла бы быть любима мною, если б я и никогда не видывал тебя.
Однако не раздосадовал ли я тебя опять?-- Перейду к другому, на что я должен отвечать. Ты говоришь, что Миша не перешел прошлым летом в следующий курс. Разумеется, было бы лучше, если бы перешел. Но особенной важности в том нет. А ему было недосуг готовиться к экзаменам. Он занят был трудом, более серьезным и надобным, разборкою материала статистической переписи Петербурга, как писал он мне тогда, То можно и похвалить его, что не бросил более важного для менее важного, рассудил не изнурять себя, усиливаясь исполнить формальность, требующую много времени и очень терпящую то, чтоб отложить ее на год.
Я совершенно здоров. Живу хорошо. Денег и вещей, какие надобны, у "меня больше, нежели было бы достаточно.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе. -- Детям пишу на другом листке.
Милая радость, красавица моя, будь здоровенькая и старайся прогонять от себя скучные, мрачные мысли, которые вредны для здоровья, -- и я буду счастливейший человек в мире.
Голубочка моя, заботься о твоем здоровье.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая радость.
Целую твои ножки, миленький мой дружочек, Лялечка. Твой Н. Ч.
Я получил те три книжки журнала "Мысль", в которых напечатаны твои статьи. Само собою разумеется, мне было очень приятно получить их. -- О содержании твоих статей не могу судить, будучи совершенным профаном в математике. Изложение тех мест, которые понятны мне, хорошо по моему мнению: ход мыслей логичный, язык точный и сжатый.
В письме от 30 декабря ты рассказываешь о своих впечатлениях на костюмированном бале с такою теплотою и живостью, что мне было очень отрадно читать это письмо. Мне кажется, что этот вечер имел для тебя важное значение. Желаю тебе хорошего, какого желает, повидимому, тебе кто-нибудь, думая о тебе, что ты хороший человек. Если так, то мое мнение ты считай вперед за одинаковое с твоим чувством и считай его уж высказанным.
Будь здоров, мой милый, и будь счастлив.
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 30 декабря. Не смущайся тем, что у тебя не было времени держать экзамены прошлым летом. Ты предпочел занятие надобным делом трате нужного для этого занятия времени на исполнение формальности, отсрочка которой на год -- не особенная важность. Ты сделал хорошо.
Будь здоров. Целую тебя.
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Те два ящика с книгами, об отсылке которых в Якутске я имел честь просить Вас, отправлены мною в Окружное правление. Укладка книг была, по моей просьбе, произведена Г. С. Щепиным. Он, по моей просьбе, приложил к каждому ящику свою печать.
Ящики для отправки книг получены мною от Иннок. Ивановича Кондакова (почтосодержателя). Он ссудил меня этими ящиками под условием, что они оставлены будут у себя и сохранены тем лицом, к которому будут адресованы Вами. Судя по Вашим словам, я предполагаю, что Вы адресуете их Д. И. Меликову. Итак, я покорнейше прошу Вас передать Дмитрию Ивановичу мою просьбу, чтоб он сберег у себя оба эти, принадлежащие Иннокентию Ивановичу, ящика и отдал их ему (Инн. Ив-вичу), когда он приедет в Якутск на ярмарку и придет или пришлет кого-нибудь к Дмитрию Ивановичу за получением их. (Здесь они Инн. Ив-чу не нужны, почему он и просит не присылать их обратно сюда, а сохранять в Якутске до приезда его на ярмарку; тогда они будут нужны ему там для упаковки товаров.)
Список присылаемым книгам находится на прилагаемом (я пришил его, чтоб он не вывалился) к этому письму на маленьком расграфленном листе. На местах, соответствующих уцелевшим и посылаемым книгам, выставлены цифры; где не выставлены цифры, там недостает книг (много их затерялось).
В одном ящике сложены книжки "Вестника Европы" от начала годов и книжек его по списку до 11-й книжки 1880 года (включительно).
(Те книжки "Отеч. зап." и "Вестн. Европы" за 1882 год, которых нет в ящиках, повидимому, уже затерялись, у меня остаются лишь 10, 11 и 12 книжки "Вестника Европы", о которых говорится в постскриптуме.)
Остающиеся у меня книжки "Отечествен, записок" (по списку от 8-й книжки 1872 до 11-й 1877 года включительно) я отправлю при первой возможности, т. е. с первой же почтой, которая будет иметь удобство взять их.
Кроме "Вестника Европы" и "Отеч. записок" в один из ящиков вложена (для плотности того ряда книг) какая-то частичка какой-то книжки журнала "Знание", он весь растрепан у меня; уцелела только небольшая кипочка вырванных из него наиболее серьезных статей. Та статейка взята из этой кипочки.
Остальные статьи пришлю с тою же почтою, как и остаток "Отечественных записок". Вложены также разрозненные листки и обложки от книжек "Вестника Европы" и "Отечеств, записок". Место для них в уцелевших книжках, может быть, и отыщется при разборке более внимательной, чем сделанная мною. Кроме того, есть у меня несколько русских книг сверх тех, которые взяли с собою Дмитрий Иванович и Павел Александрович и о которых я уже говорил им, что эти книги не нужны мне, которые тоже могут пригодиться для чтения в Якутске больше, чем нужны для меня. Отправляю и их при первой почте, которая будет иметь возможность взять их (к сожалению, у меня уцелело их очень немного, всего три-четыре).
С истинным уважением и совершенной преданностью имею честь быть Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
9 мая 1883.
P. S. У меня остаются: три последние книжки "Вестника Европы" за 1882 год и те книжки "Вестн. Европы" и "Отеч. записок" за нынешний год, которые уже получены мною до настоящего времени. Через месяц, через два отправлю и их. Буду через месяц, через два по получении мною отправлять и те, следующие книжки "Вестн. Евр." и "Отеч. записок", которые будут получаемы мною. -- Н. Чернышевский.
9 мая 1883.
Я, по своему хорошему обыкновению, совершенно здоров. Живу хорошо. Прошу тебя и детей не присылать мне ни денег, ни вещей, потому что всего этого у меня изобильно.
Здесь началась весна. Река вскрылась и разливается. Наперекор тому, что еще идет лед (впрочем, уж в небольшом количестве), здешние люди принялись еще в самых первых числах месяца ловить рыбу -- сетями!-- "Идет лед", говоришь им; они преспокойно отвечают: "Ну так что ж? Надобно только смотреть, когда он направляется на сеть, и вынуть ее". -- Само собою понятно, что не успевают, и хорошо, если сеть только рвется от напора льда -- это будет убыток в 5, в 10 рублей, -- а не бывает вовсе увлечена льдом в неведомую даль и утоплена безвозвратно (тогда убыток -- 50, 70, 80 рублей). А всей рыбы за все время ледохода сеть поймает на рубль, много на два. Первобытные люди, якуты, переделали и русских здешних простолюдинов в людей тоже первобытных, не умеющих сообразить, вознаграждаются ли потери от дела выгодою от него; лишь бы давало оно маленькую выгоду, они пренебрегают убытками. Вот еще курьезный пример тому. Здешние городские люди -- и русские и якуты -- отдают на зиму большое число своего скота в прокорм якутам, живущим вне города; плата за корм коровы в продолжение 8-месячной зимы была в нынешнюю зиму от 5 до 6 рублей. Слыша это на-днях, я случайно припомнил слышанные перед тем расчеты о количестве сена, съедаемого коровою в зиму, и о ценах "воза сена" (здесь счет сена ведут возами или стогами). -- "Но берущий 5 или 6 рублей за прокорм коровы израсходует на нее столько сена, что с осени мог бы продать его за 10 рублей, а если бы сберег до конца зимы, до марта, то взял бы за него 20 или 30 рублей?" -- спрашиваю я. -- Мне отвечают: "Да", и не понимают, что тут странного. Я объясняю. "Взявший корову на прокорм кормит ее в большой убыток себе". -- Мои собеседники изумляются: это не приходило им в голову; они воображали, что берущий корову на прокорм делает выгодную аферу; считают сами, -- ахают результату: "А правда, ему большой убыток!" -- Надобно заметить, что продать сено легко во всякую пору года: покупщиков всегда больше, нежели продавцов. -- И все у этих первобытных людей идет в таком роде. Понятно, с каким доверием смотрят они на человека, который не злоупотребляет их неуменьем сообразить выгоду и убыток и когда они делают для него или продают ему что-нибудь в убыток себе, дает им не по их ошибочному расчету, а по действительной стоимости работы или вещи. Понятно, что я принадлежу к людям, поступающим с этими полудикарями так. Потому и не нуждаюсь ни в чем: если мне понадобится что-нибудь, всякий из них старается услужить. Например, я забыл запастись рыбою на март и апрель, и первую половину мая (после будет ежедневный улов рыбы); когда вспомнил, оказалось, что вся продажная рыба уж распродана. Но что ж из того?-- Мне отдали рыбу, оставленную на собственное продовольствие: "мы обойдемся и без нее, почаще будем есть вместо рыбы мясо". -- И взяли ту цену, по какой этот сорт рыбы (самый лучший из всех; рыба лучше нельмы и стерляди, какая-то "речная порода лососи" -- по-здешнему, особенный речной "чир", с каким-то особым названием, которого не помню, -- вероятно, нечто более близкое к форели, нежели к лососи) продавался прежде, в январе, когда его цена была самая дешевая. Дикари они, положим; но при добросовестном обращении с ними -- хорошие люди, добросовестные и доброжелательные. Благодаря этому я во все годы, которые прожил здесь, непрерывно пользовался всеми удобствами, какие нужны мне. Каждую вторую половину зимы здесь такой недостаток свежего молока, что зажиточные заезжие семейства (семейства вновь определяемых на должности с хорошим жалованьем чиновников) принуждены бывали -- если мать не может кормить малютку грудью, кормить его "мороженым молоком" (которого всегда много) по невозможности найти полбутылки в день свежего молока. У меня во все эти годы всегда было, сколько мне угодно иметь, свежее молоко. (Свежее, то есть то, какое одно известно в России: парное, только что полученное от коровы или простоявшее лишь несколько часов после того; обыкновенное молоко. -- Мороженое молоко теряет вкус, и я, однажды попробовав, ни разу после того не брал его в рот.) -- И во всем у меня здесь так. Потому-то я и могу говорить тебе по правде, что живу здесь хорошо, совершенно удобно и хорошо. Я не прекращаю прогулок ни в какую пору зимы. Но в теплое время года провожу на открытом воздухе, разумеется, гораздо больше времени, нежели зимою. И теперь уж начал бродить по тропинкам опушки окружающего город леса по три, по четыре часа за один прием, раза два, три в день. Брожу лишь по опушке леса. Никогда не ходил в глубь его и на полторы версты: я не умею замечать разницу между тропинками и не отдаляюсь за ту дистанцию, на которой слышен лай собак, рев скота, стук плотников и дровосеков в городе. -- Иду и каждые десять минут останавливаюсь, вслушиваюсь в эти звуки, по ним и знаю, в которую сторону итти мне домой, когда вздумается итти домой. А итти домой тотчас же, как вздумается, надобно мне потому, что долго оставаться без куренья не нравится мне, между тем я не беру с собою ничего для куренья; почему не беру?-- Пробовал, но каждый раз терял и сигарочницу и другие принадлежности куренья: сяду или лягу, положу подле; встану -- и забуду подобрать. Иной раз выходило и смешно и досадно: "ну, вот теперь не забуду же", -- и выходит: все-таки забыл. Итак, хожу я много. Но ходить для прогулки и теперь остается мне, как было прежде, скучно. Потому с половины июня имею в прогулках занятие, достойное одобрения: собираю ягоды и -- с половины июля -- грибы. Но какое занятие иметь, пока нет ягод?-- Никакого одобрительного не сумел я приискать себе, потому что единственного возможного -- рубить деревья на дрова -- я боюсь: я не умею взять топор в руки, порезал бы себе ногу или руку им (только порезал бы, не больше, потому что, помня свою неловкость, постоянно рубил бы потихоньку; но и легких порезов не желаю наносить себе; достаточно того, что, собирая смородину или грибы, умею -- непостижимыми судьбами -- натыкать себе в руки заноз). Что ж мне делать на прогулках до половины июня?-- Вооружаюсь щепкою или палочкою и -- прочищаю ручейки, как упражняются в этом русские ребятишки (здешним это полезное времяпрепровождение неизвестно). Сначала и якуты и русские здешние смеялись, проходя мимо предающегося такому солидному занятию почтенного человека. Но давно перестали смеяться. Так и непросвещенные люди, после продолжительного размышления, могут по достоинству оценивать умные занятия цивилизованного человека.
Однако довольно этой болтовни о себе самом. Дело о ней просто: о самом себе нечего ни думать, ни писать мне, кроме пустяков. Потому думать о себе нет у меня никогда никакого расположения. Но по временам считаю надобным писать тебе о том, как провожу время. Не стоило бы никогда ни слова писать об этом, по-моему. Но должен иногда отдавать тебе отчет о моей жизни; вот вздумалось сделать это и ныне. -- "А знакомства?" -- Знакомы со мною и, сколько могу судить, хорошо расположены ко мне все в городе, от чиновников с их семействами до самых последних между живущими в городе якутами. И кое у кого я бываю временами не очень редко. Но интересы здешней жизни чужды мне. Потому моим добрым знакомым я не очень скучен, лишь когда они видят меня не чрезмерно часто. Так я полагаю. Они -- люди добрые и радушные -- уверяют, что всегда им приятно со мною. Но следует же иметь рассудок и помнить, что мои разговоры не могут не надоедать им по совершенному отсутствию заинтересованности здешнею жизнью у меня. Да и ленив я одеваться. А они, хоть и снисходительны к небрежности моего туалета, -- люди порядочного общества, обычаи которого надобно же соблюдать из уважения к их хорошим привычкам. И выходит -- ныне поленился одеться, завтра -- тоже, послезавтра -- тоже; -- и соберусь через неделю после того дня, с которого задумал навестить моих знакомых. Но главное, разумеется, в том, что я с детства предпочитал всякому развлечению приятность читать и читать.
И вот удалось мне хоть в этот раз избавить тебя, моя милая голубочка, от чтения моих размышлений о тебе. Не порицай меня, моя красавица, за то, что я постоянно наскучаю тебе ими, иногда и довожу тебя до маленькой досады на меня их неловкостью. Не быть неловким я не могу. А писать тебе -- о чем же мне, как не о тебе? Откуда взять мыслей, которые не были бы мыслями о тебе?-- Других мыслей у меня нет. Кроме мыслей -- не индивидуального человека, а ученого или, точнее сказать, мыслителя, забывающего все личное в исследованиях истины.
Каково-то поживаешь ты?-- В раздумьях об этом вся моя личная жизнь. -- О наших с тобою детях задумываться мне, к счастию, нечего: хоть и не слишком-то легко, но все-таки довольно сносно для них живется им, сколько могу судить по их письмам. Любить их люблю; но много раздумывать о них нечего мне, повидимому. Твоя жизнь идет так, что невозможно мне думать о чем-нибудь ином иначе, как мимолетными мыслями, да и то очень изредка.
Каково идет твоя жизнь, моя голубочка, -- это непрерывная моя дума по целым месяцам;-- после того полчаса мыслей о детях, пока пишу им или читаю их приписки к твоему письму; -- и через эти полчаса возобновление думы о тебе.
Хорошо ли, по крайней мере, твое здоровье, моя радость?
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую руки других сестер. Целую дяденьку. Благодарю их всех за любовь к тебе.
Детям пишу по два слова на другой половине этого листка.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, милая моя красавица. Будь здоровенькая и старайся прогонять от себя неприятные мысли, и все на свете будет для меня хорошо.
Целую твои ножки, моя милая Лялечка. Твой Н. Ч.
Каково-то идут твои ученые занятия и твои занятия для добывания куска хлеба? Каково-то твое здоровье?
Каково-то поживаешь ты?
Вас обоих, мои друзья, прошу помнить, что мои ответы на ваши вопросы получаются вами -- через сколько месяцев по отправлении вами вопросов мне, сосчитайте сами, -- через пять, не меньше; обыкновенно через шесть или даже больше. Потому возможно ли вам поддаваться проявляющемуся в Ваших письмах желанию сообразоваться в том или другом случае с моими мнениями или желаниями?-- Полгода ждать!-- Да в полгода обстоятельства, при которых вы писали, уж переменились, и мой ответ непременно окажется слишком запоздалым.
Прошу вас поступать во всех случаях с полной уверенностью, что решение, которое кажется вам благоразумно и хорошо, будет найдено таким же и мною, потому моего мнения нет вам надобности спрашивать; и надобно вам поступать так, как бы вам было уж известно, что мое мнение о каждом данном случае одинаково с вашим. Поступать иначе вам невозможно.
Пишите мне о том, что делаете или предполагаете делать, но пишите, как о фактах, а не как о вопросах, ждущих моего отзыва.
Сколько возможно, пишите мне о том, каково идет жизнь вашей маменьки и ваша.
Жму ваши руки. Целую вас, мои друзья. Будьте здоровы. Ваш Н. Ч.
Я совершенно здоров. Провожу время, как обыкновенно в теплые месяцы года, большею частью на открытом воздухе.
Денег и всего, что нужно для удобства жизни, у меня изобильно. Прошу тебя и детей не присылать мне ничего.
Каково-то поживаешь ты, мой милый друг?-- Думаю и думаю об этом. Если бы мне знать, что ты здорова и что твоя жизнь идет сносно, я был бы беззаботнейший человек на свете. Пиши мне как можно больше о том, как ты живешь. Все мои мысли об одном этом.
О детях, разумеется, думаю. Но это размышления спокойные, потому берущие мало времени. -- "Саша и Миша здоровы; более или менее успешно трудятся для обеспечения себе куска хлеба", -- думается мне о них; и о чем же тут много раздумывать?
Но мысли о тебе идут у меня с утра до ночи без перерыва, потому что когда бывают в голове и другие мысли, не перестает она быть занята сильнее, чем ими, раздумьями о тебе.
Не помню, писал ли, что продолжаю и в нынешнем году получать "Вестник Европы", "Отечественные записки" и "Сибирскую газету", которые получал в прежние годы. Разумеется, очень благодарен за то, что эти издания присылаются мне.
Будь здоровенькая и старайся прогонять от себя грустные мысли.
Надеюсь прочесть, что ты встретила здоровенькая и не грустная день твоих именин; не правда ли, так это -- я теперь думаю:-- "так это будет", -- а ты, читая это письмо, скажешь себе:-- "так это было".
Детям пишу несколько слов на другом полулистке.
Целую руки тетеньки и Вареньки. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе. Целую всех родных.
Будь здоровенькая и веселенькая, и я буду вполне счастлив.
Крепко обнимаю тебя, моя радость; тысячи и тысячи раз целую твои ручки, миленькая моя красавица. Тысячи и тысячи раз целую тебя.
Целую твои ножки, моя миленькая Лялечка. Твой Н. Ч.
Надеюсь, что вы здоровы и что ваша жизнь идет сносно. Пишите мне о себе и о вашей мамаше.
Будьте здоровы, мои милые. Целую вас. Жму ваши руки Ваш Н. Ч.
Прошу Вас отправить в Якутск по прежнему адресу прилагаемые при этой записке три книги:
"Вестник Европы" 1883, нумера 2 и 3, и "Отечественные записки" 1883, нумер 2-й.
С истинным уважением и совершенною преданностью имею честь быть
Вашим покорнейшим слугою
Я получил твое письмо от 29 апреля. Целую за него твои ручки, моя красавица. Жаль, что ты грустишь. Это, кроме того, что тяжело для души, вредно отзывается на здоровье и у самых флегматичных людей; тем сильнее вредит ему у тебя, при живости твоего характера. Старайся поменьше думать обо мне; думать обо мне вообще не стоит; тем более не стоит думать грустно. Думай как можно больше о детях; это гораздо лучше.
Когда ты получишь это письмо, будет наступать зима. Каково-то будет переносить морозы твое здоровье?-- вот мое раздумье.
Кроме этого раздумья, все в моей жизни хорошо.
Пользуясь теплым временем, много прогуливаюсь. Никогда не мог терпеть прогуливаться. И теперь терпеть не могу. И судя правильно, вовсе нет мне надобности делать себе такое скучное принуждение: я никогда не нуждался в моционе; и теперь не нуждаюсь. Здоровье мое и без него, как при нем, одинаково хорошо. Но для очищения совести перед книгами о гигиене, требующими моциона, делаю напрасное насилие над собою, прогуливаюсь. Чтобы не было скучно, даю себе какое-нибудь дело на прогулке. Например, зимою и раннею весною, по невозможности никакого другого труда над природою, крепко замерзлою, подламываю ветки, высовывающиеся на тропинку, по которой иду, и тем приобретаю право на признательность коров, которые с появлением травы будут ходить по этой тропинке, не царапаясь лбами и боками об эти уничтоженные мною помехи безболезненному их шествованию. Теперь собираю грибы. Но есть их надоело мне с прошлого года, когда набрал я себе громадный ворох их. Потому нынешнее лето тружусь над ними без эгоистических побуждений и дарю собранные грибные сокровища тем из здешних русских, которые едят грибы. (Якуты их не едят; и большинство здешних русских отвыкло есть их.) Такой благородный образ моих действий заслуживает, без сомнения, похвалы. И действительно, все осчастливливаемые моими грибами хвалят их и, кстати, меня.
Кроме подобного вздора, нечего мне рассказывать о своей жизни: совершенно здоров; живу хорошо, удобно; все в моей личной жизни приятно; -- но это все так идет постоянно, неизменно; потому и рассказывать об этом нечего: было бы повторение того, что писал я уж много раз.
Одно, моя милая голубочка, одно смущает мое-хорошее настроение духа, -- раздумье о твоем здоровье.
О, будь здоровенькою, моя радость. Тогда и грустить будешь меньше. А я буду вполне счастлив. Побольше, побольше заботься о своем здоровье, моя красавица. И между прочим делай себе то принуждение, чтобы не чуждаться развлечений. Они полезны.
Пишу на другом полу листке по нескольку слов детям.
Целую руки тетеньки, Вареньки и других сестер. Целую дяденьку. Благодарю их за любовь к тебе.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую твои милые глазки, моя красавица.
Будь здоровенькая, моя миленькая Лялечка.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
789
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[1 сентября 1882 г.]
Милые мои друзья Саша и Миша,
790
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 3 октября 1882 г.
Милый дружочек Оленька,
791
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[3 октября 1882.]
Милый друг Саша,
792
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[3 октября 1882.]
Милый друг Миша,
793
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
3 ноября 1882. Вилюйск
Милый мой дружочек Оленька,
794
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[3 ноября 1882 г.]
Милые мои друзья Саша и Миша,
795
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
3 декабря 1882. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
796
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[3 декабря 1882.]
Милый мой друг Саша,
797
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[3 декабря 1882]
Милый мой друг Миша,
798
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
4 января 1883. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
799
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[4 января 1883.]
Милый мой дружок Саша,
800
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[4 января 1883.]
Мой милый дружок Миша,
801
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 февраля 1883. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
802
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
10 февраля 1883.
Милый друг Саша,
803
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
10 февраля 1883.
Милый друг Миша,
804
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 марта 1883. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
805
A. H. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
[10 марта 1883 г.]
Милые мои друзья Саша и Миша,
806
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вилюйск. 10 апреля 1883.
Милый мой дружочек Оленька,
807
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
10 апреля 1883.
Милый друг Саша,
808
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
10 апреля 1883.
Милый друг Миша,
809
А. Г. КОКШАРСКОМУ
Милостивый государь
Александр Гаврилович.
810
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 мая 1883. Вилюйск
Милый мой дружочек Оленька,
811
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
10 мая 1883. Вилюйск
Милый мой друг Саша,
812
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
[10 мая 1883 Вилюйск.]
Милый мой друг Миша,
813
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 июня 1883. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,
814
A. H. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
Вилюйск. 10 июня 1883.
Милые мои друзья Саша и Миша,
815
НЕИЗВЕСТНОМУ
9 июля 1883.
Милостивейший государь
Алексей Егорович,
Н. Чернышевский.
816
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
10 августа 1883. Вилюйск.
Милый мой дружочек Оленька,