Чернышевский Николай Гаврилович - Письма 1877-1889 годов

817
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ

10 августа 1883.

Милый друг Саша,

Благодарю тебя за приписку к письму твоей маменьки от 29 апреля.

Ты говоришь: "Не знаю положительно, что думать о себе в этом отношении" (по вопросу о достоинстве стихов, которые пишешь). "Иногда кажется мне, что кое-какие способности как будто должны быть; иногда кажется, что нет". -- Эти колебания в оценке себя самого -- колебания, общие всем рассудительным людям. Только глупцы, до безумия тщеславные, одарены способностью постоянно быть довольны собою. Ты продолжаешь: "Самое лучшее, должно быть, совсем ничего не думать об этом". Совершенно так, мой друг. "Пусть буду, какой родился я", -- это единственное основательное разрешение вопросов человека о собственных его качествах. Мнения других -- разумеется, неглупых и справедливых людей -- о человеке, по твоему справедливому замечанию в следующих строках, должны иметь для него более важности, чем его собственные. Но, разумеется, и другие люди, хоть и самые умные, проницательные, беспристрастные, могут верно оценивать способности человека лишь по произведениям этих способностей. Да и то, лишь когда этих фактов набирается уж довольно много; да и то лишь через довольно долгое время по накоплении достаточного количества фактов. -- Итак, человеку вообще следует иметь своим правилом: "трудись и трудись", а что выйдет результатом труда, станет ясно для других через несколько времени после появления довольно большого количества произведений труда; тогда и трудившийся приобретет верные понятия о своих произведениях и о размере своих способностей.

Те стихотворения, которые ты прислал мне с полгода тому назад, все были хороши. Некоторые показались мне очень хорошими. Перечитывая в эти месяцы стихотворения в накопившейся у меня груде "Отечественных записок" и "Вестника Европы" за несколько лет, я находил не очень много таких хороших, как некоторые из твоих. Очень ли легко дается тебе изящество стиха? Если с выработкою формы тебе больше хлопот, чем с трудом души над развитием содержания первого явившегося в мыслях эскиза идеи, то, быть может, не бесполезно было бы тебе поработать над переводами каких-нибудь достойных перевода лирических ли пьес, поэм ли. Гейне переводили и переводят у нас с великим усердием, до переизбытка усердия. Виктор Гюго не стоит и чтения, не только труда переводить: это взбалмочный ритор, не поэт. Сколько читывал других французов, они пишут во вкусе пиитики, которой [у нас] держались Сумароков и его современники: пошлость ходульных оборотов речи и мысли, и вместо поэтического содержания, то есть вместо конкретного, фактического содержания -- абстрактные рассуждения, форма для которых -- не стих, а проза, и заголовок для которых не "стихотворение", а "отрывок из диссертации". Исключений мало, кроме Беранже. Барбье -- ритор, не поэт. -- У немцев и англичан хороших поэтических произведений много. Американская поэзия, сколько могу судить по немногому читанному, еще очень не важна. Лонгфелло -- очень слабенький поэтик, вроде нашего Жуковского. Но из поэтов Англии и Германии после Гете и Байрона есть довольно много хороших, сколько могу судить при недостаточности моего знакомства с ними. -- Само собою понятно: все это я говорю лишь на тот случай, если тебе много хлопот с обработкою формы. Работа над переводами развивает уменье легко вырабатывать формальную сторону стиха. Если же форма дается тебе легко, тратить время на переводы не стоит.

Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

P. S. Пришли еще, какие вздумается тебе выбрать для этого, твои стихотворения.

Каково-то поживаешь ты, мой милый друг Миша? Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

818
А. Н. ПЫПИНУ

Астрахань, 28 октября 1883.

Милый брат,

Вчера утром приехал я сюда на почтовых; к вечеру приехала Оленька, на пароходе. Я все время до прибытия парохода провел на пристани, в ожидании его; по приезде Оленьки время у меня было занято разговорами с нею. Потому не успел написать тебе вчера, пишу вот лишь ныне.

Из разговоров с Оленькою я узнал, что я обязан тебе еще гораздо большей благодарностью, нежели воображал. Жму твою руку, милый друг. Но о моих чувствах к тебе после когда-нибудь Теперь, о деле.

Мне были бы нужны справочные книги; могу ли просить о присылке их?-- Сам не выбирай: на чужой вкус не угодишь; напиши только, могу ли я просить у тебя книг рублей на 60 или 70.

Мне нужны только справочные книги. Книг для чтения не присылай: это лишний расход. Вообще мне не будет времени читать. Я буду с утра до ночи работать, т. е. писать.

Что буду писать, уведомлю после. Знай только, что я еще сохранил способность по целым месяцам работать изо дня в день с утра до ночи, не утомляясь.

Вообще, я физически сохранился очень хорошо и не замечаю в себе никакой важной умственной или нравственной перемены с той давней поры, как ты видывал меня лично.

Будь здоров.

Благодарю тебя за то, что ты делал для Оленьки, для наших детей и для меня. Благодарю и Юлию Петровну. Целую ее и тебя. Целую ваших детей, которых Оленька очень хвалит. Целую братьев и сестер. Благодарю их за любовь к Оленьке.

Будь здоров. Целую тебя. Твой Н. Ч.

Наш адрес: в Астрахань.

Такому то (мне) или такой то (Оленьке)

оставить на почте до востребования.

819
А. Н. и M. H. ЧЕРНЫШЕВСКИМ

[Астрахань, 28 октября 1883.]

Милые мои друзья Саша и Миша,

Целую вас. Желаю вам доброго здоровья.

Писать побольше и поопределеннее о своих и ваших делах и будущих отношениях отлагаю до того времени, когда осмотрюсь здесь и увижу, какой будет мой способ жизни здесь и как велика может быть польза вам от той или другой установки наших с вами отношений. Жму ваши руки. Целую вас. Ваш Н. Ч.

820
А. Н. ПЫПИНУ

[Астрахань, 4 ноября 1883.]

Хотелось бы мне, милый брат, чтобы наши с Оленькою дети остались жить при нас. Это невозможно, скажете вы все; как говорят и сами они, говорит и Оленька. Пусть невозможно. То хотелось бы мне, по крайней мере, чтобы они, съездив теперь в Петербург для проведения к развязке своих отношений там, вернулись сюда жить. И это невозможно, говорит Оленька, сами они и, вероятно, скажешь ты и скажут все твои и мои в Петербурге. Вероятно, невозможно. Но жаль, что невозможно, если так.

Снова благодарю тебя за то, что ты делал для Оленьки и детей, благодарю Юленьку и других сестер.

Целую вас всех мои милые.

О себе напишу, когда устрою или хоть начну устраивать что-нибудь для добывания денег себе с Оленькою и детям и на уплату долгов.

[Без подписи.]

821
А. Н. ПЫПИНУ

[Астрахань, 7 ноября 1883.]

Милый друг Сашенька,

Все эти дни прошли у меня в разговорах с детьми, так что я еще не принимался работать и не приймусь до их отъезда. После того труд пойдет у меня быстро, потому что будет состоять только в машинальном повторении готового рассказа, который был уже написан мною и помнится мне наизусть сплошь целыми страницами. О том, как твердо и подробно помню я его, можешь судить по тому факту, что первую главу я рассказывал Саше в продолжение более нежели двух часов. При такой твердости памяти писать -- это работа легкая и быстрая. Рассказ имеет громадный размер; тома полтора "Вестн[ика] Европы" или "Отеч. зап." или можно сравнить его по длине с самыми большими романами Диккенса. Содержание чисто психологическое; круг событий -- семейные отношения; ни малейшей примеси более широких в историческом или ином смысле элементов нет; потому рассказ безусловно невинен. Первую часть его надеюсь написать в месяц. -- Все мои мысли здесь, кроме забот, возбуждаемых хилостью здоровья Оленьки, относятся к вопросу о зарабатывании денег на жизнь Оленьки и детей и на уплату долгов.

Сколько долгов на мне, я не умею сосчитать хоть бы приблизительно, вижу только, подводя итоги неполных моих сведений о них, что сумма их очень не мала. Когда будут средства начать уплату, попрошу тебя собрать по возможности точные цифры. Надеюсь, еще достанет у меня времени расплатиться с людьми, которых я считаю своими благодетелями за их любовь к Оленьке и детям и между которыми важнейшее место занимаешь ты, мой милый. Силы мои еще крепки и, вероятно, еще прочны. О способах уплаты, кроме той работы, которую характеризовал выше, напишу тебе в свое время.

Целую Юленьку; благодарю ее за любовь к Оленьке. Целую ваших детей.

Целую сестер и братьев. Благодарю за любовь к Оленьке. Жму твою руку, мой добрый друг. Будь здоров. Целую тебя. Твой Н. Ч.

822
П. И. БОКОВУ

Астрахань, 9 ноября 1883.

Милый друг, или, вернее сказать, милый брат,

Вы так много делали для меня, Оленьки и наших детей, что я не умею выразить мое чувство к вам достаточно горячими словами на бумаге. Увидимся, то съумею выразить его живыми словами речи.

Жму вашу руку. Обнимаю и целую вас. Ваш Н. Чернышевский.

823
А. В. ЗАХАРЬИНУ

Астрахань, 9 ноября 1883.

Добрый друг Александр Васильевич,

Благодарю вас и Елену Васильевну за любовь к нам. Целую ее руку и обнимаю вас. Ваш Н. Чернышевский.

824
А. Н. ПЫПИНУ

Астрахань, 14 ноября 1883.

Милый друг Сашенька,

Мы сейчас получили твое и Юленькино письмо от 6 ноября. Благодарю тебя за все то, что говоришь ты в нем. Оно дышит нежностью любви более чем братской. Не знаю, скоро ли мне удастся начать доказывать тебе, что я человек не совершенно бездушный и неблагодарный.

Здоровье Оленьки несколько улучшилось со времени ее приезда сюда, как мне кажется; сама она не замечает улучшения; и я боюсь, что ее мнение вернее моего. Но бесспорно хороша хоть то, что один из симптомов ее болезни -- кашель -- немножко ослабел: в первые дни по приезде сюда пароксизм кашля, раз начавшись, длился по четверти часа и больше, без перерывов; теперь пароксизмы затихают через пять, шесть минут после начала. От кашля она умеет лечиться сама; и лечится. Относительно других страданий, она будет ожидать советов, которые будут даны ей врачом, вполне достойным ее доверия.

Одна из успокоительных для меня мыслей дана мне здешним климатом: зима в Астрахани очень мягка сравнительно с саратовской. Например: здесь до сих пор еще не падал снег. Морозы перед рассветом стали возникать в последние дни; но все-таки, это совсем не то, что теперь в Саратове. Я хочу надеяться, что здешняя зима будет перенесена Оленькою сравнительно легко.

О моем здоровье вы все имеете представления менее хорошие, чем действительное его состояние. Я несколько времени не умел понять, каким образом могли вы приобрести ваши преувеличенные опасения за его прочность. Наконец сообразил, что виновник ваших напрасных тревог за него я сам. Я припомнил давно забытые мною письма к вам, в которых я, лет десять тому назад, просил вас о присылке мне лекарств. Я тогда изображал свое здоровье очень расстроенным. Саша и Миша объяснят вам, в чем состояла ошибка, имевшая своим результатом эти совершенно напрасные письма, так сильно и на столькие годы встревожившие вас. Кстати, я делал в своих письмах к Оленьке и к тебе и к Саше много ошибок, бывших причинами напрасного горя вам. Хотел делать хорошо, а выходило дурно. Как быть, я не мастер поступать ловко. Но ты всегда прощал меня за мои вины перед тобою. Прощал мне и эти мои вины.

Простишь и следующие строки, которые, вероятно, будут новою огорчительною тебе неловкостью. До той поры, когда я приобрету определенные понятия о моих денежных делах, я не желаю затруднять тебя просьбами, исполнение которых требует расходов. Потому прошу тебя не присылать мне пока никаких книг. Сумею обходиться в моих работах и без книг, пока увижу возможность не иметь тяжелых чувств при получении их. Книги -- даже справочные -- это для меня не надобность, а просто-напросто роскошь. И пока я не выражу тебе положительного желания иметь ее, для меня было бы неприятно иметь ее.

Целую тебя, мой милый.

Жму твою руку. Твой Н. Ч.

825
Ю. П. ПЫПИНОЙ

[Астрахань, 14 ноября 1883.]

Милая сестрица Юленька,

Целую Ваши ручки за Ваше письмо. Оно не первое Ваше письмо, полученное мною. Первое, я получил от Вас в то время, когда я должен был трепетать за жизнь Саши, отправившегося на войну и пораженного страшною молдаванскою лихорадкою. Вы, удостоверившись в том, что он оправился от болезни, спешили успокоить меня за его жизнь. Я полагаю, что Вы считаете меня оставившим без ответа Ваше тогдашнее письмо. Но я отвечал Вам письмом, строки которого в двух, трех местах были закапаны слезами.

Благодарю Вас, милый дружочек, за Ваши заботы об Оленьке и о наших с нею детях. Она очень много рассказывает мне о Ваших детях, восхищаясь ими; и я вижу из передаваемых ею фактов, что ее восхищение справедливо. Вы хорошая мать; Ваши дети таковы, что чем больше знакомлюсь я с ними по рассказам Оленьки, тем глубже становится мое уважение к Вам, тем горячее моя любовь к Вам.

Целую Ваших детей и желаю, чтобы они были так же счастливы, как они хороши.

Целую Вас, милая сестрица.

Прошу передать другим моим сестрам и моим братьям, что благодарю их за любовь к Оленьке и целую их.

Снова целую Вас. Ваш Н. Ч.

826
В. Н. ПЫПИНОЙ

14 ноября 1883.

Милый друг Варенька,

Благодарю тебя, за твое письмо.

Мы были очень обрадованы приездом Саши и Миши. Я, признаться, и не ждал, что они приедут раньше весны. Оба они понравились мне. Мишу хвалит Оленька, потому мне нет необходимости изображать его в похвальном виде. Сашею она не чрезмерно восхищается; и я полагаю, что никто из родных не находит возможности быть в восторге от него; не находишь этого возможным даже ты, при всем безграничном влечении твоем любить твоих родных. Действительно, он чудачина, совершенно нелепый. Но это впечатление производит он, я надеюсь, лишь потому, что оброс толстою корою нелепых понятий и стремлений; после нескольких долгих разговоров мне удалось открыть в этой коре трещины, сквозь которые проглянул здравый смысл и стало видно доброе, честное сердце. Надеюсь, что кора спадет с бедняжки и что тогда он перестанет быть беднягою и нелепым чудаком. Очень много времени потерял он; в этом главная беда его. Но все-таки, не дряхлый же старик он, и потерянное может еще быть хоть отчасти вознаграждено, так что еще возможно ему устроить свою жизнь разумным и в денежном отношении недурным способом. Увидимся с ним снова, рассудим с ним, как это сделать. Я советовал ему, устроив свои дела в Петербурге, приехать жить с нами. Он и хочет поступить так, если это будет возможно.

Миша говорил, что займется устройством своих дел в том роде, как советовала ему Оленька, мысли которой о нем я нахожу совершенно справедливыми.

И вот я пишу тебе о других, а не о тебе самой. Письмо своим содержанием походит на содержание твоей жизни: ты всю ее посвятила другим, забывая о себе.

Так ли будет и вперед? Будешь ли ты и продолжать жить только для других, не живя для себя?

Целую твои руки за твои заботы об Оленьке, которая не может говорить о тебе без умиления.

Обнимаю тебя, милый друг.

Целую руки доброй тетеньки и целую доброго дяденьку.

Снова обнимаю тебя, милая, добрая моя сестрица. Твой Н. Ч.

827
A. H. ПЫПИНУ

Астрахань, 19 ноября 1883.
(т. е. пишу 19-го числа; а почта идет завтра, 20-го числа).

Милый друг Сашенька,

Сейчас мы получили твое письмо от 10 ноября. Осенние и, дальше от нас к северу, зимние непогоды, вероятно, замедляют ход почты. Это единственное (говорю серьезно: единственное) возможное объяснение промедлению в сроке получения нами твоего письма. И вообще это обстоятельство не имеет никакого значения, кроме хронологического. Я говорю серьезно. И, кстати, скажу: все, что я пишу тебе, я пишу совершенно прямыми словами, с желанием сказать именно то, что говорится употребляемыми мною выражениями по их буквальному, прямому смыслу. Писать иначе я не мастер и не охотник.

Предисловие это -- общее предисловие ко всем моим будущим письмам, посылаемым тебе.

И начинаю ответ на твое письмо от 10 ноября.

1) Вопрос о деньгах. Ты говоришь о "денежных неурядицах", которые могли быть обстоятельством, неудобным для Оленьки в первые дни по приезде ее сюда. Действительно, перед приездом детей сюда, она два, три дня несколько нуждалась в деньгах: расходы на мебель и т. д. превысили, разумеется, предварительный расчет. Но если эти два, три дня и были неудобны для Оленьки, ни ты, мой милый, ни кто иной не виноват в этом.

2) Оба твои прежние письма (от 28 или 29 окт. и второе, ответное на мое первое письмо к тебе, -- от 6 ноября, кажется) мы получили.

3) О книгах для меня. Я писал во втором моем письме к тебе (от 12 октября, кажется). Я просил тебя не присылать мне ровно никаких книг до той поры, когда я попрошу тебя о присылке их. Это просьба хладнокровная и твердая. Потому заслуживает быть исполняемой. Итак: не присылай мне никаких книг, пока я не попрошу прислать. -- За то, что подписался на какие-то две газеты для меня, благодарю. Но, пожалуйста, не делай вперед ничего такого, пока не попрошу.

4) О детях моих. Изложение моих мнений о них было бы слишком длинною диссертациею, не чрезмерно панегирического содержания. А Оленька желает, чтобы это письмо было отдано на почту ныне же. Диссертацию ж я не кончил бы и в целую неделю. Итак, вместо трактата, пишу лишь выводы из трактата, остающегося ненаписанным.

"Мише надо бы кончить курс", говоришь ты. Надо бы, думаю я; но прибавлю: "юноше уж 25 лет; он хотел стать врачом: это 5 лет ученья. В 30 лет начинать хлопоты о получении должности или практики! Поздновато". Не рассудительнее ли бросить школьную карьеру и исполнить поскорее воинскую повинность, поступив на солдатскую службу волонтером (волонтеру сокращается срок службы) и, отбыв эту повинность, добывать себе хлеб частными занятиями, которые не требуют диплома. Какими именно занятиями?-- По-моему, ближе всего и выгоднее всего для Миши было бы сделаться моим помощником в работе. Этим мог бы он заниматься и во время отправления воинской повинности, перечислившись из петербургской команды в здешнюю. Я говорил ему об этом и советовал: "развяжись поскорее с твоими потербургскими делами и возвращайся сюда". Найдет ли он возможным сделать так, он не умел сказать вперед.

Сашу я тоже убеждал развязаться поскорее с его петербургскими делами "и возвратиться сюда, помогать мне в работе и, насколько может, писать для печати самому, при моем нравственном содействии. Он тоже отвечал, что не может вперед сказать, удобоисполнимо ль окажется это.

О Саше мне кажется, что ему необходимо поселиться вместе со мною; что иначе у него будет продолжать пропадать время, как пропадало до сих пор.

5) "Относительно твоих занятий, я думаю, что они" -- и т. д., говоришь ты. То, что думаю об этом я, ты теперь приблизительно знаешь. -- По отъезде детей я принялся за работу. В прежних письмах ты советовал мне отдохнуть от утомления изнурительным путем. Мой путь был столько же изнурительным, как был бы переезд на порядочном извозчике из Малой Морской в Большую Морскую, и в каждую минуту его, точно так же, как по окончании его, я столько же нуждался в отдыхе, сколько всякий живущий в своей квартире здоровый человек нуждается в отдыхе, когда, проснувшись после хорошего сна, умывшись и одевшись, напьется чаю. В минуту приезда сюда, как и на каждой станции пути, я был совершенно готов по неутомленности сесть за работу, работать, пока захочется есть, и, поев, продолжать работу до поздней ночи -- если начало ее 'было утром, или до позднего времени дня, если начало ее было ночью. Я умею ездить, не подвергая себя ни малейшему утомлению.

Но изнурительно мне жить без работы. Я прожил здесь так до отъезда детей. И после того еще не начал работать, как надобно мне для того, чтобы чувствовать себя хорошо. Мудрено работать, как следует мне для хорошего физически и нравственно состояния, то есть работать очень по многу часов в день, когда не имеешь тех ответов, которых ждешь. Быть может, думают: "он устарел; он отстал от прогресса понятий; он непригоден"; -- быть может, думают что-нибудь в ином вкусе; но таком же невыгодном для снабжения моего рабочего организма потребными для успешности его работы условиями; то есть ответами на вопросы о том, нужна ль моя работа и какая именно из возможных моих работ наиболее нужна, -- всякие затруднения этого и всякого иного рода я сумею преодолеть. Но пока не знаешь, в чем задача настоящего: в том ли, чтобы работать, или в том, чтобы заботиться о предварительном устранении препятствий работе, мысли не могут быть нераздельно сосредоточены на работе, и она идет с перерывами раздумья о предметах, посторонних содержанию предпринятого труда.

Работаю, мой милый. Но недоволен тем, что работаю менее быстро, чем следовало бы. Так это и будет, пока получу сведения, которых жду.

6) О долгах. Те долги, о которых ты думаешь и спрашиваешь меня, простираются от рублей 35 до, maximum, рублей 125. Это мои долги казне. Я не знаю, какие из полученных мною от нее денег считаются займом, сделанным из нее мною, какие считаются расходом самой казны, а не ссудою мне. Потому и не знаю, 35 рублей считает на мне казна, или рублей 100, или рублей 125. Собираюсь попросить, чтобы собрали справки об этом, но все забываю; спрошу когда-нибудь и отдам когда-нибудь. Казна меня не торопит уплатою и не будет торопить. Итак, это долг ничтожный; и, разумеется, меня заботит не он. Это единственный долг, уплатить который обязан я по юридическим правилам. Никаких других долгов в юридическом значении слова нет на мне. Из этого ясно, что когда мы с тобою говорим об уплате моих долгов, мы думаем не об одних и тех же денежных отношениях. Попробуй стать мысленно в мое положение и увидишь, каковы приблизительно цифры лежащих на мне долгов. Это не два, я думаю, десятка тысяч, а гораздо побольше. Точных цифр не знаю. Некоторые из них известны тебе. Но, вероятно, было бы напрасною тратою чернил просить тебя сообщить мне хоть эти известные тебе цифры. Ты отвечал бы, что я ошибаюсь, что это вздор и т. д. Как быть, подожду, пока буду иметь возможность узнать эти цифры помимо тебя.

Ты был более чем хорошим родным братом мне в эти долгие годы. И так далее, и так далее.

Целую Юленьку и ваших детей.

Целую других сестер и братьев.

Обнимаю тебя. Будь здоров. Твой Н. Ч.

828
П. И. БОКОВУ

[Астрахань. Около 20 ноября 1883.]

...Благодарю за деньги.

Мне не было ничего говорено о том, разрешена ли мне литературная деятельность. Прошу спросить об этом.

Книги и журналы были бы нужны мне в том случае, если б разрешено было мне писать. Пока неизвестно, могу ли писать, стесняюсь просить о присылке их.

Благодарю и благодарю.

829
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

Астрахань, 25 ноября 1883.

Милый друг Саша,

Пишу тебе только для того, чтобы побудить тебя не отлагать изложения мне твоих нынешних мыслей о плане твоей жизни в денежном отношении.

Само собою понятно, что мои мысли об этом вопросе кажутся мне самому более хорошими, нежели какие бы ни было другие. И понятно, что я прошу тебя делать над твоими соображениями всевозможные усилия с целью убедиться в возможности и пользе тебе принять мою просьбу к тебе, чтобы ты переселился жить с нами.

Исполнишь ли ты это желание твоей мамаши и мое?-- Я не умею предусмотреть своими глазами, потому что еще очень мало знаю тебя, мой друг. Но твоя мамаша до такой степени уверена в твоем переселении сюда, что, как облегчился ее кашель, несколько времени не позволявший ей выходить из комнаты, начала искать квартиру такого размера, какой нужен для жизни нам не вдвоем только, а вместе с тобою, и уж нашлись две или три квартиры, в которых и нам и тебе будет простор каждому. Она сделает (выбор, как только получит от тебя известие, что ты приедешь.

И не только по вопросу об отдельной, удобной и спокойной комнате для тебя ты не должен иметь сомнений, но и вообще можешь быть уверен, что будет устранено все то, что может представляться тебе неудобством или неприятностью в твоей жизни вместе с нами. Она устроится очень удовлетворительно для тебя.

Здоровье твоей мамаши поправилось настолько, что она иногда уж смеется. Это еще вовсе не то, что было когда то. Но уж не те физические и нравственные страдания, которые мучили ее во время, проведенное тобою у нас. А через несколько недель будет ей и еще гораздо получше, и будет она хотя немножко любить смеяться; а постепенно и вовсе оправится, и надобно будет нам с тобою только радоваться на нее.

Решайся, приятель, и бросай свои дела в Петербурге; собирайся к нам и постарайся приехать поскорее.

Целую тебя. Будь здоров. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

830
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

Астрахань, 25 ноября 1883.

Милый друг Миша,

Ты хорошо сделал, что написал твоей мамаше тотчас же по твоем приезде в Петербург; она очень беспокоилась о том, благополучно ли доехали вы. Получив твое письмо (от 16 ноября) успокоилась за тебя и Сашу.

Хорошо также и то, что ты исполнил все ее поручения.

Кашель ее, как мне, да и ей самой, кажется, начинает смягчаться; благодаря, быть может, главным образом тому, что она имела возможность провести несколько дней не выходя из комнаты. Теперь она снова выходит на воздух; и, повидимому, это уж не имеет отягчающего действия на ее много облегчившийся кашель. Если исцеление будет итти так, как шло после вашего отъезда, то кашель и совсем перестанет мучить ее; и, быть может, довольно скоро она будет чувствовать себя, сравнительно с прежним, хорошо. -- Так. И, быть может, здешняя зима, гораздо менее суровая, как теперь уж ясно, чем в Саратове, будет перенесена ею без прежнего отягчения ее страданий каждою зимою. Но все-таки ее здоровье требует климатических условий, какие существуют еще далее на юг; например, в Грузии. По-моему, надобно ей в следующие зимы жить там. Вероятно, это не будет невозможным для нее. И я надеюсь, что ее здоровье после того восстановится настолько, что ему не будет тяжела и саратовская или московская зима.

А пока я очень благодарен за присланный ей рецепт от кашля. В эти дни ей стало казаться, что ее кашель пройдет и без помощи аптечных средств. Быть может, так и будет. Но для меня все-таки очень успокоительно то, что у нее есть рецепт на случай надобности в нем.

Теперь о тебе.

В одном из своих писем к нам твой дядя Александр Николаевич коснулся в нескольких словах вопроса о том, что было бы наилучшим для тебя относительно будущего устройства твоей жизни в денежном отношении. Именно он выразился так: "Мише надо бы кончить курс". (Это ответ на мои слова ему, что и тебе и Саше, по-моему, следовало бы поселиться с нами.) Я на это написал ему: "Надо бы кончить. Но" -- и т. д.,-- то, что говорил я тебе по вопросу о твоем слушании курса медицины. Быть может, я сделал нескромность относительно тебя, сообщая другому, хоть и очень близкому лицу, мои мнения о тебе, которые, собственно говоря, должны быть высказываемы мною только тебе. Если ты осуждаешь меня за это, напиши, и я вперед не буду говорить своих мыслей о тебе никому, кроме тебя; ни твоему дяде, ни брату, ни вообще никому, кроме тебя.

А я остаюсь при прежних мнениях: лучше всего тебе бросить все в Петербурге, переселиться сюда к нам, исполнить здесь военную повинность (поступив волонтером, если волонтерство значительно сокращает срок) и после того оставаться жить с нами, пока представится тебе какое-нибудь занятие, более выгодное, чем сотрудничество в моих работах.

Целую тебя, мой друг. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

Кланяйся всем, кому следует по родству или по дружбе к Оленьке, Саше, тебе. Будь здоров.

831
H. Д. и А. Е. ПЫПИНЫМ

Астрахань, 28 ноября 1883

Милые дяденька и тетенька,

Мне очень хотелось бы в мой проезд через Саратов повидаться с Вами. Но я рассудил, что в Ваших собственных интересах я обязан отказать себе и Вам в этом, для меня, поверьте, еще более дорогом, чем для Вас, удовольствии. Мне это свидание не принесло бы ничего, кроме удовольствия. Но для Вас результатом его могли быть разговоры, непривычные и потому тревожные Вам. Не огорчайтесь же на меня за то, что я отложил свидание с Вами до более удобного для Вас времени. Отсрочка, по всей вероятности, не будет продолжительна. Нет надобности и говорить, рад ли я буду воспользоваться первым же днем возможности повидаться с Вами без тревоги Вам и высказать Вам то, что постоянно писал Вам, -- горячую благодарность мою за Вашу любовь к Оленьке, ко мне и к нашим детям.

Поздравляю Вас с наступающим днем именин Вареньки.

Желаю Вам, милые дяденька и тетенька, хорошего здоровья и надеюсь, что когда увижу Вас, увижу Вас пользующимися им.

Целую Вас, милые дяденька и тетенька. Ваш Н. Чернышевский.

832
А. Е. ПЫПИНОЙ

Астрахань, 28 ноября 1883

Милая тетенька,

Благодарю Вас за Ваше письмо ко мне. Я медлил ответом на него, выжидая времени, когда будет можно написать Вам о здоровье Оленьки успокоительные известия. Оно было очень расстроено поездкою на пароходе в такие непогодные дни, какими были те дни, и по приезде сюда хлопотами с поисками квартиры и с закупками мебели, посуды и т. д. Писать Вам раньше, чем делаю, значило бы говорить Вам о страданиях Оленьки и смущать Вас опасениями за нее. Но теперь ее здоровье, если и далеко еще не может быть названо сколько-нибудь окрепшим, все таки начало улучшаться и уж улучшилось настолько, что можно надеяться на хорошее восстановление его.

Пишу Вам прежде всего о здоровье Оленьки, зная как Вы любите ее и как важно поэтому для Вашего собственного здоровья быть спокойным за нее.

То, что услышал я от Вареньки и от нее о Вас в Саратове и продолжаю слышать от нее в более подробных рассказах здесь, заставляет меня скорбеть о слабости Вашего здоровья и просить Вас более, чем Вы делали, заботиться о нем. Из всех рассказов о нем для меня ясно, что оно еще может окрепнуть, если Вы займетесь тем, чтобы проникнуться убеждениями, выработанными медициною в эти последние пятнадцать или двадцать лет. Когда мы с Вами 'были молоды -- я говорю в этом случае о нас обоих, потому что Ваша молодость была не очень многими годами раньше моей -- когда мы с Вами были молоды, в медицине еще господствовала чрезвычайно вредная односторонность: заботились лишь о том, чтобы лечить уж сильно проявившиеся расстройства, забывая совет древних мудрых учителей науки врачевания: "противодействуй началу". Теперь вспомнили об этом правиле, и чем дальше, тем больше убеждаются в его преобладающей над всем в медицине важности. Большая часть наших болезней может быть отвращена от нас, если мы будем делать то, что нужно для их предотвращения; а те, которые уж постигли нас, большею частью могут быть исцеляемы успешно и довольно быстро, если мы не будем постоянно подновлять их силу нарушениями законов гигиены. Сколько могу понять, полагаю, что при исполнении требований гигиены Ваше здоровье много и довольно прочно улучшится. Прошу Вас, советуйтесь с хорошими врачами -- в Саратове есть хорошие -- и неуклонно следуйте их советам. Тогда любящие Вас будут, по всей вероятности, иметь мало причин печалиться о Вашем здоровье и много возможности быть спокойными за него.

Благодарю Вас за Вашу любовь к Оленьке, милая тетушка. Целую Ваши руки. Ваш Н. Чернышевский.

833
В. Н. ПЫПИНОЙ

Астрахань, 28 ноября 1883.

Милая сестрица,

Поздравляю тебя с наступающим днем твоего ангела. Желаю, чтобы встретила его хорошо и чтобы после того твоя жизнь шла лучше, нежели было.

Возможно, что через некоторое время она и довольно много улучшится. Вероятно, это будет до некоторой степени находиться в нашей с Оленькою и твоей власти. Увидим, так ли; вероятно, увидим, что так.

О здоровье Оленьки пишу твоей мамаше. Повторять здесь было бы лишнее повторение. О самой твоей мамаше я составил себе мнение, что если она захочет вести такую осторожную в гигиеническом отношении жизнь, как должна, то ее немощи значительно уменьшатся. Тогда и тебе было бы менее тяжело жить.

Другое обстоятельство такого же характера тяжелых чувств и отношений для тебя: неужели невозможно ничего сделать для улучшения жизни твоего младшего брата, находящегося при тебе? У меня есть об этом мысли, которые нуждаются в подкреплении твоим мнением. Отлагаю высказывать их, прося тебя написать мне, как думаешь об этом твоем брате ты.

Будь здорова. Целую тебя; целую твои руки. Твой Н. Ч.

P. S. Составит ли тебе затруднение взять из денег за квартиру в Оленькином доме или флигеле рубль и послать его с дворником той служанке жандармского полковника, которая приезжала за Оленькою и во второй раз за тобою?-- Ее имя, если не ошибаюсь, Лиза. Если не затруднит тебя, расплатись с нею за эти ее поездки к Оленьке и к тебе. -- Будь здорова. Опять целую тебя.

834
АСТРАХАНСКОМУ ГУБЕРНАТОРУ

Чернышевский имеет честь покорнейше просить его превосходительство г. начальника губернии о собрании и сообщении ему (Чернышевскому) сведений относительно того, какую сумму составляют его долги казне.

При этом Чернышевский просит принять во внимание его мнение о двух фактах:

1) В Иркутске было выдано ему по просьбе (словесной) сто рублей на его личные путевые издержки. Он находит справедливым считать эти деньги ссудою, данною ему от казны. Один из спутников Чернышевского от Иркутска до Оренбурга, делавший по просьбе Чернышевского уплату из его денег по его личным издержкам, чтобы избавить его от хлопот с мелкими выдачами, вел аккуратный счет расходованию этих ста рублей и представил уж, быть может, если ж не представил еще, то, без сомнения, представит своему начальству остаток от них. Разницу между выданными Чернышевскому 100 рублями и этим остатком следует по всей справедливости считать долгом Чернышевского казне. Относительно других его долгов ей не имеет он сказать ничего особенного, кроме

2) долга его казне за тарантас -- От Иркутска до Оренбурга он ехал в тарантасе, что, разумеется, было очень важным удобством. Он находит справедливым считать, что этот тарантас (бывший совершенно новым) был куплен для его поездки, и что цена, которую имел экипаж при выезде в путь, составляет ссуду, данную ему от казны. Тарантас, сильно пострадавший от 4 000-верстного пути по осенней дороге, был оставлен Чернышевским в Оренбурге, при (словесной) просьбе распорядиться этим экипажем, как будет удобно по обстоятельствам. Какие распоряжения сделаны, те Чернышевский и принимает за наилучшие возможные. Продан экипаж в Оренбурге?-- Хорошо; и цена, за которую он продан, без сомнения, самая выгодная, за которую было можно продать его. Если он исправлен и после поправки принят казною для какого-нибудь иного назначения?-- Хорошо; и все тут сделано по самым выгодным для Чернышевского оценкам. Словом: все равно, что сделано, во всяком случае сделано самое лучшее. -- Чернышевский просит считать долгом его казне ту цифру расходов, в какую обошлось казне доставление ему такого важного путевого удобства, как езда в прекрасном, спокойном экипаже. Н. Чернышевский.

29 ноября 1883. Астрахань.

835
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

1 декабря [18]83. Астрахань.

Милый друг Саша,

Дня за два или за три до 22-го ноября, когда отправил ты письма к мамаше и ко мне, я послал к тебе письмо, в котором повторяю совет тебе бросить Петербург и поселиться с нами. Не помню, прибавил ли к совету и повторение мотивов, заставляющих меня считать, что для тебя хорошо было бы принять его. На всякий случай излагаю их здесь.

Те соображения, которые склоняют тебя оставаться в Петербурге, основаны лишь на твоем влечении иметь приятные для тебя надежды и окажутся, по всей вероятности, неосуществимыми. Само собою, пока факты не начнут резко противоречить им, нельзя мне полагать, что ты согласишься с моим взглядом. Но я могу думать, что моя просьба к тебе анализировать слова и поступки людей, от которых зависит исполнение твоих надежд, не будет оставлена тобою без внимания. У тебя есть наследованное от меня простодушие. Оно -- качество превосходное, но "в большом количестве", по выражению Гоголя, менее хорошо, нежели в очень малом. Мне оно перестало вредить только с той поры, как я принял за общее правило: "не ждать ни от кого на свете, кроме ближайших родных, ровно никакого участия ко мне, не диктуемого личным интересом". Когда человеку выгодно сделать для меня что-нибудь, он может постараться сделать это; без выгоды для себя не сделает ничего. Людям наивным, как мы с тобою, невозможно не оставаться непрерывно ошибающимися в своих расчетах, если они не примут общего решения не иметь никаких надежд, кроме тех, какие основываются не на их собственных влечениях или расчетах, а лишь на личных выгодах людей, от которых зависит ход дела. Для ясности пример: пусть некто, Иван или Марья, Петр или Анна, чрезвычайно любит меня. Если это не из моих семейных, жизнь которых неразрывно связана с моею жизнью и у которых поэтому личные интересы совпадают с моими, если это лишь "человек, чрезвычайно любящий меня", то я не жду от него ровно ничего для себя. Иной раз может случиться, что ему для своей пользы приходится сделать что-нибудь полезное для меня; в этом случае я получу что-нибудь хорошее для меня от него. Но это хорошее для меня будет сделано им не для меня, а для себя. Для меня он не имеет возможности делать ничего: его голова переполнена заботами о самом себе, его руки полны хлопот о его собственных делах. Его безучастие ко мне (люди, "любящие нас", совершенно безучастны к нам) не отсутствие доброжелательства ко мне -- оно есть у него в изобилии, доброжелательство ко мне, -- а недосуг и практическая невозможность действовать на пользу мне. Не жди ни от кого ничего и не осуждай никого за то, что не получаешь от него ничего: так устроен механизм жизни, что и для самого себя человек не успевает сделать и половины того, чего добивается каждый и каждая, -- сидит с веслами на челноке среди бушующих вод; до того ли человеку на этом челноке, чтобы помогать другому человеку на другом челноке? Он имеет возможность быть полезным только для сидящих на одном с ним челноке; и полезен им, если силен и ловок действовать веслами, потому что не может действовать на пользу себе иначе, как действуя на пользу и им. Кто на одном с тобою челноке?-- Я, твоя мамаша, твой брат, мои братья и сестры, два-три человека, не родные мне или твоей мамаше по метрическим книгам, но тридцать или двадцать лет тому назад породненные со мною жизнью, поэтому ставшие к нам в неразрушимые ничем братские отношения. Для ясности пример: будь жив Добролюбов, ты мог бы рассчитывать на него так же основательно, как если б он был близкий родной нам. Он умер. Но он один умер из людей, бывших и без родства по метрическим книгам неразрывно связанными со мною. Другие остаются живы. Но сколько их? Двое. И это очень большая для таких отношений цифра: трое друзей, в серьезном смысле слова, редкое счастье. Огромное большинство людей не имели во всю жизнь ни одного друга, которого стоило бы серьезно называть другом. У тебя, сколько я видел по твоим панегирикам твоим друзьям, нет ни одного друга; есть приятели, для которых цена твоей жизни -- грош. Посидеть и поболтать с тобою они готовы: им нечего делать, тебе хочется отдохнуть -- и чудесное для них дело попустословить с тобою для того, чтобы как-нибудь убить пустое время их. Друзья тебе -- только мои друзья.

Это -- о дружбе; кроме дружбы, существует на свете и любовь (в смысле той любви, которая главная тема поэзии). Это чувство и хорошее, и сильное. Но -- встречается на свете оно обыкновенно в виде любви, не находящей себе ответа. Мужчина любит женщину, а для этой женщины он -- объект расчетов ее личной выгоды; женщина любит мужчину, а для этого мужчины она -- объект расчетов его личной выгоды. И исключения так редки, что разумнее ожидать встретиться с парою слонов на Невском проспекте, чем с четою людей, которые, и он и она, действительно любят друг друга. Вероятность встретить пару слонов на Невском пусть будет 1/1 000 000 000 000. Вероятность найти ответ на свою любовь определится для каждого или каждой дробью, знаменатель которой гораздо больше, при той же единице в числителе. То, что называется "любовью" в жизни, нечто совершенно иное, чем любовь в серьезном смысле слова. Это -- союз двух людей, которым выгодно, и ему и ей, жить в супружеских отношениях; привычка обращает со временем этот союз двух эгоизмов в родственную привязанность, чистую, бескорыстную, как взаимная привязанность хороших братьев или сестер, но более сильную, чем братская или сестринская взаимная привязанность. -- Итак, говорить о любви в серьезном (поэтическом) смысле слова хорошо, когда говоришь о поэзии; в соображениях о своей будущности молодой человек или девушка, молодая женщина отрешается от действительной жизни, впадает в мечты, если думает определить ход своей жизни исканием любви; пробуждение от грез бывает разочарованием, страшно бедственным для девушки или молодой женщины, гораздо менее бедственным для мужчины, но и для него очень тяжело бедственным.

Ты скажешь, быть может: "хороши иль нет эти мысли, они вовсе не относятся к делу". -- Не буду спорить. Не относятся, то не относятся.

К делу бесспорно относится лишь то, что пишу дальше. Тебе почти тридцать лет. До сих пор ты перебиваешься со дня на день, и если не называешь себя полуголодным и полунищим, то лишь по нежеланию огорчать себя такими названиями. Что будет дальше? То же самое будет и вперед, если ты не решишься приехать жить со мною.

Твоя жизнь слагалась до сих пор так, что развила в тебе непривычность к порядочному добыванию порядочного куска хлеба. Таким был и я до очень позднего (хоть менее позднего, чем нынешний твой) возраста: сибаритствующий умственными роскошными забавами нищий. Но я бросил это непозволительное не имущему наследственного богатства человеку умственное фланерство и принялся работать, как надобно для приобретения хлеба. Бросишь и ты, станешь дельным работником и ты, пожив несколько времени со мною. Без того -- не станешь.

Чем же будет произведена в тебе эта перемена -- от ничегонеделания для хлеба себе вдали от меня к приобретению рассудительного трудолюбия в жизни при мне?-- Буду ль я приставать к тебе: "работай"?-- Не способен я понуждать кого бы то ни было к чему бы то ни было. Никогда не имел я и не был способен иметь никакого понукающего или понуждающего влияния ни на кого. Желаю ль, или не желаю я быть другом свободы, но природа не дала мне способности быть ничем иным. В те годы, когда я жил в одной квартире с кем-нибудь посторонним мне (в годы забайкальской жизни), каждый приятель, живший со мною, хозяйничал не только над собою, но и надо мною, как хотел: я пил чай, когда и как ему угодно; крепкий чай или жидкий, как ему нравилось; обедал, когда он хотел; ел кушанья, какие угодно было есть ему; все, все в моем житейском обиходе было под безусловною его властью. Не дивись, что я живу так, когда живу в одной квартире с твоею мамашею: я так жил с каждым из поляков или русских, с кем случалось мне жить в те долгие годы. Не способен я к тому, чтобы люди, живущие со мною, жили по-моему, а не безусловно по-своему. -- В чем же будет причина тому, что ты, пожив со мною, сделаешься из фланера дельным работником? Только в том, что подле тебя будет человек, с которым ты можешь говорить обо всем, о чем тебе угодно, когда тебе угодно, как тебе угодно, и слышать от него самостоятельные и твердые мысли о предметах, интересующих тебя. Мои мысли тверды и самостоятельны. Такой собеседник надобен тебе. И кроме меня, ты не имеешь человека, способного быть таким собеседником. Когда ты был здесь, мы с тобою толковали о математике. Я "и не знаю и не хочу знать ее. Но я имею понятие о сущности тех математических идей, о которых толковал ты. И мои мысли о них -- мои мысли, а не взятые бестолку из книг. У других, с которыми мог или можешь ты толковать о математике, или нет смелости самостоятельно судить о ней (это, например, твой дядя Александр Николаич), или в голове нет ничего, кроме белиберды, вычитанной из непонятных им Паскаля или Лапласа (это все твои знакомые ученые по математич. части). "У Гомера каждый берет то, что может взять"; и дурак берет у Гомера глупость. У самого Гомера -- глупости нет; у него все умно. Но дурак берет из него такие сочетания слов, которые, будучи в контексте подлинника умными мыслями, становятся глупостями в дурацком контексте, в который сплетает их дурак. То же самое и с великими творениями Лапласа-: из разумного Лапласовского глупцы делают нелепое, пустословное свое. -- Я не знаю и не хочу знать математики. Но кроме меня, не от кого тебе услышать ничего рассудительного о ней; и ты, увлекшись ошибочными, несбыточными надеждами на применимость ее формул к вопросам, не поддающимся математике при нынешнем недостаточном ее развитии, губил свое время, тратил свои силы над толчением воды и, чувствуя сам бесплодность твоих усилий написать что-нибудь разумное на избираемые тобою невозможные для математической разработки темы, путался в мыслях и о твоих работах, и о размере твоих сил. Ты искал решений, невозможных для математики в нынешнем ее несовершенном развитии, и терял бодрость духа, находя решения, очевидно для тебя самого пустые, -- как решение вопроса о весе яблока или груши по математич. формулам будет решение пустое при нынешнем состоянии математики: нет таких формул, под которые подходила бы форма яблока или груши; определять вес таких многосложных фигур можно лишь эмпирически. Да чего тут яблоко или груша! Для определения вместимости бочки еще нет формулы, которая давала бы сколько-нибудь сносное по своей точности решение. Вычисляй по какой хочешь из существующих формул, все-таки выйдет, что эмпирическое измерение (очень неточное, разумеется) даст результат, несравненно более точный, чем определение вместимости бочки по формуле.

О математике я говорил лишь для примера. Я ненавижу тех, кто завлек тебя в занятия ею, позволительные только или богатому человеку, или профессору, получающему средства к жизни этими занятиями. Я сказал: "ненавижу"; это неудачное слово. Вообще я ке охотник ненавидеть. А этих чудаков и самый злой человек не может ненавидеть: это малютки, очень неразумные и часто очень вредящие своею неразумностью и себе и другим, но пользующиеся правом невменяемости. Я хотел бы навсегда изгнать из моей памяти понятие о тебе как о занимающемся математикою. Жаль, еще не могу. -- Я говорил о математике лишь для того, чтобы пояснить мою мысль: тебе надобен такой собеседник, каким не может быть никто из твоих знакомых, кроме меня.

Поживи со мною и станешь дельным работником. Мамаша твоя наняла тот дом нашего хозяина (Хачикова), который стоит окнами на улицу подле дома, где квартира, в которой жили мы при вас. Этот дом совершенно отдельное здание. В нем 7 окон на улицу и много комнат; расположены они так, что не только у твоей мамаши, у меня и у тебя, -- у каждого из нас будет совсем особое от других помещение; но есть и еще особое помещение (четвертое особое) для Миши (если он приедет).

Никто -- пойми: никто, то есть ни мамаша твоя, ни я -- никто не будет стеснять твою жизнь здесь. Хочешь, хоть и обедай особо от нас, не выходя к нашему обеду. Здоровье твоей мамаши поправляется, и нам с тобою скоро будет можно только радоваться на нее.

О твоем письме от 22 ноября. В нем нет ничего сколько-нибудь надобного или интересного мне. Все в нем написано лишь для того, чтобы наполнить чернильными арабесками требуемое приличием число строк. Не пиши -мне, мой милый, таких писем. -- Прости, что пишу огорчительно для тебя.

Целую тебя. Жму твою руку. Будь здоров. Приезжай. Твой Н. Ч.

836
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

Астрахань. 1 декабря 1883.

Ты говоришь, милый мой друг Миша, что рассудил остаться в университете: пусть я извиню тебя, если ты огорчаешь меня этим (твое письмо от 20 ноября). Ты не можешь огорчать меня тем, что не отказываешься судить о вещах своим" умом; делать иначе не годится. Ты не хочешь посмотреть, что выйдет из этого твоего решения. Посмотришь, увидишь и скажешь мне, что увидишь. Надобно желать, чтобы вышло хорошо. Может быть, так и выйдет.

О том, что полезно в денежном отношении издать собрание моих статей в "Современнике" 1853--1862 годов, ты рассудил совершенно справедливо. И я разделяю твою мысль, что надобно будет позаботиться о возможности сделать это. Но не знаю, удобно ли будет тебе или Саше принять на себя хлопоты о разрешении издания. Ближе и успешнее было бы хлопотать об этом кому-нибудь более опытному в подобных заботах.

Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

837
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

Астрахань. 6 декабря 1883.

Милый друг Миша,

Мамаша твоя и я, мы получили твое письмо от 26 ноября. Ты "нанял себе чистенькую, светленькую комнатку в Загибенином переулке" за 8 рублей в месяц. -- Загибенин переулок я знаю, хоть, к счастью, мне не было крайности жить в нем во время моего студенчества и хоть не представлялось ни тогда, ни после ни одного случая быть у кого-нибудь из живущих в нем. Это была одна из жалких местностей грошовых приютов голодающему разряду студентов. Полагаю, так и осталось, с переложением прежних грошовых цен грошовым приютам на пятаки, сообразно вздорожанию цен на все. Полагаю, твоя "чистенькая, светленькая" комната "в 8 рублей" -- лачуга, плата за которую соответствует своею величиною ее мизерности, так что считаю тебя оправдавшим ib этой коммерческой негоциации репутацию дельца, которую имеешь ты во мнении твоей мамаши. Милый ты мой, воображаю, какова комната, отдающаяся, при нынешних ценах, за 8 рублей. Но светла она очень может быть, при ажурности потрескавшихся стен; и чистою быть ей немудрено; при голости ее помазать стены известью, это нетрудно и не дорого; а когда в комнате нет ничего, кроме выбеленных стен, то без сомнения она чиста. -- Милые мои бедняки, бедняки вы, ты и Саша.

Благодарю тебя за присылку календаря. Мамаша твоя сделала хорошо, позаботившись о том, чтобы снабдить меня им. Теперь, имея эту справочную книгу, я имею все по книжной части, что нужно мне, и ни в каких других книгах не имею надобности.

Передай брату записочку мою к нему.

Целую тебя. Будь здоров. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

838
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ

6 декабря 1883. Астрахань.

Милый друг Саша,

Извини меня за неудовольствие, которое, по всей вероятности, сделал я тебе рассуждениями о дружбе и обо всем- тому подобном, -- то есть в сущности о голодании, исключительно о голодании, как основном ингредиенте всего возвышенного в чувствах и -- что гораздо хуже -- в реальной жизни. Больно, потому и горько думать о тебе и твоем брате. А горькие мысли и выражаются горьковато на вкус слушающего или читающего их объекта их. Извини, старина; старина ты, мой милый, старичище: шутка ли, тридцать лет! Да и твой братец порядочно-таки уж заслуживает причисления к одному разряду с нами, то есть со (мною и тобою. Двадцать пять лет уж и ему! Не могу без горечи и думать об этих цифрах.

Сердитесь вы с ним, сколько хотите; но горько мне за вас. И, что касается тебя, то сердись не сердись, как угодно, но приучай себя к мысли, что тебе надобно поселиться со мною. Жизнь со мною имеет свои неудобства, о которых много толковать не для чего. Имеет, я согласен. Но ты найдешь их несравненно меньшими, нежели можешь полагать. Это первый мой резон приглашать тебя жить со мною. А второй, непреодолимо решительный для моих мыслей о тебе, состоит в том, что переселение ко мне, удобное ли, приятное ли для тебя, или нет, -- все равно, единственное средство тебе приобрести возможность жить со временем не бедственно. Когда путь один, то нельзя разбирать, приятен ли, удобен ли он.

Хочешь отвечать на мое мнение действительными твоими соображениями о твоем будущем, то напиши, что хочешь отвечать. Тогда я приглашу тебя отвечать и объясню, в какой форме наиболее удобно нам с тобою переписываться о важных для устройства твоей жизни вопросах. Раньше приглашения от меня в споры со мною об этом не входи, а, как я говорю, напиши теперь только, что будешь непрочь от них, когда будешь знать, в какой форме удобно вести их. Считаешь их бесполезными?-- Твоя воля; тогда отвечай на это письмо, что спорить со мною не хочешь.

А лучше всяких споров ли, согласий ли в переписке, развязывайся со всеми делами и отношениями, удерживающими тебя в Петербурге и переселяйся к твоей мамаше и мне. Поверь, жизнь с нами будет гораздо менее неудобна для тебя, чем ты полагаешь.

Однако и это письмо у меня вышло горькое для тебя. Прости мой горький тон. Через несколько дней пошлю тебе начатое мною длинное письмо, в котором не будет, надеюсь, ничего, кроме приятного тебе. Целую тебя. Будь здоров. Жму твою руку. Твой Н. Ч.

839
А. Н. ХОВАНСКОЙ

6 декабря 1883. Астрахань.

Добрая Анна Николаевна,

Сейчас мы с Оленькою получили телеграмму, посланную ей Вами и Николаем Федоровичем. Душевно благодарю Вас и его за поздравление. Мне трогательно думать о Вашей любви к Оленьке и о том, что Ваше чувство к ней делает предметом Вашего дружеского расположения и меня,

высоко ценящего, смею Вас уверить, дружбу Вашу
и Николая Федоровича. Н. Чернышевский.

Прошу Вас передать мой поклон Марье Николаевне. Жму Вашу руку и руку Николая Федоровича "и прошу еще раз принять мое искреннее уверение в моем уважении.

840
A. H. ПЫПИНУ

Астрахань. 9 декабря 1883.

Милый друг Сашенька,

Мы получили твое письмо от 28 ноября. Это было два дня тому назад. Я хотел в ответ на него послать тебе целую груду материала, который помог бы тебе сделать что-нибудь полезное для Саши; то были переписываемые мною и приводимые в порядок его стихотворения, записанные им здесь по моей просьбе. Но вот ныне мы получили от него письмо, сообщающее, что он решился переселиться сюда к нам. Разумеется, я рассудил отложить дело о его стихотворениях до его приезда, и работа двух дней отложена мною в сторону. Принимаюсь писать замедленное ею письмо к тебе.

Мы очень рады, что Саша едет жить с нами. Это, по нашему мнению, самое лучшее для его будущности решение вопроса о нем. Таково же и твое мнение, как мы прочли в твоем письме от 28 ноября.

Буду теперь отвечать на это письмо, следуя по порядку его содержания. Мои цифры будут соответствовать твоим.

1) Ты с горячею любовью доказываешь, что между нами не должно быть денежных счетов, да и невозможно нам определить цифры взаимных денежных передач или равнозначительных деньгам расходов. Это не относится к делу, мой милый. Но ты хочешь, чтобы разговор о моих долгах тебе "был наконец покончен". Благодарю тебя, мой милый. Изволь, кончаю. Не о том и не в том дело, о чем ты рассуждаешь с такою доброю любовью ко мне. Но, изволь: умолкаю. Благодарю тебя и умолкаю.

2) О детях моих. О Саше уж было. И если успею, то поговорю еще. Если не успею в этот раз, все равно: он едет сюда, и довольно того. Но о Мише надобно мне потолковать с тобою теперь же. Ты выражаешься так: "одному" из моих детей "следует" поселиться с нами, -- конечно, ты думал о Саше; но "другому" -- то есть Мише, конечно, -- "полезно было б остаться здесь", то есть в Петербурге, "для разных ваших дел", полагаешь ты. -- Итак, ты полагаешь, что Миша может быть полезен мне, оставаясь в Петербурге. Мне; ты, разумеется, думал собственно обо мне, когда писал те слова. Так я понимаю их? Или ошибаюсь? Если я понимаю их правильно, то я должен сказать, что твое мнение об этом вопросе неодинаково с моим. И если это так, то причина разницы состоит, вероятно, в недостатке у тебя точных сведений о фактах, заставляющих меня находить, что никакие заботы моих детей о моих пользах не могли и не могут оказывать ни малейшего влияния на ход моих дел. От изложения моих сведений об этом увольняю себя, надеясь, что ты дашь хоть маленькое доверие моим словам и без подтверждения их пересмотром фактов. Я не могу не иметь убеждения, что всякие заботы моих детей обо мне совершенно бесполезны.

Итак, я положительно прошу тебя отложить, как несообразную с фактами, всякую мысль о том, что Мише надобно оставаться в Петербурге для моей пользы. Никакой, ни самой малейшей пользы мне от его забот обо мне не будет и не может быть.

Оставаться ль ему в Петербурге, или переселиться к нам, он должен решить исключительно по соображениям о том, что полезнее для него самого.

Как надобно думать об этом с точки зрения его интересов, я не знаю. Мое знакомство с моими детьми еще очень слабо. Они приехали сюда людьми совершенно "незнакомыми" мне. В неделю или восемь дней, которые провели они со мною, мог ли я хорошо узнать их способности? В особенности Миша, бывший все это время непрерывно занят житейскими хлопотами, едва имел досуг раза два, три в день поговорить со мною по нескольку минут. Приехал он, незнакомый к незнакомому, и уехал почти незнакомый от почти незнакомого.

Есть у него способность заведовать коммерческими или промышленными, вообще: денежными предприятиями? Может он дельно управлять магазином, или операциями оптовой торговли, или фабрикою, заводом? Если да, то лучше всего ему итти по этой карьере, быстро ведущей способного человека к благосостоянию. И если представится хороший случай пристроиться к чему-нибудь подобному в Петербурге, что ж, тем лучше.

Но если нет ему случая получить службу в денежном) предприятии в Петербурге -- я подразумеваю как непременное условие: службу с хорошим жалованием и с достоверностью быстрого повышения из второстепенного агента в управляющего большим предприятием, а вслед за тем в хозяина большого предприятия;-- или если у него нет способностей, требуемых этою карьерою, то, по-моему, надобно ему будет, в его собственных интересах, переселиться к нам.

Оставаться в Петербурге для того, чтобы учиться медицине, ему не годится. Человеку 25 лет. Разумно ли человеку таких лет отсрочивать еще на пять лет время возможности приобретать себе порядочное пропитание? В тридцать лет начинать приискивать пропитание себе! Мише поздно учиться медицине. Да и достанет ли у него терпения пять лет быть студентом, то есть быть третируемым, как мальчишка? Быть мальчишкою приятно в мальчишеские годы. Человеку, давным-давно ставшему возмужалым, это положение менее приятное. Я уверен, что у Миши не достанет терпения пять лет быть третируемым, как мальчишка. Потерпит год, много два -- и плюнет, бросит дело, начатое слишком поздно. И хорошо сделает. Что за карьера, карьера медика? Есть карьера хуже этой. Например, быть пахарем, носильщиком, водовозам. Но и быть медиком дело очень незавидное. Бывают на этой карьере удачные случаи. Но иной пахарь или водовоз тоже становится человеком благосостоятельным, а через несколько времени и богатым. Чего не бывает на свете. Карьера врача представляет гораздо больше шансов удачи; но все-таки слишком мало. Огромное большинство медиков бьются как рыба об лед.

Если у Миши неодолимая страсть к медицине, толковать не о чем. Что ж было бы возразить против решения человека стать трубочистом, если его влечет к тому страстная любовь к этой профессии? "Будь трубочистом, приятель, когда тебе так нравится". Но если выбор делается не по страстному влечению, а по расчету, то надобно сказать, что расчет ошибочен: кто может выбрать себе профессию более обеспечивающую, чем чистка труб, тому не расчет становиться трубочистом. Нельзя назвать карьеру врача нищенскою, но скуден кусок хлеба, на который можно надеяться от занятий медика. Шансы удачи медику слишком малы. -- По влечению ли к медицине хочет учиться ей Миша?-- Едва ли.

Итак: если он рассудителен, он должен бросить эту затею. И если не способен к коммерческой карьере или, хоть и способен к ней, но не имеет случая быстро получить в ней положение распорядителя большого предприятия в Петербурге, то незачем ему оставаться там и следует приехать сюда. Здесь он станет способен к литературному труду и скоро станет приобретать им не такое нищенское вознаграждение, какое дает медицина огромному большинству врачей. Если б оказалось даже, что он не способен ни к чему более выгодному, нежели работа переводчика, то и занятия переводчика лучше обеспечивают сытость его, чем позволительно ему надеяться от медицины.

И -- пять лет отсрочки поре приобретения себе куска хлеба! Это нелепая затея. Припомни же и напомни ему: ему не 16 лет, а 25. Ах, да! не 25, а лишь 24; итак, я ошибся. Он так молод, что имеет время учиться еще хоть 10 лет, хоть 15 лет, не только 5.

Понятно, я прошу тебя дать ему прочесть этот отдел моего письма.

3) О книгах. -- Когда-нибудь попрошу тебя прислать мне, какие будут надобны мне. Но когда-нибудь. А пока не имею надобности ни в каких. И повторяю мою просьбу: пока не напишу тебе, какие нужны мне, не присылай никаких. Мои занятия и вкусы не те, какие были у меня прежде; потому, без моего собственного выбора нельзя тебе суметь выбрать такие книги, какие нужны мне. Деньги, которые ты употребил бы на покупку мне книг по твоему соображению о моих надобностях или вкусах, были бы почти все деньгами, брошенными в печь. Так угощал меня мой сыночек математическими книгами, -- брошены были в печь деньги, истраченные им на них, или нет?-- Но приятно было мне прочесть в этом отделе твоего письма, что твоя "История слав, лит." переведена на немецкий.

4) О работе мне. Исполняю твое желание -- не делаю ровно ничего. Благодарю за то, что хочешь прислать мне книгу для перевода. Присылая, ты делаешь добро мне. -- В этом отделе твоего письма нахожу сведения о тебе, интересные для меня. Ты говоришь о себе: "я, конечно, знаю много литературного народа, но близких отношений у меня решительно ни с кем из него нет". И прибавляешь: "Это покажется тебе удивительно". Показалось не чрезвычайно удивительно, потому что я именно это и предполагал. Положительных сведений не имел; но возможно ли было не