Письма 1877-1889 годов
ел, что тебе надобно соблюдать правила осторожности, излишние для людей вполне здоровых. Но он сказал тебе, что это необходимо лишь на время, довольно непродолжительное. Итак, через несколько времени твое здоровье совершенно окрепнет, по мнению медика, с которым ты советовался. Это прекрасно. Снова благодарю тебя за исполнение моей просьбы.
Теперь займемся рассуждениями о поэзии. Ты справедливо полагал, что относительно "стихотворений в прозе" я буду иметь мысли, неодинаковые с твоими, а в остальном мы окажемся согласными. Сначала о том, в чем мое мнение не сходится с твоим.
Возражение против "стихотворений в прозе" можно формулировать менее субъективным способом, чем тот, в каком ты делаешь его себе сам (и опровергаешь). Ты говоришь: "я знаю, что против этой формы можно сказать: тебе лень дать форму стихов этим вещам". -- Нет, возражаешь ты: "Они кажутся мне лучшими в прозаической форме, потому что они в ней прямой, точный слепок моей мысли и моего чувства в ту минуту, как я писал их"; -- но не значит ли это, что они -- слепок с мысли, еще не выработавшейся, с чувства, еще не получившего формы, соответствующей ему?-- Не только лирический порыв важен; важно и то, чтоб он нашел себе удовлетворительное выражение; в этом и разница между чувствами массы людей и произведениями поэтов: думается, чувствуется человеку без поэтического дарования то самое, что выскажет поэт, только форма не дается не-поэту. -- Яснее этого в искусствах, имеющих специальный технический материал, который вовсе не принадлежит к привычным для всех, как прозаическая речь, средствам удовлетворения житейских надобностей, -- например, в живописи, в скульптуре. -- Картины и статуи могут мечтаться очень хорошие и людям, не умеющим рисовать и действовать скульптурным резцом или мять глину. Пусть же не умеющий рисовать выучится рисовать, если создаваемые его воображением картины кажутся ему заслуживающими того, чтобы поделиться ими с публикою; пока не выучится рисовать, пусть оставляет у себя в бюро те испорченные карандашом лоскуты бумаги, на которых не нашли еще выражения себе его умственные картины. И Рафаэль разве не вырабатывал и в голове и на перечеркиваемых, перерисовываемых картонах те фрески, которыми покрывал свежую штукатурку, уж не допускающую поправок? Не сразу и ему удавалось найти хорошее выражение своей идее. -- "Прямой, точный слепок" с невыработавшейся мысли, с ненашедшего себе выражения чувства -- вещь объективно плохая, независимо от субъективной причины своего происхождения: поленился ль автор работать или отказался от работы по пристрастию к плохому эскизу -- эскиз все-таки будет плох. -- Лирические места в прозаической форме могут быть прекрасною поэзиею в большом прозаическом произведении (романе, повести, драме), потому что общий тон речи автора не лирический, а повествовательный или разговорный, и лиризм отбрасывает свою ритмическую форму, покоряясь владычествующему над целым произведением тону речи; но зато он и перестает в расплывчатых формах прозы быть самостоятельным фактором: он лишь слуга эпосу или драме, и ничего цельного не дает, дает лишь лоскутки для эпического или драматического целого. -- Пусть русскому поэту понравилось лирическое место в романе Жорж Занда; пусть он захочет передать одно это место русской публике, обратить его из лоскутка в особое целое: он должен будет перевести эти строки французской прозы не прозою, а стихами; и при переложении увидит надобность переделать начало, переделать конец, вероятно изменит кое-что и в средине. А если он переведет это место прозою и напечатает его в виде самостоятельного целого, он даст русской публике не вещь, которая достойна восхищения, а оторванный от целого и потерявший свое достоинство лоскуток. -- Я это говорю к тому, что у нас вздумали хвалить "Стихотворения в прозе" Тургенева. Похвалы им -- "пленной мысли раздраженье", -- мысли, пленной раболепством к таланту Тургенева. Так немцы восхищались всякими пустяками, какие печатал Гете. Ни одно из тургеневских "Стихотворений в прозе" не стоило бы того, чтобы быть напечатанным. Итак, принимай мои заметки за оценку "Стихотворений в прозе" Тургенева. Похоже ль на них то, что пишешь ты под таким же названием, -- не могу угадывать. Но думаю, что твои лирические вещи в прозе выиграли бы, если б ты нашел удобным или сделать из них ряд лирических мест в прозаическом рассказе, -- то есть, проще говоря: написать повесть, пользуясь ими, как материалами для нее, и, разумеется, переделывая их при введении в рассказ, -- или подождать, пока возникнет из черновых заметок что-нибудь, имеющее стихотворную форму.
Понятно: не зная, что такое эти твои "Стихотворения в прозе", я даю совет слишком наугад. Быть может, они хороши в прозаической форме. Я не считаю невозможным писать хорошие лирические пьески в прозе; думаю только, что стихотворная форма удобнее для чистого лиризма.
Относительно всего остального и в этом твоем письме, и в следующем я совершенно согласен с тобою. Пьеса "Идеалист и его приятель" нравится мне.
Письмо Сусанне Богдановне отнесу ей, если не зайдет она сама. Ты хорошо сделал, что написал ей: она будет от души рада.
Твое письмо к твоей мамаше прекрасно. Она все еще не может собраться писать тебе, потому что ее здоровье все еще слишком плохо; вот на-днях она пролежала в постели целую неделю. Наступит теплое время, тогда она, вероятно, поправится и на душе у нее будет легче. -- Она отлагает писать тебе до той поры, когда поправится. Не досадуй на это. Она целует тебя.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Не знаю, как и благодарить Вас за Вашу заботливость о моих денежных делах. Без Вас долго пришлось бы мне оставаться не имеющим возможности зарабатывать себе хлеб. Теперь Вы доставили мне эту возможность.
Те две переводные статейки, о которых Вы хлопотали, обе так ничтожны, что Сашенька и Стасюлевич были бы правы, если бы не согласились принять их в "Вестник Европы". Они согласились только по уважению к Вам. Я полагал, что эти статейки годятся разве в фельетон какой-нибудь плохонькой газеты; я хотел показать ими, какие ничтожные вещи стал бы я писать для куска хлеба, если бы не годилось мне на первое время писать ничего, кроме совершенно ничтожного. Я и теперь рад бы заниматься исключительно переводами. Но переводов нет, да и не проживешь вознаграждением за них, когда они будут. Только поэтому буду писать что-нибудь свое.
У меня приготовляется несколько статеек ученого содержания и две-три большие повести; начал я писать и кое-какие мелкие рассказы. Все это, разумеется, имеет совершенно невинный характер. -- До получения Вашего письма от 9 февраля я вел эти работы подряд, не умея решить, какие из них могут быть более по вкусу Сашеньки и Стасюлевича. -- Из Вашего письма вижу, что мои философские статьи не годятся для "Вестника Европы". Я нимало не в претензии. Я не принадлежу к школе, в духе которой пишет философ "Вестника Европы", Кавелин; быть может, в моей статейке, принять которую отказался Стасюлевич, есть что-нибудь слишком ясно несообразное с какими-нибудь мыслями Кавелина (статьи которого никогда не были читаемы мною); в таком случае Стасюлевичу было действительно неудобно принять мою статью. Или проще: она показалась ему написанною плохо, -- и за такую причину отказа я не в претензии. Вообще я не расположен обижаться неблагоприятными для меня суждениями; в этом я не похож на большинство литераторов. Итак, важно лишь то, что я увидел: надобно попробовать, не будут ли мои повести менее неприятны Стасюлевичу, нежели мои ученые статьи. Как получил (вчера) Ваше письмо, отложил статью, над которой работал в эти дни, и принялся дописывать маленькую группу коротеньких рассказцев, которую можно довести до конца скорее, нежели какую-нибудь из больших повестей. Дня через четыре кончу эту небольшую работу и отправлю ее Вам.
Добрый друг, будьте уверены в одном: мое полное согласие с Вашими соображениями о моих литературных работах -- вопрос, решенный для меня раз навсегда, и я никогда не буду иметь ничего иного, кроме одобрения всему тому, что найдете Вы наилучшим сделать с моими статьями или рассказами.
Благодарю Вас за Ваши заботы обо мне.
Ольга Сократовна шлет дружеские приветствия Вам и Елене Васильевне и целует Ваших детей.
Ваша болезнь была, разумеется, очень большою тревогою мне. Мы знали от Миши, что Вы были больны тяжело; и, сколько я мог понять медицинские термины, болезнь Ваша представлялась мне мало того, что тяжелою, но и опасною. Очень, очень обрадовались Ольга Сократовна и я, получив Ваше письмо, один взгляд на которое уж дал нам понять: Вы выздоравливаете.
Выздоравливайте же скорее и вполне.
Жму Вашу руку. Ваш Н. Ч.
Я получил вчера три первые тома книги Рогге. Совершенно согласен с тобою, что "внимание надобно обратить особенно на новейшую историю", "по томам" недавно вышедшим, которые ты выписал и пришлешь мне, "а промежуточное время, с 1859, рассказать вкратце", и что статья должна иметь не слишком большой размер, не превышать 4 листов. Так и сделаю. Ту часть статьи, которую напишу по высланным томам, отправлю через две недели. Буду ждать следующих томов и Life of Bright. -- Я сам находил, что эти две книги интереснее других, о которых я упоминал. Те статьи журнала, о которых ты полагаешь, что они кажутся мне сообразными с правдою, действительно сообразны с нею, по моему мнению, так что я не расхожусь в своих понятиях с мыслями, выражаемыми в них.
Благодарю тебя, мой друг, за заботы обо мне.
Целую тебя и твоих. Оленька целует ваших детей и шлет поклон Юлии Петровне и тебе. Будь здоров. Твой Н. Ч.
Благодарим тебя за деньги (200 р.), которые ты прислал нам при письме от 21 февраля.
Пишу статью по 2 и 3 томам книги Рогге. Она будет невелика; листа полтора, вероятно. Кончу через неделю.
Жду следующих томов Рогге и Life of Bright.
Не постигаю, как будет итти жизнь моих возлюбленных сыночков: до 50 или до 60 лет будут они оставаться младенцами?
Оленьке опять нездоровится. Ей надо было бы вести образ жизни менее унылый, чем нынешний; по целым неделям сидит она одна, не имея с кем, кроме меня, обменяться словом. Но как устроить, чтобы ей было полегче жить, не умею придумать.
Она шлет свои приветы тебе и Юленьке, целует ваших детей.
Тоже и я целую их и Юленьку. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Мы получили твое письмо от 21 февраля и приложенные к нему деньги. Твоя маменька лежит в постели (вот уж пятый день). Потому вместо нее отвечаю я.
Она рада, что вам понравились посланные ею вещи.
Я думаю, разумеется, не о том, понравились ли они вам. Мне кажется, что твои денежные дела идут не слишком удовлетворительно. Как помочь этому, не могу придумать, -- вот это один из главных мотивов моего нерасположения писать тебе часто: хотелось бы сделать что-нибудь для тебя, а приходится говорить только о своем бессилии быть полезным для тебя; тяжело писать такие письма.
Но когда-нибудь поправятся ж наши денежные дела.
Твоя маменька целует тебя и Леночку.
Я кланяюсь ей. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Р. S. Твоя маменька получила письмо Леночки от 20 февраля и благодарит ее за него.
Прилагаю письмо к твоему дяденьке Александру Николаевичу.
Поздравляю тебя с днем твоего праздника.
Благодарю тебя за письмо, в котором ты сообщаешь мне некоторые из твоих новых стихотворений. Скажу тебе свои мысли о них; но прежде, чем> о них, поговорю о прозаическом известии, которым заканчиваешь ты свое письмо.
"Жизнь моя во внешнем отношении идет очень порядочно",-- говоришь ты. Эти немногие слова для меня важнее всего остального в твоем письме. Расскажи мне побольше о том, как живешь ты и какие надежды или желания относительно будущего имеешь ты. Мне кажется, что когда твоя материальная жизнь устроится прочно и хорошо, это благоприятным образом повлияет и на деятельность идеальных влечений твоей натуры.
И займусь теперь литературными рассуждениями.
Начну с того из твоих маленьких "стихотворений в прозе", которое сообщил ты мне. Судя по этому образцу, я полагаю, что их справедливее назвать другим именем, которое и тебе самому кажется точнее характеризующим их. Это не какие-нибудь выработанные пьесы прозаической лирики, а лишь "темы", из которых могут быть выработаны лирические пьесы; это материалы, которые автор вносит в свои черновые тетради, чтобы когда придет охота заняться ими повнимательнее, то и попробовать, не окажется ль та или другая из этих тем способною превратиться в пьесу, соответствующую требованиям лирической поэзии. А в том виде, в каком записаны у него, эти "темы" не имеют формы, необходимой для произведений лирической поэзии. В половине прошлого века нравились прозаические "идиллии" Геснера. Но оправданием для прозаической формы этих лирических произведений служила длина их: то были вещи довольно большого объема, и благодаря тому они имели характер экзальтированных повестей. Свобода, которую приобретает автор длинного лирического рассказа, -- свобода писать в прозе, то есть свобода избавить себя от труда, какого требует выработка стихотворной речи, -- была бы просто-напросто пренебрежением к публике со стороны автора, пишущего вещи длиною лишь по нескольку строк. Не иметь досуга или охоты, или силы для долгой работы над усовершенствованием массивного произведения -- что ж, публика может извинить это: избы строятся из едва обтесанных бревен. Но подавать публике щепку -- это значит не уважать свой подарок ей. Щепка должна быть превращена заботливой резьбою в очень красивую вещичку правильных очертаний; только тогда она годится для подарка. -- Но, оставляя в стороне разницу объема Геснеровых идиллий в прозе от тургеневских "Стихотворений в прозе", надобно сказать, что этот вид лиризма слишком наивен для нашего времени. Даже "Новая Элоиза" Руссо, даже "Лелия" Жоржа Занда могут быть ныне читаемы без смеха лишь как исторические памятники давно минувших фазисов общественной жизни.
Итак, я согласен с тобою, что такие наброски, как: "Ее покрывала легкая белая одежда" и проч., должны считаться лишь "темами", из которых могут вырабатываться "стихотворения", но сами по себе они лишь "темы", записываемые автором в черновых тетрадях, в которые заносит он всяческие заметки, могущие когда-нибудь пригодиться к чему-нибудь в качестве материалов для какого-нибудь произведения, которым когда-нибудь вздумается ему заняться серьезно и заботливо.
Те пьесы, которые поместил ты в своем письме, все нравятся мне. Скажу по нескольку слов о каждой из них.
"Разговор взволнованного идеалиста с хладнокровным приятелем" имеет как будто значение апологии идеалиста. И если понимать эту пьесу в автобиографическом смысле, то можно думать, что ты интересуешься суждениями людей, порицающих идеалистическое пренебрежение к прозе жизни. Когда твоя жизнь устроится удовлетворительным образом, мысли подобного рода перестанут, вероятно, волновать тебя. Любительница поэзии балов и брильянтовых уборов перестает оправдывать свою склонность к "им, когда становится богата: все согласны тогда, что она имеет право наряжаться и разъезжать по балам.
"О, не верь фарисеям" -- маленькая пьеса, и мысль ее совершенно справедлива.
Очень нравится мне и пьеса "Сияние ясного неба".
Но еще лучше, по моему мнению, пьеса "На теплом синем море", быть может, мой друг, ты уж имел бы известность как поэт, если бы ход твоей жизни не был до сих пор неблагоприятным для развития твоего таланта, -- так думается мне при чтении тех твоих пьес, которые подобны по своему достоинству этой. Быть может, мой друг, когда твоя жизнь устроится так, что "хладнокровные приятели" перестанут порицать тебя, ты и приобретешь значение в русской поэзии.
"Валенты нет на свете" -- очень милая пьеска.
Желаю тебе житейского успеха; и полагаю, что он поведет тебя к приобретению поэтической известности.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Я чрезвычайно благодарен Вам за все то, о чем сообщаете Вы мне в письме от 28 февраля из Москвы. Я не ожидал, что мои денежные дела могут быть устроены так превосходно; нечего и говорить о том, что сам я не сумел бы позаботиться о них так, как сумели Вы.
Это Ваше письмо я получил вчера, а ныне утром получил и первый том "Всеобщей истории" Вебера; и уж принялся за перевод его. -- О К. Т. Солдатенкове я давно знаю, по знакомству с его издательскою деятельностью, как о человеке совершенно таком, каким нашли Вы его. Те условия, которые определили Вы с ним для меня по делу о переводе Вебера, были бы очень хороши, если бы были даже и гораздо менее щедры. Когда будете писать ему, передайте ему Глубокую мою благодарность. Это большое пожертвование с его стороны, предоставление таких выгод мне от издания, которые как я сам вижу теперь, едва ли окупятся; я знаю, он человек богатый, но и для него такая затрата денег не может быть легка. Я очень благодарен ему.
Работать я могу много часов в день, не утомляясь. Потому надеюсь, что перевод Вебера пойдет у меня довольно быстро. Буду посылать на Ваше имя, пока Вы не уведомите меня, что могу посылать в Москву к Солдатенкову или в его контору.
Перевод Вебера -- такое солидное денежное дело для меня, что всякие другие работы мои должны быть лишь отдыхом от этой. А если бы понадобилось по ходу издания, то я рад был бы работать исключительно над переводом Вебера.
Я еще не сделал точного расчета количества букв русского перевода сравнительно с количеством их в подлиннике; для этого нужно брать пробы из разных отделов текста, а я перевожу еще только первые страницы. Но, сколько вижу теперь, количество букв в русском переводе несколько меньше, чем в немецком тексте. Быть может, это делает русскую страницу присланного Вами формата равной странице немецкого подлинника. Но едва ли. По всей вероятности, число страниц в русском издании будет несколько больше, чем в подлиннике, формат которого велик. А в I томе подлинника XXIV + 854 = 878 страниц. Пишу это для типографских соображений.
Через несколько дней пошлю Вам для образца работы начало перевода. -- Лишь бы был Солдатенков доволен мною; а я буду доволен им, это я знаю, и в этом можете Вы смело уверить его.
Ольга Сократовна посылает свои приветствия Елене Васильевне и Вам и целует Ваших детей.
Прошу Вас передать мое глубокое уважение Елене Васильевне.
Будьте здоров. Жму Вашу руку. Ваш Н. Чернышевский.
С этою почтою посылаю Вам начало перевода "Всеобщей истории" Вебера. Это первые 76 страниц подлинника. В русском наборе выйдет приблизительно столько же.
По расчету времени, сколько взяли эти 76 страниц, надо было полагать, что буду делать 11 или 11 1/2 листов перевода в месяц. Но это лишь на первые месяцы, пока будет устанавливаться дело. После буду больше диктовать, нежели писать сам; тогда работа пойдет гораздо быстрее, если ход печатания будет требовать того. Диктуя, можно легко переводить по 25 листов в месяц.
У Вебера есть два предисловия (к 1-му и ко 2-му изданиям). Перевод их и предисловие к русскому переводу пришлю после.
Я получил все три Ваши письма из Москвы. О втором и третьем скажу то же, что написал по поводу первого: все, что Вы делали для меня, кажется мне превосходным,.
Если Вы не напишете мне, чтоб я посылал следующие части перевода по срокам более долгим или менее продолжительным, то отправлю к Вам следующую часть рукописи приблизительно через месяц.
Ольга Сократовна посылает свои приветствия Елене Васильевне, Вам и Вашим детям.
Прошу передать Елене Васильевне выражение моего глубокого уважения.
Благодарю Вас, добрый друг, за Ваши заботы обо мне. Будьте здоров. Жму Вашу ручку. Ваш Н. Чернышевский.
Благодарю за напечатание статейки о Times'e. Я получил Life of Bright. В этой книге несравненно меньше материалов для биографии Брайта, нежели можно было предполагать. Это -- выдержки из его речей, сопровождаемые восхвалениями ему, но почти вовсе лишенные объяснений хода дел, в которых участвовал Брайт. Впрочем, можно и по этой плохой компиляции, при помощи воспоминаний о читанном в старину, написать статью; и напишу; небольшую; много, если в 2 1/2 листа. Но через месяц или полтора; не раньше месяца, никак.
Видишь ли, я хочу поскорее увидеть, что выйдет из дела, которое я начал: нашелся издатель для русского перевода Вебера. Ты все это знаешь, без сомнения. Как получил Вебера, я бросил все другое, чтобы без лишней проволочки приготовить порядочный кусок перевода.
Потому лежит у меня без окончания и начатая было статья об Австрии по книге Рогге. Если уж выписаны последние два тома Рогге, то я докончу ее. А если нет, то без малейшего сожаления брошу начало, которое относится к слишком давнему времени, к 1860--1867 годам, потому само по себе едва ли годится журналу.
Мы были очень опечалены болезнью Юленьки. Но в последнем письме к Оленьке Верочка говорит, что болезнь уж проходит. Хорошо, что Верочка догадалась уведомить нас об этом.
Целую Юленьку и ваших детей.
Оленька шлет вам свои приветствия.
Будь здоров, мой милый друг. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Мы получили 100 рублей, которые послал ты. Благодарю за них.
Раньше того я действительно получил 118 р. 50 коп., о которых ты предполагал, что они посланы мне.
Вчера я просил здешнего губернатора о том, чтобы мне разрешено было ехать вместе с твоею маменькою на Кавказские воды. Он сделает в пользу этой моей просьбы все, что возможно; в том нет сомнения. Он говорит со мною совершенно прямодушно. Разумеется, и я не говорил ему неправды. Например, не говорил, что поездка на Кавказ нужна для поправления моего здоровья; сказал, напротив, что я совершенно здоров и прошу разрешить мне поездку лишь потому, что она нужна для поправления здоровья твоей мамаши, которая без меня не хочет ехать. -- Письмо губернатора идет в Петербург с этой почтою. Не знаю, имеете ли вы с Сашею или кто из родных возможность справиться о том, как будет принято в Петербурге ходатайство губернатора. Если можно, то, разумеется, надобно бы справиться.
Сейчас получил от Саши письмо, очень понравившееся мне. Я давно не писал ему по двум причинам; первая -- та же самая, по которой он долго не отвечал на мое письмо. К тебе это не относится; а он вспомнит свои слова и поймет мои. Вторая причина относится и к тебе: я не писал в это время ни тебе, ни ему, потому что хотелось писать как можно больше страниц той работы, которою я теперь занят; посмотрю вечером -- написано меньше, нежели следовало бы, и хочется на другой день сделать побольше; таким образом и отлагается со дня на день письмо к тебе или ответ на письмо Саши.
Мы очень обрадованы тем, что Юлия Петровна выздоровела. Целую их всех и всех других родных.
Передай мое дружеское приветствие Елене Матвеевне.
Будь здоров. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. ?.
Вы так заботливо и успешно занимаетесь приведением моих денежных дел в удовлетворительное состояние, что я не знаю, как и благодарить Вас.
Я получил Ваше письмо от 7 апреля. Все в нем прекрасно для меня. Дальше буду отвечать "да" на каждую подробность в нем, требующую ответа. Прежде изложу Вам свою новую просьбу.
Ольге Сократовне необходимо ехать на Кавказские воды. Но без меня не хочет она ехать. Могут ли петербургские власти разрешить мне поездку с нею на Кавказ?-- Прошу Вас, справьтесь об этом. Само собою разумеется, я вперед согласен считать за сказанное мною самим все то, что найдете Вы необходимым сказать в разговорах с официальными лицами . (Об этом пишу некоторые подробности на другом листке.)
Теперь отвечаю на Ваше письмо.
Буду переводить листов по 9 или 10 немецкого подлинника Вебера в месяц. Остальное время буду употреблять на другие работы. -- Около 20 числа отправлю в Москву по сообщенному Вами адресу второй кусок перевода Вебера. Это, вместе с первым куском, составит 14 листов немецкого подлинника. -- О присылке денег: Ольга Сскратовна привыкла получать деньги около 30 числа каждого месяца. В запасе у нее нет ничего. Прошу Вас, не дайте пройти 30 числу этого месяца или хоть 2-му, 3-му числу мая без получения денег нами.
Я получил из Москвы от Гольцева приглашение сотрудничать. Благодарю его. Буду сотрудничать.
Но пора отдать письмо на почту. Когда отправлю в Москву второй кусок перевода, напишу Вам.
Прошу Вас поблагодарить за меня Евгения Федоровича Корша. Я всегда уважал его.
Ольга Сократовна шлет свои приветствия Елене Васильевне и Вам и целует Ваших детей.
Я прошу Елену Васильевну принять мой низкий поклон.
Жму Вашу руку, добрый друг. Ваш Н. Чернышевский.
Сообщаю Вам, добрый друг, Александр Васильевич, те сведения, какие сообщены мне здешними официальными лицами при моих разговорах с ними о разрешении мне ехать на Кавказские воды.
3 апреля я был у здешнего губернатора и сказал ему: "Мое здоровье хорошо; ни в каком лечении я не нуждаюсь; и климат Астрахани, для многих вредный, не имеет никакого вредного влияния на мое здоровье, сколько я могу судить об этом. Но моей жене необходимо ехать на Кавказские воды; без меня она не хочет ехать, сколько я ни убеждал ее. Поэтому прошу Вас сделать то, что можете, для доставления мне разрешения ехать на Кавказские воды". Он совершенно искренно отвечал, что он рад сделать все возможное для него. И сказал, что сам передаст в министерство внутренних дел слышанное им от меня, присоединяя к моей, переда[ва]емой им с моих слов просьбе, свое ходатайство о разрешении мне ехать на Кавказ.
Я рассказал это Ольге Сократовне. Она отправляла письмо к Мише. Я сделал приписку, в которой сообщал ему, что с этою почтою, -- то есть с почтою, отходившею 5 апреля, губернатор отправляет свое ходатайство о разрешении мне ехать на Кавказские воды.
Того, что следует дальше, я не передавал Ольге Сократовне, не желая преждевременно и без подготовки огорчать ее.
Но между тем вышло совсем иное. Губернатор перед отправлением своего ходатайства обо мне должен был, разумеется, приобрести более точные сведения относительно способа моего приезда сюда, чем какие мог иметь без справок с бумагами он, приехавший сюда после меня. Рассмотрев бумаги, он нашел, что мое желание ехать на Кавказ едва ли удобоисполнимо; что ему невозможно передавать это желание мое с присоединением своего ходатайства об исполнении моей просьбы.
Я вполне верю его искренности. Он полагает, что могло бы повредить мне, если бы начата была формальная переписка о разрешении мне ехать на Кавказские воды.
Этот разговор со мною был 5 апреля.
Надобно было мне разъяснить вопрос, могу ли я просить кого-нибудь из моих знакомых в Петербурге о том, чтоб узнать, могло ли б иметь успех, если б я начал формальным образом дело, которое кажется губернатору, справлявшемуся с бумагами обо мне, не могущим иметь успеха. Я вполне верю доброжелательству и искренности губернатора и не хотел бы делать что-нибудь, могущее шокировать его. Вчера разъяснилось, что он не будет шокирован, если я попрошу кого-нибудь в Петербурге узнать, может ли быть разрешено мне сопровождать мою жену на Кавказские воды. -- И вот я прошу Вас, добрый друг, узнать об этом.
Виноват я перед тобою: долго не писал тебе. Как быть, не умею ничего сказать в извинение себе; отлагал и отлагал со дня на день; и вот едва собрался наконец.
Твои новые стихотворения производят на меня такое же впечатление, как и прежние, то есть хорошее. Но на этот раз хочется мне побеседовать с тобою исключительно о прозаической части двух твоих писем, на которые так долго медлил я отвечать. Она мне тоже нравится. Надобно только желать, чтобы твои, совершенно рассудительные, по моему мнению, мысли об устройстве твоей жизни, которые высказываешь ты, осуществились, как ты желаешь.
Да, мой друг, ты совершенно справедливо говоришь, что даже и для поэтической твоей деятельности необходимо тебе приобрести сколько-нибудь удовлетворительную материальную обстановку жизни. Да, кому дурно живется на свете, у тех страдают все умственные и нравственные силы. Справедливо и то, что хорошая обстановка жизни удободостижима для тебя теперь, благодаря твоей решимости следовать правилам рутинного благоразумия в исполнение рутинных обязанностей, дающих материальное обеспечение более верное и щедрое, чем какого можно надеяться от литературной деятельности. Наибольшие шансы устроить хорошо свою жизнь имеют те люди, которые твердо держатся правил рутинного житейского благоразумия. А если рутинные обязанности, исполняемые ими, не поглощают всего их времени с раннего утра до поздней ночи, то и для приобретения ученой или поэтической известности они имеют больше удобства, чем люди необеспеченные. Возьмем для примера хоть историю русской поэзии. Ломоносов и Державин добывали себе средства к жизни рутинной работой. Жуковский жил тоже не доходами от своих стихотворений. Пушкин и Лермонтов были люди обеспеченные. Некрасов жил доходами от журнала, а не продажею своих стихотворений; он получал в последние годы много от продажи их; но это было лишь подспорьем, ему, а не главным источникам средств к жизни. -- Милль в своей "Автобиографии" говорит, что его служебные занятия не мешали его ученой деятельности, были даже полезны для нее. И советует всем, желающим трудиться для собственной ли славы, для пользы ли общества, иметь рутинные занятия, обеспечивающие их материальное благосостояние. В этих его рассуждениях если не все, то многое справедливо, по моему мнению. Впрочем, мои собственные рассуждения на эту тему, хоть и вполне справедливые по моему мнению, имеют другое качество, еще более приятное мне: они совершенно излишни в письме к тебе, не менее меня самого убежденному в необходимости материального благосостояния для удовлетворения не одних материальных надобностей, но и самых идеальных стремлений человека, и в том, что порядочная должность -- хорошее приобретение для человека в твоем положении.
Мы с твоею мамашею были рады прочесть, что ты живешь в довольно порядочной комнате, имеешь сносный по качеству кушанья обед; были рады тому, что у тебя есть надежды получить возможность жить и гораздо лучше нынешнего. Приобретешь прочное хорошее материальное положение, то и все идеальное в твоей жизни пойдет хорошо. Я уверен, и твоя мамаша надеется, что ты, имея теперь желание устроить свою жизнь хорошо, будешь через несколько времени человеком счастливым.
Само собою разумеется, мой милый друг, что идеальные надежды, которыми ты делился со мною, остались известны только мне. Твоя мамаша нуждается в душевном спокойствии. Ожидание -- это неизвестность, а неизвестность -- это тревога для твоей мамаши. Я читал ей из твоих писем только то, что сам ты рассказывал бы ей. Конечно, и вперед можешь полагаться на мою молчаливость.
Будь здоров. Целуем тебя мы оба, твоя мамаша и я.
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю Вас за неутомимую любовь, с какою заботитесь Вы о моих делах. Я предполагал, что по вопросу о моей поездке на Кавказские воды Вы получите те самые сведения, которые сообщаете мне в письме от 26 апреля. -- Совершенно справедливо, что невозможно дать формальный ход делу иначе, как начав его представлением медицинского свидетельства о моей болезненности. Я знал это вперед. И теперь я, вероятно, мог бы получить необходимое медицинское свидетельство. Возможности получить его я и искал моею просьбою к Вам поговорить о поездке моей с лицом, мнение которого в этом случае должно иметь для меня авторитетность. Я признателен за прямодушие и доброжелательство, высказанное им. -- Мне говорили здесь, что разрешить мне поездку на Кавказские воды -- дело гораздо более трудное, чем разрешить переселиться жить в Тифлис. Когда Ольга Сократовна прийдет к определенному мнению о том, лучше ли было б ей в Тифлисе, нежели здесь, я напишу Вам. А пока не умею сказать ничего, кроме того, что буду сообразоваться с мнением авторитетного лица, переданным Вами мне.
Я получил триста рублей, о присылке которых мне Вы писали в Москву. Отправляя Коршу перевод Вебера, я писал ему. Вчера получил от него очень любезный ответ, сущность которого состоит в том, что перевод годится. Около 20 числа я отправлю ему следующий отдел книги Вебера,. главу об Индии; это 205--350 страницы немецкого подлинника, то есть около 9 печатных листов. В этом размере и буду приготовлять посылку к каждому 20 числу, пока не успею устроить, чтобы работа шла быстрее. Когда устрою, буду иметь досуг для писания статей. А теперь занимаюсь лишь переводом Вебера.
Ольга Сократовна была приятно удивлена, увидев, что прислано больше денег, нежели она привыкла получать и ждала. Ныне она едет на несколько дней в Саратов. -- Ей очень понравилась кошечка, присланная Вами ей, и она благодарит Вас за этот милый подарок.
Она целует Ваших детей и шлет свои приветствия Елене Васильевне и Вам. -- Прошу передать Елене Васильевне мое глубокое уважение.
Будьте здоров, добрый друг. Благодарю Вас. Жму Вашу руку. Ваш Н. Чернышевский.
Перевод "Всеобщей истории" Вебера отправлен по адресу:
Москва, Румянцевский музей
Его Превосходительству
Евгению Федоровичу Коршу.
Очень радуешь ты меня тем, что оказываешься человеком, способным порядочно устроить свою жизнь.
Твоя маменька едет ныне в Саратов. Вернется, вероятно, через неделю или полторы. Писем, которые будут на ее имя, я не буду отправлять ей; они будут ждать ее здесь.
Я получил два тома книги Рогге. Благодарю за них. Напишу по ним статью, как только приобрету несколько дней досуга от работы над переводом Вебера. -- Получил и книжки Unsere Zeit. Благодарю за них. Если увидишь Кавелина, поблагодари его за присылку его брошюры "О нравственных задачах". Сколько умеешь, постарайся наговорить ему всяческих приятных ему вещей от моего имени.
Передай мое глубокое уважение Елене Матвеевне.
Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
P. S. Твоя маменька отправила ныне посылку тебе.
Оленька отдохнет у тебя. Она тебя так любит. Я буду писать тебе, когда буду писать ей. Целую твои руки, милый наш друг. Твой Н. Ч.
На другом полулистке пишу несколько слов дяденьке.
Оленька передаст мое поздравление с днем Вашего ангела, мои желания доброго здоровья и всего хорошего Вам.
Лично я живу хорошо. Надеюсь, что еще довольно долго буду сохранять силу трудиться и успею приобрести хоть небольшое обеспечение Оленьке и себе на годы, когда не буду в силах работать; до этой поры мне, я полагаю, еще далеко.
Хотелось бы мне повидаться с Вами. Это, вероятно, сбудется.
Благодарю Вас, милый дяденька, за Вашу любовь к Оленьке и ко мне.
Будьте здоров. Целую Вас. Ваш племянник Н. Чернышевский.
Дела мои как будто начинают несколько устраиваться. Нашлась работа, которая, если пойдет, как было предположено, будет давать нам постоянный, верный доход. Оленька расскажет тебе подробности. Книга, которую начал переводить я, состоит из 15 томов, каждый величиною в две книжки "Вестника Европы". Издатель -- человек очень богатый и совершенно честный. Пока не надоест ему терпеть убытки от этого издания -- оно окупится и даст ему выгоду, но не скоро, -- и пока у меня нет занятия, более подходящего к моим мыслям, буду заниматься этим переводом.
Хотел было начать вовсе не рассказом о своем занятии, а вопросом о том, как живется тебе. Но знаю, как жилось тебе, и тяжело говорить oi6 этом прошлом, остающимся для тебя и настоящим.
Я уверен, что Оленька отдохнет у тебя.
Поцелуй за меня дяденьку. Целую твои руки. Твой Н. Ч.
Сижу и раздумываю о том, удобно ли тебе в твоем путешествии. Ночь была здесь хорошая, тихая и теплая; а там, где плыл пароход, была ль она такая же? Удалось ли тебе спокойно почивать? Отдыхаешь ли от изнурения?
Я вернулся домой благополучно. По твоему распоряжению, должен был взять извозчика, чтобы не итти пешком домой Федосье Мелькумовне, которую мы с тобою пригласили сами провожать тебя, следовательно не должны были заставлять возвращаться из порта пешком. -- Когда я вернулся, Капсюлечка была в кухне, здорова и сыта, но, по своему деликатному характеру, нашла обязанностью вежливости скушать -- хоть, очевидно, через силу -- подарок, оставленный тобою для нее. Без тебя, не только она, но и Наталья Васильевна держат себя очень скромно: я проспал до 7 часов, и обе они, бедняжки, сидели смирно и молча, в терпеливом ожидании замедлившегося завтрака. Теперь Наталья Васильевна, пообедав, отправившись в гости и соскучившись по дочке, изволила вернуться и уснула. Дочка тоже почивает; она прилегла в своей картонке от пирога, поставленной на моем: окне.
Перед обедом заходила ко мне Татьяна Сергеевна, для того, чтобы предложить посылать мне обед, если понадобится. Что ж, это очень мило с ее стороны. Я поблагодарил, сказав, разумеется, что теперь пока еще нет надобности утруждать ее. Она посидела несколько минут, разговаривала о том, что хотелось бы ей съездить на Кавказ, хотелось бы вообще иметь хоть какие-нибудь развлечения; говорила, как мне показалось, неглупо и справедливо.
Обед ныне был приготовлен хорошо. Кушанья были те, какие велела сделать ты: суп с перловою крупою и пирог с морковью и яйцами. Я ел и то и другое с аппетитом.
До сих пор все идет совершенно так, как ты приказывала мне, моя миленькая голубочка. Вероятно, и вперед будет итти так.
Пришла Федосья Мелькумовна. Я попросил ее написать тебе несколько строк. Буду продолжать, пока она кончит.
Она говорит, что телеграмма в Камышин отнесена Сергеем Мелькумовичем прямо на телеграф, при возвращении их из порта: он довел сестру до своего подъезда, а сам пошел на телеграф. Поэтому надеюсь, что Лизавета Андреевна теперь уж получила телеграмму. Отправление депеши стоило, как он говорил на пароходе, и как ты дала ему, 60 копеек.
Миленький мой дружочек, буду постоянно стараться делать все так, как ты говорила мне. Не сомневайся в этом, голубочка моя. Надеюсь, мой друг, что все будет итти хорошо и что ты при возвращении найдешь если не все в таком порядке, как следовало бы, то не в особенно большом беспорядке.
Напишу на другом листе несколько слов Вареньке.
Написал Вареньке.
Милый мой дружочек, вероятно тебе не так удобно и спокойно на пароходе, чтоб удалось хорошенько отдохнуть в пути. Меня смутило то, что у одной из пассажирок на руках малютка. Будет он беспокоить тебя своим писком, опасаюсь я.
Но в Саратове ты, быть может, несколько отдохнешь: Варенька сумеет доставить тебе отдых -- да?
Целую твои ручки, моя миленькая Лялечка.
Будь здоровенькая. Твой Н. Ч.
P. S. Буду писать завтра или послезавтра, смотря по тому, идет ли завтра почта.
Раздумываю о том, удобно ли тебе в пути.
Ныне здесь довольно сильный ветер. Вероятно, не слабее, а еще сильнее он там, где плывет теперь пароход, на котором ты; и, быть может, волнение так велико, что беспокоит тебя.
Я стараюсь делать все так, как ты говорила мне. Вчера удавалось мне это; удается пока и ныне.
Обед ныне был хороший: суп и жареная баранина. Я ел баранину с аппетитом. Привыкаю к тем кушаньям, от которых отвык было.
Мои воспитанницы обе держат себя хорошо. Капсюлечку я отпускаю гулять не иначе, как под надзором няньки. Вчера вечером она часа два без отдыха так бойко играла с умною своею маменькою, что мы оба радовались, и маменька и я. Надобно полагать, что здоровье ребеночка поправляется.
Федосья Мелькумовна осматривала вчера все комнаты, и горничная убирала их под ее руководством. Ныне я сказал твоей горничной, чтоб она убрала только мою комнату и столовую; остальные комнаты уберет, когда пожалует которая-нибудь из твоих барышень.
Но я отнесу это письмо, не дожидаясь прихода барышни. Я достал замок; запру комнаты и схожу на почту теперь же. Почтовый пароход отправляется в 5 часов, потому опустить письмо в почтамтский ящик надобно часа в три. Так сказали мне вчера в почтамте. Завтра почта отправляется в такое же время дня, как ныне; потому и завтра сделаю так же. Ты не опасайся: замок, найденный мною, крепкий и хороший. Да и пойду я лишь в почтамт; это, и туда и оттуда, займет много меньше двадцати минут. -- Оденусь я внимательно, в этом не сомневайся, моя миленькая голубочка; серьезно говорю, оденусь внимательно.
Миленький мой дружочек, не беспокойся о том, как исполняются твои распоряжения; сколько умею, буду стараться исполнять "их, а твои барышни не только желают, но и умеют делать все так, чтобы нравилось тебе. Потому, думаю, что, возвратившись, ты найдешь комнаты в довольно хорошем порядке; разумеется, "не таком прекрасном, как при тебе, то все-таки довольно хорошем. А в целости останется, я надеюсь, все.
Что найдешь ты в Саратове -- в своем доме, и у Вареньки, и у племянницы твоей? Всех ли найдешь здоровыми? А что все будут в восторге от твоего посещения, в том нечего мне сомневаться.
Целую дядю. Целую Вареньку. Целую Миночку.
Завтра снова буду писать тебе.
Целую твои ручки, миленькая моя голубочка. Будь здоровенькая, моя милая, милая Лялечка.
Целую тебя, целую твои ручки. Твой Н. Ч.
Думаю о том, в Саратове ли ты теперь, или пароход, на котором ты, еще только приближается к нашему родному городу. Хорошо ли было плавание? Удобно ли было тебе отдыхать от твоего изнурения?
Здесь идет все таким порядком, какой ты установила. Вчера надзор за ним был на обязанности Софьи Мелькумовны, и она исполнила своею должность -- я не знаю как, но, по всей вероятности, хорошо. Горничная убрала твою комнату, зал, Мишину комнату под наблюдением очередной начальницы. Так будет и вперед.
Я предложил Софье Мелькумовне написать тебе, что вздумается ей сообщить. Она была рада. Я думаю, тебе приятно будет получить ее записочку.
Когда она собиралась уходить, зашла навестить меня другая твоя любимица, Лизавета Артемьевна, и посидела четверть часа. Говорила, что ей очень хотелось бы съездить на Кавказ, но не может она покинуть детей; а взять их с собою -- это значило б иметь столько хлопот, что поездка не укрепила бы, а расстроила бы здоровье.
Татьяна Сергеевна, разговаривая со мною третьего дня, спорила против моего предположения, что ее муж находится в полной зависимости от матери (я говорил это для того, чтобы выставлять его менее заслуживающим порицания за скуку и стеснение ее жизни). "О, вы ошибаетесь; мать не может помешать ему ни в чем, -- сказала она:-- Он сам хочет так жить. В молодости много веселился, и всякие развлечения надоели ему". -- Он и сам толковал мне, что достаточно повеселился и что поэтому теперь ему уж скучно думать о развлечениях.
Лизавета Артемьевна говорила о своем муже несколько иным тоном: он не стал бы мешать ее поездке на Кавказ; невозможно ехать ей только потому, что нельзя ни взять детей с собою, ни оставить их здесь.
Вот сколько затруднений с малютками! Но не с такими благовоспитанными и умными, как Наталья Васильевна и Капсюлечка. Эти малютки держат себя так, что хлопот с ними мало. Не всегда, впрочем. Вчера после обеда маменька увела с собою дочку под бревна, которые лежат у нас на дворе; это любимое местопребывание Натальи Васильевны так понравилось Капсюлечке, что служанки наши очень долго сидели, подстерегая поймать девочку: высунет оттуда нос, но как подходят взять ее, она засмеется и спрячется опять под бревна. И вчера, и ныне она бойко играла.
Вчера, пока сидела у нас Софья Мелькумовна, я заходил на четверть часа к любезному кавалеру, Сергею Степановичу. Он просил кланяться тебе. Просил кланяться тебе и "пьяница", как ты зовешь его, -- старший из Козловых, сидевший у дверей магазина, когда я шел мимо. Он, повидимому, серьезно признателен тебе за разговоры с ним; вероятно, между здешними светскими дамами не очень много таких, которые умеют держать себя с простыми людьми, каков он, с любезностью хорошего общества; вероятно, они большею частью важничают кстати и некстати. И вот, сравнивая тебя с другими, Алексей Иванович в восторге от своего знакомства с тобою.
У меня здесь пока все и цело и в порядке. Думаю, что так будет и вперед. Прошу тебя, моя миленькая радость, будь спокойна. Завтра снова буду писать тебе. Чтобы письмо не запоздало быть отосланным, я должен отнести его в почтамт теперь же. Но я запираю двери хорошим замком и меньше, чем через четверть часа, буду опять дома.
Твоим очередным барышням я покупаю каждый вечер что-нибудь к чаю (как ты говорила -- калачик и еще какую-нибудь булочку). -- Пирог с морковью, бывший у меня третьего дня, так понравился Федосье Мелькумовне, что она скушала почти целые два ломтика его.
Обед и ныне был хороший (суп и жареная говядина). Завтра буду есть постное. Вероятно, буду есть с аппетитом.
Наталья Васильевна и Капсюлечка изволили проснуться и пискнули обе; я понял, они посылают тебе выражения своих благовоспитанных чувств.
Будь здоровенькая, моя милая радость.
Целую дяденьку. Целую Вареньку и Миночку.
Целую твои ручки, моя миленькая Лялечка.
Будь здоровенькая, будь здоровенькая, будь здоровенькая.
Целую тебя, моя миленькая, миленькая радость. Твой Н. Ч.
Вчера, в шестом часу вечера, я получил телеграмму, в которой ты уведомляешь меня, что благополучно приехала в Саратов. Благодарю тебя, моя милая голубочка, за мысль уведомить меня об этом телеграммою. Я был очень обрадован. Не то, что я сколько-нибудь опасался каких-нибудь бед с пароходом: он хорош, <и плавание на таких пароходах по Волге совершенно безопасно; безопаснее езды по улицам города. Но я опасался, что неудобства каюты, в которой поместилась ты, могут тяжело отозваться на твоем изнуренном здоровье, нуждавшемся в спокойном отдыхе. Благодарю тебя за обрадовавшую меня телеграмму, дружочек мой, миленький, миленький мой дружочек.
Вчера принес почтальон письмо от Миши. Ты говорила, чтоб я оставлял письма к тебе здесь. Так я и делаю с Мишиным письмом. А быть может, это мое письмо еще застанет тебя в Саратове? Если так, то хорошо было бы вложить в него письмо Миши. Но -- ни я, ни ты сама, не знали мы, когда ты уезжала, до какого дня пробудешь ты в Саратове. -- Впрочем, вероятно, нет в письме Миши ничего такого, что требовало бы немедленного ответа.
Вчера исполняла должность надзирательницы Сусанна Богдановна. Телеграмма была получена при ней; так теперь и другие твои любимые барышни уж давно знают о твоем приезде в Саратов. -- Я предложил и Сусанне Богдановне писать к тебе. Разумеется, и она была рада писать. Влагаю в письмо ее записку. От телеграммы она была в таком восхищении, что подпрыгивала и похлопывала в ладоши.
Наталья Васильевна и Капсюлечка, поиграв, покушав и опять поиграв, прилегли вздремнуть. Маменька была так умна и нежна, что уступила дочке свое любимое место в корзинке и легла рядом, на коврике. Вчера вечером я посоветовал Наталье Васильевне кушать вареное мясо; отведала и нашла, что может есть; съела порядочный кусок, отложив модничанье до твоего приезда.
До получения твоей телеграммы работа у меня шла очень плохо: я был слишком озабочен мыслями о том, не будут ли тяжелы для тебя неудобства каюты. Телеграмма успокоила меня, и работа стала подвигаться вперед, как при тебе. А в те три первые дня я написал не больше того, сколько успевал иногда написать в один день при тебе.
Дружок мой, я плохой человек; так это; и, разумеется, очень нехорошо, что это так. Но одна мысль у меня -- это ты.
Буду писать тебе и завтра.
Да, чуть не забыл сказать, что все здесь продолжает итти в порядке. Прошу тебя, не тревожься ни обо мне, ни о целости вещей.
Целую дяденьку. Целую Вареньку и Миночку.
Миленькая моя голубочка, надобно бы мне было быть не таким плохим человеком, каким вырос я и привык быть. Не думай, моя миленькая Лялечка, что я не стараюсь держать себя как следует; стараюсь; но не умею. Нет уменья. Стараюсь; усердно стараюсь; но не умею. Да, плохой человек я.
Но все мысли мои о тебе, моя радость.
Будь здоровенькая. Целую твои ручки, моя Лялечка. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Застанет ли тебя в Саратове это письмо?
Но буду писать и завтра, если не получу от тебя известия о твоем отъезде. Вообще буду писать каждый день, пока придет от тебя уведомление об отъезде.
Ныне утром принесено письмо к тебе из Саратова; должно быть, от Вареньки. На штемпеле выставлено: "Саратов, 6 мая".
У нас всех -- и у меня, и у Натальи Васильевны, и у Капсюлечки -- все идет благополучно под надзором наших поочередных гувернанток. -- Вчера, как следовало по назначенному тобою порядку, наблюдала за нами Федосья Мелькумовна. Она, уж давно когда-то, рассказывала мне, что хотела вместе с двумя или тремя подругами открыть модный магазин, но должна была отказаться от этой мысли, потому что не согласились дозволить ей исполнить ее план ее родные. Когда я вчера спросил, не думает ли она, что теперь они могли бы согласиться, она отвечала, что представляется ей случай открыть модный магазин в Ялте: там живет их родственница -- вдова и зовет ее к себе, уверяя, что магазин пойдет очень хорошо. Но родные не соглашаются отпустить ее. Она, сколько я мог понять из ее, как всегда, очень кротких выражений, очень огорчена этим". Если ты позволишь, я поговорю с ее братьями, без сомнения имеющими влияние на мысли отца и матери. -- Она опять написала тебе.
Обед ныне был приготовлен хорошо. Блюда были, по твоему установлению, суп и жареная говядина. Куплено было 2 фунта, и оказалось достаточно на оба кушанья и на угощение Наталье Васильевне с Капсюлечкою.
Капсюлечка почивает на моем окне. Ее маменька отправилась делать визиты.
Работа у меня идет порядочно со времени получения телеграммы, которою ты успокоила мою тревогу о том, что тебе было слишком неудобно в плохой каюте, наполненной пассажирками, не дававшими тебе отдохнуть. -- Впрочем, я и вчера работал и ныне работаю не больше, нежели при тебе; ложусь спать в 11 часов. Не опасайся, что я утомляю себя. Работать до утомления нет никакой надобности. Торопиться мне не к чему; сколько успеваю сделать, того и достаточно.
Миленькая моя радость, будь здоровенькая -- и я буду счастливейший человек на всем свете.
Целую дяденьку, Вареньку, Миночку.
Целую твои ручки, миленькая моя Лялечка, миленькая моя, дорогая моя, миленькая моя.
Целую тебя. Твой Н. Ч.
Много трудов и хлопот предстояло тебе в Саратове; я раздумываю, управилась ли ты с ними теперь и имеешь ли хоть немножко отдыха -или -- это вероятнее -- должна ты, изнуренная, все еще утомлять себя новыми изнурениями, как, без сомнения, было в первые два дня по твоем приезде?
У меня все идет хорошо. Соблюдается все то, что ты говорила о сохранении порядка в комнатах, о присмотре за целостью вещей.
Вчера, по определенной тобою очереди, надзирательницею была Софья Мелькумовна. Из ее разговора обнаружилось (без вызова с моей стороны), что сестра толковала с нею о том, что прекрасно было бы им открыть модный магазин (но о Ялте, кажется, не упоминала ей Федосья Мелькумовна; она говорила об открытии магазина здесь). Надобно думать, судя по этому, что Федосья Мелькумовна очень заинтересована мыслями о приобретении себе независимого положения.
Капсюлечка изволит лежать на моем столе; думал я перенести ее на кровать; но она говорит: "Теперь я пользуюсь свободою полежать, где мне нравится, пока возможна для меня свобода. Ты не напишешь об этом доброй, но строгой моей покровительнице? Да?" -- Я промолчал. Она -- очень хитрая девочка!-- сказала: "Молчание -- знак согласия. Итак, моя госпожа не будет знать о моем своевольстве. Оставь же меня лежать здесь". Я оставил. -- Она просила меня передать тебе, что ей без тебя и скучно и плохо жить. Разумеется, посылает тебе поклон. -- Наталья Васильевна все время до обеда спала; теперь уехала делать визиты: что ж, правда: второй, третий часы дня -- самое удобное время для визитов в светском обществе.
Вчера, когда я возвращался из почтамта, на нижнем крыльце того дома, где живут сами Абкаровы, стояла Меланья Семеновна; увидев меня, пошла навстречу и, расспросив очень внимательно о тебе, наговорив о тебе любезностей, возобновила сделанное Татьяною Сергеевною предложение взять на себя заботу о приготовлении кушанья мне. Я думаю, что я должен зайти к ним, чтобы показать этим признательность за их доброе расположение. Ныне, когда придет надзирательница, и пойду к ним, по всей вероятности. А не успею ныне, то зайду завтра. Оденусь хорошо; по крайней мере постараюсь хорошо одеться.
Ныне твоя горничная занялась -- кажется, по собственному желанию, без напоминания от Федосьи Мелькумовны или Софьи Мелькумовны, -- мытьем окон. Я, разумеется, заглядывал в те комнаты, где была она.
Нашелся первый нумер "Нивы" 1884 года. Я долго искал его и, по своей обыкновенной недогадливости, не вздумал посмотреть, не попал ли он в кипу газет, которую положил я в буфетный шкап. Перебирая ныне эти газеты, увидел: он был засунут мною туда. С ним вместе лежали там "и нумера "мод", составляющие приложение к "Ниве".
Недогадлив я, моя миленькая голубочка; в этом одна из главных причин того, что я такой плохой человек. Доволен ли я тем, что я плохой человек?-- Я думаю, что не обманываю ни тебя, ни себя, отвечая: не слишком доволен. Да, желал бы быть менее плохим; но -- не умею.
Целую дяденьку, Вареньку, Миночку.
Софья Мелькумовна вчера писала тебе. Прилагаю ее записочку.
Буду писать и завтра, если не получу уведомления от тебя, что выедешь из Саратова раньше, нежели пришло бы туда письмо, посланное завтра.
Целую твои ручки, моя миленькая Лялечка. Будь здоровенькая, моя радость. Целую тебя, целую и целую твои ручки. Твой Н. Ч.
Опять я виноват перед тобою тем, что долго не писал. Произошло это таким же образом, как прежнее мое промедление.
Ты знаешь, я перевожу "Всеобщую историю" Вебера. Употребляю на эту работу все время, сколько могу. И однакоже работа идет гораздо менее быстро, чем следовало бы. Каждый день остается непереведеннсю чуть не половина, а часто и целая половина того количества страниц, которую следовало бы перевести. Так, день за день, и отлагал писать тебе.
Прости, мой милый друг.
И вот, по поводу моего недосуга, поговорю о занятии, отнимающем у меня досуг.
Хотел ли бы я употреблять мое время на перевод вообще какой бы то ни было книги?-- Нет, я лучше хотел бы заниматься учеными трудами, план которых у меня в голове. -- В частности, не предпочел ли бы я переводить какую-нибудь другую книгу, более нравящуюся мне, чем "Всеобщая история" Вебера?-- Да, предпочел бы. Но как быть!-- пришлось выбирать вовсе не такую работу, которая нравилась бы мне. И занимаюсь ею; как быть.
Ты думаешь: "Это предисловие"; да, мой друг, это рассуждение о моем занятии -- предисловие к рассуждению о том, чего желал бы я для тебя. Желал бы я для тебя -- работы, не дающей ничего, кроме денежного вознаграждения. Но ты сам, повидимому, решился отбросить на время всякие мысли, кроме мыслей о необходимости зарабатывать средства для сносной жизни. Стало быть, и могу я покончить рассуждение об этом.
Кроме того, что перевожу Вебера, ровно нечего мне сказать о себе. Перевожу Вебера -- в этом и состоит вся моя жизнь. И хорошо, что имею работу. Желаю, чтоб она шла успешно -- и довольствуюсь пока этим желанием.
Относительно себя -- довольствуюсь этим. Для близких мне -- желал 'бы приобретать побольше денег, нежели может дать занятие переводом. Но -- как быть.
Это мне тяжело.
Но лучше перейдем к чему-нибудь другому.
Дела Миши устраиваются, повидимому, довольно недурно. Это, разумеется, отрадно и для тебя, как для меня и твоей маменьки.
Твоя маменька несколько дней тому назад уехала в Саратов. Ты знаешь об этом, я думаю. Через несколько дней вернется. Надобно было б ей поехать нынешним летом на Кавказ. Но сомневаюсь, поедет ли она.
Очень может быть, что соберусь написать тебе довольно скоро. Но очень, очень недосуг мне в эти дни: через неделю надобно отправить часть перевода; она должна иметь определенный мною самим размер. А ход моей работы был до сих пор медленнее, чем я рассчитывал. Придется в эту неделю работать побольше прежнего.
Не осуждай меня, милый друг, за мою неисправность в переписке с тобою. Как успею перевести столько, сколько надобно, буду писать тебе почаще и побольше.
930
А. В. ЗАХАРЬИНУ
19 февраля 1885.
Добрый друг Александр Васильевич,
931
А. Н. ПЫПИНУ
26 февраля 1885. Астрахань.
Милый Сашенька,
932
А. Н. ПЫПИНУ
Астрахань. 3 марта 1885.
Милый Сашенька,
933
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Астрахань. 3 марта 1885.
Милый друг Мишенька,
934
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Астрахань. 5 марта 1885.
Милый друг Саша,
935
А. В. ЗАХАРЬИНУ
Астрахань. 7 марта 1885.
Добрый друг Александр Васильевич,
936
А. В. ЗАХАРЬИНУ
21 марта 1885. Астрахань.
Добрый друг Александр Васильевич,
937
А. Н. ПЫПИНУ
Астрахань. 26 марта 1885.
Милый Сашенька,
938
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Астрахань. 4 апреля 1885.
Милый друг Миша,
939
А. В. ЗАХАРЬИНУ
15 апреля 1885. Астрахань.
Добрый друг Александр Васильевич,
[Приписка на втором листе письма к А. В. Захарьину от 15 апр. 1885].
940
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
15 апреля 1885. Астрахань.
Милый друг Саша,
941
А. В. ЗАХАРЬИНУ
4 мая 1885. Астрахань.
Добрый друг Александр Васильевич,
942
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Астрахань. 4 мая 1885.
Милый друг Миша,
943
В. Н. ПЫПИНОЙ
Астрахань. 4 мая 1885.
Милый друг Варенька,
944
Н. Д. ПЫПИНУ
4 мая 1885. Астрахань.
Милый дяденька,
945
В. Н. ПЫПИНОЙ
5 мая 1885. Астрахань.
Милый друг Варенька,
946
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
5 мая 1885. Астрахань. 5 часов вечера.
Миленький мой дружочек Оленька,
947
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Астрахань. 6 мая 1885. 2 часа дня.
Милый мой дружочек Оленька,
948
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
7 мая 1885. 2 часа пополудни.
Милый мой дружочек Оленька,
949
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Астрахань. 8 мая 1885. 2 часа пополудни.
Миленький мой дружочек Оленька,
950
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Астрахань. 9 мая 1885. 2 часа пополудни.
Миленький мой дружочек Оленька,
951
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Астрахань. 10 мая 1885. 2 часа пополудни.
Миленький мой дружочек Оленька,
952
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
Астрахань. 11 мая 1885.
Милый друг Саша,