Письма 1877-1889 годов
ели Вы родились, уж привык разделять чувства Оленьки.
Она посылает Вам через меня деньги, вложенные в это письмо.
На другом полулистке пишу несколько слов Мише.
Будьте здорова. Целую Вас. Ваш Н. Ч.
Мне интересно знать, в каком положении вопрос о том, остаешься ли ты на службе Закавказской дороги при ее переходе в управление казны. Если не будешь требовать от меня аккуратности в переписке, то напиши об этом прямо мне. Будь здоров, мой милый. Целую тебя. Твой Н. Ч.
Я получил посланные Вами мне в конце мая тысячу четыреста десять рублей (1410 р.).
Душевно благодарю Вас за Вашу чрезвычайно добрую заботливость обо мне.
Но прошу Вас, скажите, каким бы способом я мог содействовать покрытию убытка, производимого изданием перевода Ве-бера? Бросать это издание теперь, вероятно, уж не годится. Но можно, продолжая его, вести какое-нибудь другое издание, которое уменьшало бы его убыточность.
Я прошу совета собственно у Вас. Говорить об этом Кузьме Терентьевичу значило бы напрашиваться на ответ, что я ошибаюсь, думая, будто издание перевода Вебера производит убыток. Кузьма Терентьевич так деликатен, что не мог бы отвечать иначе.
Он не хочет принимать мою благодарность за помощь, которую оказывает м"е. То прошу Вас передать ему хотя мою благодарность за присылку мне перевода Момсена.
Благодарю также за присылку 10 экземпляров 6-го тома перевода Вебера.
Дня через три, вероятно, отправлю на Ваше имя второй кусок перевода 7-го тома Вебера.
С истинным уважением имею честь быть
Получив деньги и прочитав Ваше письмо, пишу и прилагаю к этому моему письму то удостоверение, иметь которое надобно Кузьме Терентьевичу.
Но если бы действительно понадобилось второе издание перевода Вебера, то я желал бы переделать текст;
у Вебера множество пустой болтовни; ее надобно было бы выбросить, как баласт, понапрасну увеличивающий цену книги (и уменьшающий продажу ее); у Вебера множество пробелов, которые надобно дополнить.
Само собой, я сделал бы это без всяких претензий на получение лишних денег;-- прошу Вас, Иван Ильич, скажите мне, удобно ли будет мне написать об этом Кузьме Терентьевичу.
С истинным уважением имею честь быть
Каково-то поживаешь ты?
Пожалуйста, пользуйся водами, сколько будет надобно по мнению врача.
В среду я отправил тебе 300 р. Остальными деньгами распорядился так, как предполагал, когда перед получением их писал тебе письмо, при котором отправил часть их тебе.
Свои расходы я записываю, как ты велела.
Я совершенно здоров.
Все здесь идет, как следует.
Следующее письмо к тебе отправлю в четверг.
Будь здоровенькая, моя миленькая голубочка.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя Лялечка.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Вчера вечером я получил твое письмо от 5 июня. В Липецке были несколько дней дожди. Кроме Астрахани, где ж не бывает этого?-- Ясная или дождливая погода будет преобладать, этого нельзя угадать вперед хотя бы на одну неделю; можно приблизительно угадывать лишь дня на два, но и то не по приметам, которыми руководится молва, а только по метеорологическим таблицам о состоянии барометрического давления кругом данной местности на сотни и тысячи верст расстояния; эти таблицы печатаются в газетах; публика не обращает на них внимания; и понимать значение цифр, из которых состоят они, умеют до сих пор лишь немногие; я, например, не умею. А из примет, которым следует молва, имеет некоторое действительное значение лишь одна: характер вечерней зари; по ней можно судить о том, ясное или сумрачное будет утро следующего дня, -- под условием: "если ветер не переменится ночью"; а он очень часто переменяется ночью; тогда примета по вечерней заре :не оправдывается утром. Около полудня ветер меняется еще гораздо чаще, нежели в продолжение ночи; потому примета по вечерней заре вовсе не годится для соображений о погоде, какая будет на следующий день после полудня.
Итак, не обращай внимания на то, какую погоду предсказывает молва в Липецке. Суди только о том, какова погода нынешний день, хороша или дурна. Но вообще очень может быть, что леченье на Кавказских водах было бы полезнее для тебя. Я об этом не могу судить. Знаю только, что Кавказские воды сильнее Липецких. И едва ли ошибаюсь, полагая, что климат и местоположение Эссентуков, Железноводска и проч, гораздо приятнее Липецкого.
Понравится тебе жить в Липецке и будешь чувствовать пользу от Липецких вод -- то прекрасно; а если нет, то поезжай из Липецка на Кавказ; из Липецка прямая дорога туда. Вот цена проезда:
Липецк -- Грязи
Грязи -- Ростов
Ростов -- Владикавказ
Итого от Лип[ецка] до Влад[икавказа]
[Владикавказ] -- Грязи
Грязи -- Царицын
Итого Влад[икавказ] -- Цариц[ын]
Предполагаю, ты поехала бы с твоей нынешнею сожительницею; это стоило бы --
до [Владикавказа], рублей 80 или 100,
оттуда, до Цариц[ына] тебе, до Сарат[ова] ей,
обе цифры вместе -- рублей 120 или 140.
Итого, весь путь туда и оттуда, -- рублей 220.
На это у нас с тобой достанет денег.
Дорога от Грязей до Царицына -- одинаково обратный путь, из Липецка ли, с Кавказа ли; вычтем ее, и останется, что поездка на Кавказ увеличит расходы лишь рублей на 175.
Я писал тебе, что сверх отложенных мною на мои расходы, у меня остается 700 рублей; из них мне не понадобилось бы брать ничего на здешние расходы до половины августа; следовательно, их все можно употребить для поездки на Кавказ.
Тот (VII) том, который я перевожу теперь, я рассчитываю кончить около 25 июля.
Предыдущий (VI) том я кончил 15 апреля; деньги за него получил 3 июня, то есть приблизительно через 50 дней по окончании перевода; по этому расчету должно полагать, что если я кончу VII том 25 июля, то деньги за него получил бы около 5 сентября без просьбы о присылке их; но если попрошу в начале августа, то пришлют рублей 500 немедленно; эти деньги будут тогда уж заработаны.
Таким образом, я полагал бы, моя миленькая радость, что тебе можно ехать на Кавказ.
Подумай об этом. Будь здоровенькая.
Крепко обнимаю и тысячи раз целую тебя, моя Лялечка. Будь здоровенькая. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
P. S. Вероятно, ты уж получила (около 8 числа) 300 р.; я послал их тебе 3 июня. -- Я совершенно здоров. Здесь все идет хорошо.
Вчера я получил твое письмо от 8 июня. Благодарю тебя за него. Пишу только для того, чтобы сказать тебе, что я совершенно здоров и что все здесь у меня делается так, как ты велела.
Гуляю довольно много, почти каждый день. Вчера встретил Канжинского; оба мы желали превзойти друг друга любезностью. Он показался мне человеком простодушным; толковал мне о своих денежных делах, о своем счастье с такою женою, как Федосья Мелькумовна. Я вздумал, что мне следует навестить ее, и на его приглашения отвечал, что зайду к ним на-днях. Он на следующей неделе дает концерт в театре Аркадии.
Вчера (или третьего дня) "драматург", как зовет его Константин Михайлович, имел -- еще не знаю, торжество ли, или огорчение -- видеть публику угощаемой его вторым произведением, которое называется "На яру". Он заходил в начале этой недели; хлопот тогда был полон рот у него; одна из главных ролей будет сыграна хорошо, говорил он мне, но другая дана плохому артисту; декорации сделаны хорошо. -- Отец его встретился со мной на-днях; был опять болен, бедняжка; теперь показался мне поправившимся, но все еще слабым.
Тот офицер -- Смирнов, -- справиться о котором просили тебя отец и мать его, разыскан Конст[антином] Михайловичем: он вышел в отставку и служит в конторе "Кавказа и Меркурия"; если мне случится быть там, то, быть может, зайду в контору сказать ему добрым тоном, что родные желали бы получить от него известие о том, как живется ему. Вероятно, он только слабый, но не дурной человек. Если он просто боится гнева отца и матери, я постараюсь успокоить его.
Девица кланяется тебе. Она такая умница, что вечером не дожидается, чтобы я взял и нес выпустить ее в изгнание, -- сама уходит, бедняжка; а как дотронешься погладить ее, она приходит в восторг.
Буду писать в среду.
Прошу тебя, мой миленький дружочек, воспользуйся летом для поправления своего здоровья. Если не приносят пользы Липецкие воды, поезжай на Кавказские. Пожалуйста, моя радость, позаботься о своем здоровье.
Крепко обнимаю и тысячи раз целую тебя. Будь здоровенькая, моя Лялечка.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Третьего дня я получил твое письмо от 13 июня,-- то, в котором ты говоришь, чтоб я справился о квартире, рекомендованной тебе Варварой Яковлевной. Итти в тот день было поздно, я пошел вчера утром. Варвара Яковлев"а (которой я, разумеется, поклонился от тебя) сказала мне, что священник еще остается на своей квартире, что 20 числа он уедет на месяц или полтора и перед отъездом решит, удержит ли за собой квартиру; что если он захочет перейти на другую, а эту захотим взять мы, то надобно будет переделать кухню (как ты и говорила). Я рассудил сделать так: Noели квартира будет взята нами, то после 20 числа должно пройти еще несколько дней в переделке кухни; потому до конца этого месяца во всяком случае нам приходится оставаться на нынешней квартире; а связывать себя с нынешней квартирой на целый месяц (до 20 июля) было бы лишним, потому надобно отдать деньги вперед лишь за половину месяца (то есть до 5 июля); а чтобы хозяин и хозяйка взяли только за половину месяца не поморщившись, то отдать деньги сейчас же (16 числа), несколько раньше, чем ожидают они, потому я от Варвары Яковлевны прошел прямо к нашим нынешним хозяевам; мужа не было дома; я поклонился от тебя хозяйке и отдал ей 20 рублей, сказав, что у меня будут деньги для пополнения уплаты в конце месяца; она поблагодарила за отданные ей 20 рублей. -- Вечером (вчера же) пришла Варвара Яковлевна и сказала: она спросила у священника, оставляет ли он за собой квартиру; он сказал, что оставляет; а она и хозяева дома, присмотревшись хорошенько к тому, как пришлось бы переделывать для нас кухню, увидели, что и при переделке не могло бы выйти хорошей кухни. Потому об этой квартире думать нам не следует, -- продолжала Варвара Яковлевна, -- а должен я посмотреть, не окажется ли пригодной для нас другая квартира, по соседству с тем домом. Я сказал, что благодарю ее за добрую заботливость и сделаю по ее совету, завтра утром пойду посмотреть указываемую ею квартиру и оттуда зайду к ней сказать, какова покажется мне та квартира.-- Это было вчера. Вот сейчас пойду, посмотрю ту квартиру, зайду оттуда к Варваре Яковлевне и, вероятно, успею сделать к этому письму приписку, в которой расскажу, как рассудили мы с Варварой Яковлевной. (В той квартире переделываются теперь полы, сказала Варвара Яковлевна, стало быть -- данные вперед нашей нынешней хозяйке 20 рублей не связывают нас: все равно раньше конца этого месяца та квартира не будет готова.)
Видел у Варвары Яковлевны обоих котяточек, отданных тобою на воспитание ей; оба весело играют; она говорит, что когда уходит из дому, то застирает их в своей комнате, чтобы они не пострадали от дурачества глупых мальчиков или еще более глупых взрослых людей.
Муж Федосьи Мелькумовны дал мне программу своего концерта; прилагаю ее к этому письму. Зайду к ним завтра, чтоб узнать, довольны ль они успехом концерта, и, вероятно, не забуду написать тебе об этом.
Миша отвечал мне на вопрос о его службе на железной дороге в случае перехода ее в казенное управление. Посылаю тебе его письмо; ты увидишь, что напрасно он тревожился зимой и напрасно тревожились мы за прочность его службы.
Костенька, как ты его "называешь, струсил вскоре после твоего отъезда: "Ольга Сократовна будет бранить меня". -- "За что?" -- "Я хочу на месяц уехать на Кавказ". -- "Зачем?" -- "Ни за чем". -- "Ну, так и не нужно ехать". -- "Хочется". -- Таково было начало разговора. Продолжения не могу сообщить тебе, потому что дал моему собеседнику обещание скрыть от тебя его поездку. Недели через три он воротится. А на это время я пригласил писать под диктовку вместо беглеца юношу лет 16-ти, но по виду еще вовсе мальчика; пишет достаточно грамотно и четко, хотя, разумеется, не имеет такого хорошего почерка, как Константин Михайлович. К работе пока очень усерден. Фамилия этого мальчика -- Протопопов; отец его служит помощником управляющего конторой общества "Дружина", жалованье -- 1000 р.; семейство -- довольно большое; мальчик неглуп и знает цену деньгам: "заработаю, годится мамаше на покупку одежды мне".
Ты велишь написать несколько приветливых слов Марье Николаевне; прилагаю записку для передачи ей. По твоим словам о ее заботливости, -- приходило мне в голову и раньше твоего положительного замечания о надобности написать ей желание поблагодарить ее; но я не знал ее имени (ты говорила, но в моей памяти спутались разные имена); потому и не написал раньше.
Будь здоровенькая, моя милая радость.
Крепко обнимаю, тысячи и тысячи раз целую тебя, моя милочка Лялечка.
Разумеется, я совершенно здоров. Едва не забыл написать это. Если иной раз и забуду, то, вероятно, ты рассудишь, что не написано об этом лишь по забывчивости, и не будешь беспокоиться.
Целую твои ножки. Твой Н. Ч.
Сейчас ходил смотреть квартиру, о которой говорила Варвара Яковлевна. Это нижний этаж, вроде того, как квартира наших Полетаевых. Ход -- две ступени вниз. Я рассудил: "вероятно, есть сырость". Осмотрев комнаты, которые видны из передней, еще неокрашенной и потому доступной, я вышел на улицу и стал всматриваться в другие комнаты через стекла окон. Подъехал к воротам господин еще довольно молодой; сошедши с экипажа, подошел ко мне: "Вы смотрите квартиру?" -- "Да". -- "Я зять хозяйки. Живу теперь в верхнем этаже, а здесь, внизу, прожил шесть лет. В двух углах была сырость; один мы с женой высушили, но и за него не могу ручаться, а другого угла мы не могли высушить. Притом удобств никаких. Я видел ту даму, которая приходила смотреть эту квартиру для вас, потому знаю, каковы надобности вашей супруги относительно сухости и удобств. Эта квартира неудобна для вас". -- Я поблагодарил его за искренность и зашел передать его отзыв Варваре Яковлевне. Она сказала, что будет смотреть квартиры в других улицах. Я оказал, что если не случится ей самой зайти ко мне, то я зайду к ней дня через три потолковать о том, не нашла ль она хорошей квартиры. -- Будь здоровенькая. Целую тебя, моя Лялечка. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Вчера я получил твое письмо от 15 июня. Благодарю тебя за него, моя радость.
Несогласие между мнениями врачей, пользовавших тебя в Петербурге и Москве, и липецкого врача я объясняю себе так: те врачи хорошо знали тебя; потому умели определить истинную причину отклонений в характере звуков диагнозы твоей груди от нормальных звуков; липецкий врач остановился на таком предположении, которое наиболее просто и потому первое является в мыслях; ж большинству случаев подобной диагнозы оно применяется справедливо; но у тебя нервы имеют редкую чрезвычайно большую силу, и липецкому врачу, недостаточно знающему тебя, осталось неизвестно влияние твоих нервов на звуки, даваемые диагнозой твоей груди. Итак, я полагаю, что он ошибается, а петербургские и московские твои врачи правы. Но, сделав по недостаточному знакомству с тобою ошибочный вывод, он дал тебе на основании казавшегося ему верным вывода такой совет, которого требовала при этом выводе осторожность, и дал тебе его в выражениях ясных и твердых; из этого я заключаю, что он человек добросовестный.
Быть может, ты нашла неудобным передать его мнение "а оценку кому-нибудь из врачей, пользовавших тебя в Петербурге и Москве; если так, то, конечно, ты получишь разъяснение основательное; по всей вероятности, оно будет опровержением его заключения. Но за его добросовестность я во всяком случае останусь благодарным ему.
В четверг под вечер я пошел к Федосье Мелькумовне; застал дома ее и мужа, просидел у них больше часа; остался и еще столько же времени, если бы не желал сохранить право написать тебе, что пришел домой еще засветло. По дороге считал, сколько лошадей имеют желание раздавить меня: насчитал 16 257 таких злонамеренных лошадей; быть может, в действительности было их несколько меньше; но у страха глаза велики; и остается все-таки несомненным, что их было очень много. Только благодаря тому, что было еще вовсе светло, я дошел до дому нераздавленный. -- Канжинский говорит, что его певцы и оркестр исполняли пьесы очень хорошо. Публика была вполне довольна концертом. И была многочисленна. Но расходы Канжинского простирались до такой суммы, что поглотили весь сбор. Выгоды от концерта не осталось ни рубля; был бы даже убыток, если бы хозяин театра (в "Аркадии") не сделал добровольно сбавку с платы ему за театр. -- Федосья Мелькумювна исполняла должность кассирши. В половине концерта, когда уж было ясно, что дальнейшей продажи билетов не будет, она отправилась домой; "устала", говорит она: "было уж не до того, чтоб итти в театр и слушать; чувствовалось одно желание: отдохнуть". -- Да, и молодой женщине замужняя жизнь -- не очень легкая ноша на плечах. Впрочем, Федосья Мелькумовна здорова, это и сама она говорила, и мне было видно по цвету ее лица. -- Я хорошо сделал, что зашел к ним. Будет время опять под вечер, то зайду опять недели через полторы, две.
И после своего обеда в тот день я ходил к Платоновым; посидел у них довольно долго. У них было несколько гостей. Сидели все вместе; разговор был общий; потому ни Платонов, ни Фанни Михайловна не могли говорить о своих денежных делах. Но мне показалось, что он, имевший зимой и в начале весны убитый вид, стал гораздо бодрее; потому думаю, что улов и продажа рыбы весной были у него хороши и что его дела кажутся ему поправляющимися. Он и она кланяются тебе. О Канжинских не для чего и упоминать это.
Я совершенно здоров. Как видишь из этого письма, не все сижу над работой. Ныне под вечер пойду бродить по городу. -- Здесь все делается, как ты велела.
Крепко обнимаю и тысячи раз целую тебя, моя милочка Лялечка. Будь здоровенькая. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письмо от 17 июня.
Ты решила ехать на Кавказ и взять к себе одну из твоих племянниц. Обе мысли прекрасны. Но я просил бы тебя пробыть на Кавказских водах столько времени, сколько потребует полный курс леченья. -- Я хотел послать деньги тебе с этим письмом; но, рассчитав время, назначенное тобой для отъезда на Кавказ, увидел, что письмо едва ли застанет тебя в Липецке. Пожалуйста, поскорее напиши, по какому адресу послать тебе деньги на Кавказ.
Вчера утром вздумал пройти погулять в порт. Пришедши туда, вспомнил о поручении отыскать того отставного офицера, который давно не писал родным. (Его фамилия Смирнов.) Мне сказали, что он служит в бухгалтерском отделении конторы "Кавказа и Меркурия"; оно помещается в красном длинном здании, которое тянется вдоль берега, направо от пристани почтовых пароходов (если стоять лицом к Волге, то направо). Я прошел туда. Я ожидал, что увижу пьянчужку, и удивился: бедняжка Смирнов -- скромный, совершенно порядочный, очень неглупый человек; малый симпатичный. Он сидит один в той комнате, где работает; потому я повел разговор напрямки, и он радостно отвечал с полной откровенностью: "Да, я давно не писал отцу и матери; напишу". -- "Да неужели ж вы кутили? Вы вовсе не похож на кутилу". -- "Я был очень молод и неопытен, когда попал в эту компанию, и не устоял против ее нравов. Долго не мог образумиться". -- Я прилагаю письмо, которое можно было бы тебе переслать к его родным. Если знаешь их адрес, то отправь.
Спешу на почту. Будь здоровенькая, моя милая радость. Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя.
Я совершенно здоров. Здесь все идет хорошо.
Целую твои ручки и ножки, моя милочка Лялечка. Целую и целую тебя. Твой Н. Ч.
Вчера у меня нашлось свободное время, и я воспользовался им, чтоб исполнить твое поручение относительно г. Смирнова. Нашел его в бухгалтерском отделении конторы "Кавказа и Меркурия" и передал ему просьбу его родных. Он сказал, что возобновит переписку с ними.
Я провел в разговоре с ним довольно много времени, потому что говорить с таким человеком приятно. Он очень понравился мне. Это скромный, трудолюбивый, умный молодой человек; я могу поручиться, что он ведет безукоризненную жизнь. Лицо его очень милое; манеры прекрасные, благородные. Сердце у него доброе, честное. Он любит отца и мать. Он осуждает себя за то, что очень долго не писал им. Но рассматривая дело со стороны, я должен сказать, что не могу находить эту вину его неизвинительной; напротив, он, на мой взгляд, не виноват; обстоятельства сложились так, что он не считал возможным писать родным. Виноваты только обстоятельства.
Будь здорова, моя милая Оленька.
Целую твои ручки. Твой Н.
Благодарю тебя за твою заботливость о моем Саше. Хорошо, что он стал спокойнее прежнего. Я теперь желаю только того, чтоб он был здоров. Когда выздоровеет, то, быть может, и сделается способен к какому-нибудь труду. Но выздоровеет ли?-- Два врача, хорошо знающие его, говорили мне о "ем грустным тоном.
Прости, что беспокою тебя хлопотами о нем. Но он беспрестанно меняет квартиры в Петербурге; а пока он живет на даче, я и не знаю, куда адресовать ему письмо. Потому прилагаю к этому письму записку для него. Передашь, когда представится случай. Я не нахожу, о чем писать ему, и содержание записки совершенно индиферентное для него и для меня.
Благодарю тебя за письмо от 17 июня. -- Жаль Гаврила Родионовича. Я полагал, что он долго еще поживет на свете. Когда я был юношей, он был добр ко мне и с того времени оставался одним из людей, которых я любил. Он жил на свете не бесполезно для людей; "многим он делал добро.
Передай мое глубокое сожаление Аделаиде Петровне. Я искренно люблю ее. Скажи, что я целую руку ей, как всегда целовал при своих личных свиданиях с нею. Кроме нее, я целовал руку только двум посторонним дамам.
Меня радует твое мнение, что Миша стал дельным человеком. За него я не беспокоюсь: по всей вероятности, будет жить хорошо.
Когда найдется у тебя время написать мне, расскажи о своих детях. -- Брак Верочки, я надеюсь, совершенно счастлив? Как поживает Наташа? Что делают мои племянники? Целую их всех.
И, пожалуйста, не забудь написать, каково теперь здоровье Юленьки и твое.
Оленька вчера известила меня телеграммой, что едет на Кавказ. Я просил ее бросить Липецкие воды и лечиться Кавказскими. Она послушалась. Не знаю, исполнит ли ту мою просьбу, чтобы принять там полный курс леченья. Скучает по мне; но, быть может, найдется у нее достаточно терпенья, чтоб остаться на Кавказе сколько надобно.
Моя жизнь идет каждый день совершенно одинаково. Продолжаю воображать, что найду время написать статью для тебя (то есть для "Вестника Европы"). Но сомнительно, найду ли скоро. Когда увижу, что буду иметь досуг для журнальной работы, попрошу у тебя книг.
Целую руку Юленьки.
Желаю здоровья ей и тебе. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Оленька поручила мне послать от нее маленький подарок Вам к именинам. Вот исполняю ее поручение.
Она очень любит Вас. Желала бы видеться с Вами. Несколько раз писала мне из Липецка, что была б очень обрадована, если бы Вы и Миша приехали туда к ней. Вчера она прислала мне телеграмму с дороги из Липецка на Кавказ. Я упрашивал ее ехать пользоваться Кавказскими водами. Она исполняет мою просьбу. Когда писала, что решилась на это, прибавила, что у нее есть надежда: Вы приедете туда к ней.
А к Вам, добрый дружочек, у меня прежняя просьба: берегите Ваше здоровье; я опасаюсь, что Вы прошлым летом несколько повредили ему; сколько могу судить, полагаю, что расстройство его не особенно тяжело; быть может, оно даже и не дает себя чувствовать Вам; но, по всей вероятности, оно существует; и для того, чтобы оно исчезло, нужна Вам осторожность. Больше всего я боюсь таких Ваших неоеторожностей, какие делают все девушки и молодые дамы, надеющиеся на свое крепкое сложение: все они изволят простужать себе ноги, кушать мороженое и тому подобную дрянь, бегать, прыгать. Вот "были бы Вы умница, если б удерживались от этих невинных, но вредных, совершенно детских поступков. Или такое благоразумие невозможно, пока человек очень молод?-- Молодость человека простирается до первого расстройства его здоровья и возобновляется -- только когда оно совершенно исчезнет. Не оставайтесь же старушкою, позаботьтесь помолодеть.
Поздравляю Вас с днем Вашего ангела.
Целую Вас, милый наш дружочек.
Будьте здорова. Ваш Н. Ч.
Пишу на другом полу листке две, три строки Мише.
Поздравляю тебя с именинницею. Прошу купить 36 порций мороженого, показать ей и, уронив блюдо с ними на землю, воскликнуть: "Ах, как жаль! Это был подарок тебе от моего возлюбленного родителя!"
Благодарю тебя за извещение о том, что положение твое в Правлении Закавказской дороги прочно.
Будь здоров. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Вчера вечером я получил твою телеграмму о том, чтобы послать тебе сто рублей. Вчера уж поздно было отправить их: прием денег на почте прекратился несколькими часами раньше. Потому посылаю деньги только вот ныне.
Опасаюсь, что тебе дня два или три придется дожидаться, пока получится это мое письмо в Липецке. Но как быть?
Эти сто рублей я посылаю из тех денег, которые имел у себя дома; а те, которые положил я в банк, остаются еще не тронуты.
25 рублей Леночке я послал 1 июля; раньше, нежели ты назначала послать их. (Ты говорила, чтоб я отправил их 5 числа); мне подумалось, что, быть может, Леночка и Миша живут или гостят на даче, потому повестка может искать или ждать Леночку день и два; и, пожалуй, три; потому и рассудил послать деньги пораньше, чтоб они и при промедлении повестки не запоздали к дню именин Леночки.
У меня все идет хорошо. Я совершенно здоров. Константин Михайлович вернулся. Аветов тоже вернулся; он стал немножко бодрее. Отдав письмо, зайду к нему.
Работа у меня шла без тебя, как при тебе; ни медленнее, ни быстрее (я веду счет хода ее по страницам за каждый день; число страниц в мае, в июне оказывалось то же самое, как в марте, в апреле).
Будь здоровенькая, моя миленькая радость. Если наша с тобой племянница при тебе, то целую ее.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя миленькая Лялечка.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Я получил твою вчерашнюю телеграмму в 5 часов вечера, по закрытии почты; притом по вторникам и не бывает отправления денег или посылок (их берут, но отправляют только в следующий день, среду). Потому посылаю тебе деньги только вот уж в среду.
Я рассудил послать не 50 р., как ты телеграфировала вчера, а 100 р.; на всякий случай лучше иметь некоторый запас сверх расчета.
Здесь все делается, как ты велела.
Я совершенно здоров.
Вчера получил письмо от Леночки, адресованное на мое имя. Распечатал; действительно, оказалось, что она пишет мне; благодарит за присылку денег к ее именинам.
Третьего дня заезжал ко мне Росляков; просидел довольно долго; часа два, вероятно; он показался мне человеком скромным и неглупым; если правду говорят о нем, что он много пьет (судя по некоторой опухлости лица, это правдоподобно), то он делает так лишь по привычке, полученной в прежней бродячей жизни; и можно полагать, что он бросит эту привычку. Я, вероятно, зайду к нему (но по твоем приезде, если ты велишь).
На твои именины побывали у меня Федосья Мелькумовна с мужем, Софья Мелькумовна, Сергей Мелькумович; кухарка сварила кофе, поставила самовар, взяла сухариков; Софья Мелькумовна напоила свою компанию и меня кофе и чаем. -- Авет Иванович толковал, что он и Федосья Мелькумовна рассудили открыть магазин; торговать будет она. -- Я, нашедши случай выйти в столовую, когда уходил туда за кофе себе Сергей Мелькумович, спросил его, как он думает об этом, и, вернувшись, стал говорить в виде советов от себя то, что считает благоразумным он. Кроме того, я спросил у него, будет ли мешаться в дело Авет Иванович; он сказал, что Авет Иванович мешаться не будет; я сказал Сергею Мелькумовичу, если так, то, я полагаю, торговля пойдет хорошо (я думаю, что Ав[ет] Ив[анович] неспособен понимать торговые дела). Этого, разумеется, я не повторил Авету Ивановичу и Федосье Мелькумовне, говорил им только, что считаю Федосью Мелькумовну способной вести дело благоразумно и искусно. -- Вероятно, магазин у нее действительно пойдет хорошо, если Авет Ив[анович] будет слушаться Сергея Мелькумовича и предоставит ей делать все, как сама знает.
Целую милого дяденьку.
Целую Миночку. Благодарю ее за письмо.
Приезжали Анюта (сестра Марьи Александровны) и брат ее. Брат, быть может, стал бросать прежние плохие привычки. Анюта мне понравилась.
Целую Катеньку и ее детей (если она с ними в Саратове).
Целую руку Вареньки.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя миленькая радость.
Целую твои ручки и ножки, миленькая моя Лялечка.
Будь здоровенькая. Целую тебя еще и еще.
Целую нашу с тобой будущую сожительницу.
Целую и целую тебя. Твой Н. Ч.
Думаю, что дня через два или три получу от тебя известие, по какому адресу писать тебе на Кавказ, и что письмо, которое пошлю к тебе тогда, будет получено тобою раньше, нежели это. Потому пишу теперь лишь несколько строк.
Варвара Яковлевна, которой я очень благодарен за внимание к нашим с тобой просьбам, сообщила мне адресы трех квартир, которые видела. Две из них, по ее мнению, хороши. И по моему тоже. Одна из них на Кутуме, близ Воздвиженского моста, по той линии, которая со стороны "Аркадии". Она отдается за 30 р. в месяц (Варвара Яковлевна слышала, что отдадут ее и подешевле, рублей за 27). Она очень недурна; отделана заново. Другая гораздо лучше; отдается за 500 р. (т. е. 41 р. 67 коп. в месяц; отдадут, вероятно, и за 450 р. -- рублей за 37 в месяц). Она на той улице, которая идет с Облупинской площади мимо противоположной подъезду стороны театра; почти прямо против него. Но обе квартиры -- во 2-м этаже; лестница каждой имеет около 25 ступеней. Это тяжело для твоих ножек. -- Посмотрев эти квартиры (и третью, неудобную но приметам сырости на обоях в двух местах), я зашел к Варваре Яковлевне сказать, что подожду твоего решения.
Я совершенно здоров.
Все здесь делается, как ты велела.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя миленькая радость.
Будь здоровенькая.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Я до сих пор не отвечал на письма Ваше и Кузьмы Терентьевича, полученные мною уж очень давно. Прошу Вас и его не считать это за недостаток признательности и уважения. Напротив, причина моего промедления в ответе на Ваше и его письма состояла в желании отвечать, что я имею намерение поступать, как требует признательность.
Я с самого начала перевода Вебера имел намерение делать пополнения к нему. До сих пор я опасался делать их. Но когда вышло уж шесть томов, не возбуждавших сомнений в цели издания, то, по моему мнению, возможно стало приняться за исполнение моего плана. Делаю попытку. К переводу VII тома (конец которого отправлен вчера) я присоединяю свою статью ("О расах"). Она невелика. Я считал удобным такой путь: сделать попытку в таком размере, чтоб она не казалась важной; если первый кусок работы пройдет без неприятностей, то следующие отделы будут иметь менее незначительный размер.
Не будучи уверен, что решусь начать опыт с VII тома, я отлагал ответ на письма Ваше и Кузьмы Терентьевича до того времени, когда буду в состоянии написать, что начал исполнять свое намерение.
Очень вероятно, что если журналы захотят говорить о статье, приложенной мною к переводу VII тома, то будут называть излагаемые в ней мысли ошибочными, невежественными и т. д. Прошу Кузьму Терентьевича не смущаться этим. -- На-днях я напишу письмо ему.
Прошу Вас передать ему глубокую мою признательность.
Прошу Вас принять от меня уверение в таком же чувстве к Вам. Ваш Н. Чернышевский.
Пользуюсь случаем еще раз высказать Вам мою любовь и благодарность.
Мои дела идут хорошо благодаря Солдатенкову. Если Вы видаетесь с ним и зайдет у Вас как-нибудь разговор обо мне, то уверьте его в моей глубокой признательности.
Ольга Сократовна думает в первых числах сентября ехать полечиться у Вас. Она ездила в Петербург летом третьего года и прошлого года, но не могла тогда видеться с Вами, потому что это было в сезон Ваших каникулярных путешествий. Нынешним летом она прожила с месяц в Липецке, возвратилась оттуда с улучшившимся здоровьем; но теперь временами опять чувствует сильные страдания.
Целую Вас. Благодарю за Вашу братскую любовь.
Опять беспокою Вас просьбой о деньгах. Досадно на себя, что не умею распоряжаться ими. Получаю столько, что следовало бы значительной части их оставаться у меня в запасе; а между тем трачу их так, что принужден беспокоить Вас.
Сделайте одолжение, пришлите мне рублей 400 или 500 по адресу: Астрахань, Знаменская, дом Пуховой, Н. Г. Чернышевскому, и 50 р. в Петербург по адресу -- Редакция "Вестника Европы", Галерная 20, Александру Николаевичу Пыпину, для передачи А. Н. Чернышевскому.
Через неделю отправлю на Ваше имя страниц 280 перевода VIII тома Вебера.
С тем вместе продолжаю писать дополнения к нему, начало которых отправил Вам при переводе последнего куска VII тома. Если журналы и публика будут находить, что эти пополнения полезны, буду писать их в размере довольно большом (место для них выигрывается выбрасыванием пустословия из Вебера). Если ж окажется, что эта моя работа не нужна публике, то брошу.
Письмо к Кузьме Терентьевичу отлагаю до той поры, когда будет мне видно, нужно ли продолжать пополнения к Веберу. А пока прошу Вас передать Кузьме Терентьевичу мою бесконечную признательность за его доброту ко мне.
(Я получил "Стихотворения" Надсона; благодарю Кузьму Терентьевича за присылку их.)
С истинным уважением и совершенною преданностью имею честь быть Вашим покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.
Оленька поздравляет тебя с днем именин, а Вас, милая сестрица Юленька, поздравляет с именинником.
Я присоединяю и свои поздравления.
Дня четыре тому назад я послал в Москву просьбу отправить на твое имя для передачи моему Саше 50 р. Если эти деньги еще не дошли до тебя, то прошу, дай Саше из своих. Я рассчитываю получить деньги около 15 сентября. Тогда пошлю тебе.
Прилагаю письмо Саше.
Здесь у нас прожила недели две жена Миши. Я виделся с ней почти только за чаем и обедом, проводя все остальное время, по обыкновению, в своей комнате. Потому знакомство мое с Еленой Матвеевной осталось поверхностным. Впрочем, она показалась мне хорошей молодой женщиной, доброй, тихой и умной. От Юленьки, от тебя и ваших детей она в восхищении. Вы более близки ей, чем ее собственные родные.
Я начал писать очерк так называемой борьбы пап с императорами. Который-нибудь из двух главных отделов -- историю политической деятельности или Григория VII или Иннокентия III -- пошлю тебе для помещения в "Вестн. Евр.", если работа будет пригодна этому журналу. Но думаю, что окажется непригодною для него.
Ольге Сократовне нездоровится; потому она не делает приписки сама, а только велит мне передать вам ее поцелуи.
И я целую Вас, милая Юленька, Наташу, Верочку и племянников. Желаю вам всем здоровья.
Целую тебя; жму твою руку, мой милый. Будь здоров. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за письма. Радуюсь, что тебе приятно было на морском берегу и что ты провел там лето с пользой для себя.
Елена Матвеевна прожила у нас недели две. Она очень понравилась мне.
На-днях я заходил к Платоновым, и он заезжал ко мне (передать результаты одного из добрых дел, которые делает о"; мне нужно было узнать, чем кончились его хлопоты по этому делу). Он выказал себя в деле, которым я интересовался, человеком с очень теплой душой. Теперь он кажется мне менее унылым, чем было зимой и весной. Рыбное дело идет нынешний сезон очень хорошо. Вероятно, и его денежные обстоятельства поправляются; но они были очень запутаны, так "что здешние денежные люди не имеют уверенности в восстановлении благосостояния его.
Федосья Мелькумовна с мужем уехали в Москву. Муж (Канжинский) -- музыкант, как ты, вероятно, помнишь. Он рассчитывает найти в Москве хорошую службу в каком-нибудь оркестре.
Твоей маменьке нездоровится. Она целует тебя.
Целую и я. Будь здоров, мой милый. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Прошу извинить -- пришлите несколько денег если не посланы. -- Чернышевский.
Благодарю Вас за доброе расположение, с каким Вы исполнили мою просьбу о присылке денег. Это стыд моему рассудку, что я беспокою Вас такими просьбами, между тем как получаю столько денег, что следовало бы довольно большому количеству их оставаться у меня в запасе.
Снова прошу извинить то, что я сделал беспокойство Вам.
Я сегодня получил посланные Вами от 9 сентября тысячу четыреста пятьдесят рублей (1450 р.) и квитанцию об отправлении 50 р. моему сыну.
С глубокой благодарностью имею честь быть Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
Благодарю тебя за твои письма. Рад, что ты провел лето хорошо. Не осуждай меня много за то, что редко пишу тебе. Не имею досуга, мой милый.
Твоя мамаша иногда бывает здорова; но чуть погода становится плоха, расстроенное здоровье твоей мамаши ослабевает.
Мы перешли на новую квартиру. Она много меньше, но гораздо лучше прежней. Цена та же. Наш адрес теперь:
У Знаменья, дом Пухова.
На-днях зайду к Платоновым. Рыбное дело в нынешнем году идет очень хорошо. Потому можно надеяться, что Виктор Яковлевич выйдет из затруднительного положения.
Не помню, писал ли я тебе, что Федосья Мелькумовна с мужем уехали в Москву. Младший из ее братьев, Егор Мелькумович, живущий в Казани, дал им возможность устроить свои дела сносным образом. Он ведет довольно большие обороты (по торговле азиатской обувью) и поручил Федосье Мелькумовне быть его комиссионершей в Москве. Она женщина умная; если муж не будет портить дела своей бестолковостью (он довольно бестолков), то она будет кормиться и кормить его. -- Сам Егор Мелькумович скоро приедет сюда, жениться. Здесь есть два купца, Франгуловы. Одного из них я знаю. Он человек богатый. Другого я не знаю; но, кажется, и он имеет довольно большое состояние. Его дочь и Егор Мелькумович были дружны до отъезда Е. М-ча в Казань. Она была тогда ребенок, но сохранила такое теплое воспоминание о приятеле своего детства, что на вопрос его матери, приймет ли она его предложение, отвечала: "принимаю". Кажется, у ее отца нет других детей. Если так, то она довольно богатая невеста. Впрочем, Егор Мелькумович, прося мать передать ей его предложение, писал, что вопросом о приданом он не интересуется: он сам имеет достаточно для безбедной семейной жизни. Он очень энергический и дельный человек. Удивительно, что успел он сделать в свой прошлый приезд сюда: убедил всех купцов, торгующих азиатской обувью, соединиться в компанию на паях; я не думал, что согласие между ними удержится; но вот прошло уж около года -- и оно держится; на-днях я имел случай говорить с тем из членов компании, который был наименее расположен принять совет Егора М-ча; он на мои вопросы о его делах отвечал, что увидел справедливость расчетов Е. М-вича и будет усердно поддерживать ведение торговли на основании, какое имеет она теперь.
Я здоров. -- Твоя мамаша целует тебя.
Пиши мне, мой милый.
Будь здоров. Целую тебя.
Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за хлопоты обо мне и моем Саше. Посылаю ему 100 рублей на два месяца. Прилагаю письмо для передачи ему.
На-днях я прочел в "Русских ведомостях" очень лестный отзыв об археологических трудах Федора Густавовича. Это порадовало меня.
Хвалю тебя за то, что ты приучил себя диктовать. При таком способе работы труд менее утомляет и дело идет быстрее, так что можно или сделать больше, или дать себе больше отдыха.
Я говорил тебе, что хочу написать для "Вестника Европы" очерк борьбы Григория VII с Генрихом IV или политической деятельности Иннокентия III. Темы подобного рода слишком сухи для журнала; потому я не буду иметь ни малейшего порицания "Вестнику Европы", если он найдет, что статья не годится для него. Но статей, менее безжизненных, я не буду писать в настоящее время. -- Книг для моих статей вовсе не нужно. Это будут обзоры крупных общеизвестных фактов. -- Когда я напишу хоть первую из них, не знаю; вот уж месяца четыре приходится отлагать работу с недели на неделю, по недосугу.
Оленька целует Юленьку и ваших детей.
Я тоже целую их.
Будь здоров, мой милый друг. Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Наш новый адрес:
У Знаменья, дом Пухова. Напишешь, когда будет у тебя досуг. Частых писем нам с тобой некогда писать друг к другу.
Вчера я получил Ваше письмо от 20 сентября и посылку, о которой Вы говорите в нем, то есть 10 экземпляров перевода VII т. Вебера и 12-й том "Всеобщей истории" Вебера.
Благодарю Кузьму Терентьевича и Вас за нее.
Я хотел бы кончить перевод VIII тома Вебера к 10 ноября. Но очень вероятно, что запоздаю несколькими днями против этого расчета. А если даже и не запоздаю, то все-таки истрачу присланные Вами деньги раньше, нежели кончится печатание этого тома. Думаю, что буду беспокоить Вас обыкновенной моею просьбою о преждевременной присылке мне денег. -- Кажется, Вы получили в начале настоящего месяца, кроме моей просьбы о деньгах, еще одно письмо такого же содержания. Это было вмешательство, сделанное без моего ведома и очень раздосадовавшее меня. Но виноват в нем все-таки я. Прошу Вашего прощения за нелепое чужое вмешательство, которого не было бы сделано, если б я не тратил денег безрасчетно и безрассудно.
С истинным уважением имею честь быть
Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
Прошу извинения за мое продолжительное молчание. Оно может казаться непростительным невежеством. Но, вероятно, Вы не найдете надобным читать оправдание ему.
Вот лишь теперь стало мне казаться, что я могу просить Вашего извинения. Но и теперь я еще не имею уверенности, что не должен считать мое письмо к Вам дурным поступком относительно Вас.
Увидим.
И перейдем от излишних слов к делу: до сих пор мне было недосуг писать что-нибудь для журналов. Теперь я начал писать. Предметом первой моей работы я взял вопрос о том, как велико было влияние пап на ход событий в период, обыкновенно называемый временем всякого могущества их. Я разделю эту работу на две статьи. В одной главным содержанием будет политическая деятельность Григория VII, в другой -- политическая деятельность Иннокентия III. Обе статьи не велики.
Первую из них я пошлю Вам.
Предмет их -- слишком сух для журнала. Но в настоящее время не хочу писать статей, менее безжизненных.
Если Вы найдете, что статья о Григории VII не пригодна для журнала по своей сухости, я не буду иметь никаких возражений против этого мнения. Я сам, как видите, расположен думать так.
Дело имеет и другую сторону, тоже несообразную с интересом журнала.
Потрудитесь просмотреть этюд о расах, помещенный в виде предисловия к переводу VII тома "Всеобщей истории" Вебера. Все в этом этюде сводится к чему?-- "Нет никаких удобоуловимых нашему наблюдению различий в умственной и нравственной организации черной, желтой и белой рас. Всякое объяснение какого бы то ни было исторического факта особенностями умственной или нравственной организации рас -- дикая фантазия, отвергаемая наукой. Эти объяснения теперь в моде, но они -- продукт невежества".
Удобны ли для журнала статьи в таком роде? Они сами должны казаться огромному большинству специалистов и публики продуктом наглого невежества.
Понятно, не во всем же я расхожусь с мнениями, принимаемыми ныне большинством историков. Разумеется, в этих мнениях я нахожу гораздо больше правильных, чем неправильных решений важных исторических вопросов. Но о том, в чем я согласен с господствующими у историков мыслями, я не имею времени писать: мне уж почти шестьдесят лет, и не очень много лет остается мне жить.
И само собою разумеется, не русская литература -- арена для переработки понятий об истории человечества. Но на каком же языке, кроме русского, могу я писать?-- Я легко пишу и на немецком, французском, английском языках; но на каждом us них с десятком грамматических и лексикографических ошибок в каждой строке. Кто здесь мог бы исправить мою ломаную иностранную речь о предметах вроде вопроса о расах, или о борьбе Григория VII с Генрихом IV, или об отношениях Симона Монфора к Иннокентию III?
Возвращаюсь к этюду, который прошу Вас просмотреть, чтобы видеть характер моих понятий об истории человечества. Вы найдете там много опечаток, а в некоторых местах грамматические неправильности или даже просто бессмыслицы.
Прошу Вас не винить в этом ни издателя, ни корректора. Виноват лишь я. Я делаю в рукописи много поправок: часто выходит, что трудно разобрать, куда следует вставить слово, приписанное сверху, снизу или на поле; иной раз, делая поправки, я забываю вычеркнуть выражение, заменяемое поправкой, и притом почерк у меня плохой, неразборчивый. Такую рукопись набирать и корректировать без ошибок -- дело невозможное.
Утомил я Вас длиннотой письма. Пора кончить. Благодарю лично Вас. Кроме того, прошу передать мою глубокую благодарность редакции "Русской мысли" и редакции "Русских ведомостей".
Из того, что я упомянул о своих шестидесяти годах, не делайте заключения, что мое здоровье ослабело. Нет, это еще не началось. Будьте здоров. Жму Вашу руку. Искренно уважающий Вас Н. Чернышевский.
P. S. Мой адрес: Астрахань, у Знаменья, дом Пухова.
С твоей похвалой мне за любезность мою к Елене Матвеевне не могу согласиться. Я держал себя относительно Елены Матвеевны вовсе не так, как следовало бы; несколько раз огорчал ее дурацкими своими рассуждениями, совершенно неосновательными, и вообще был с нею холоден, между тем как должен был бы ласкать ее. Прошу у тебя и у нее извинения за мою дурацкую неловкость.
Перевода Вебера у меня нет ни одного тома, кроме полученного на днях VI 1-го. Твоя мамаша хочет написать Миночке, чтоб она прислала находящийся у нее экземпляр; если она пришлет, он будет переслан тебе; если не пришлет, то я месяца через два получу экземпляр, отданный мною одному почтенному человеку, взявшемуся составить указатель; он хотел кончить эту работу в октябре; без сомнения, запоздает; но в ноябре, вероятно, кончит; тогда экземпляр будет свободен.
Целую Вас, милая Елена Матвеевна. Я держал себя с Вами дурацки. Увидимся в другой раз, то, быть может, буду держать себя менее глупо.
Будьте оба здоровы.
Жму твою руку, мой милый. Целую тебя. Твой Н. Ч.
1085
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
3 июня 1887.
Милый Миша,
1086
И. И. БАРЫШЕВУ
3 июня [1887].
Милостивейший государь, Иван Ильич,
Вашим покорнейшим слугою.
Искренно благодарный Вам Н. Чернышевский.
Вашим покорнейшим слугою Н. Чернышевский.
1087
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Воскресенье, 7 июня 1887.
Миленький мой дружочек Оленька,
1088
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Среда, 10 июня 1887.
Миленький мой дружочек Оленька,
I класс
II класс
1 р. 28 к.
95 к.
26 " 93 "
20 р. 20 "
24 " 45 "
18 " 31 "
52 р. 66 к.
39 р. 46 к.
Обратный путь:
51 р. 38 к.
38 р. 51 к.
21 " 19 "
15 " 89 "
72 р. 57 к.
54 р. 40 к.
1089
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Суббота 13 июня [1887].
Миленький мой дружочек Оленька,
1090
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Среда. 17 июня 1887.
Милый мой дружочек Оленька,
1091
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Суббота, 20 июня [1887].
Милый мой дружочек Оленька,
1092
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Понедельник, 22 июня 1887.
Миленький мой дружочек Оленька,
1093
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Понедельник, 22 июня 1887.
Милый мой дружочек Оленька,
1094
А. Н. ПЫПИНУ
1 июля 1887.
Милый друг Сашенька,
1095
Е. М. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
1 июля 1887.
Милая Елена Матвеевна,
1096
M. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
1 июля 1887.
Милый Миша,
1097
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Воскресенье. 5 июля 1887.
Миленький мой дружочек Оленька,
1098
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Среда. 15 июля 1887.
Миленький мой дружочек Оленька,
1099
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Четверг 25 июля 1887.
Миленький мой дружочек Оленька,
1100
И. И. БАРЫШЕВУ
26 июля 1887.
Милостивый государь, Иван Ильич,
1101
П. И. БОКОВУ
14 августа 1887.
Добрый друг,
[Без подписи.]
1102
И. И. БАРЫШЕВУ
24 августа 1887.
Милостивейший государь, Иван Ильич,
1103
А. Н. и Ю. П. ПЫПИНЫМ
29 августа 1887.
Милый Сашенька,
1104
А. Н. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
29 августа 1887.
Милый друг Саша,
1105
И. И. БАРЫШЕВУ
Астрахань. 8 сентября 1887.
[Телеграмма.]
1106
И. И. БАРЫШЕВУ
14 сентября 1887
Милостивейший государь, Иван Ильич,
1107
A. H. ЧЕРНЫШЕВСКОМУ
26 сентября 1887.
Милый друг Саша,
1108
А. Н. ПЫПИНУ
26 сентября 1887.
Милый Сашенька,
1109
И. И. БАРЫШЕВУ
27 сентября 1887.
Милостивейший государь, Иван Ильич,
1110
В. А. ГОЛЬЦЕВУ
27 сентября 1887
Милостивейший государь, Виктор Александрович!
1111
М. Н. и Е. М. ЧЕРНЫШЕВСКИМ
28 сентября 1887.
Милый друг Миша,