Письма 1877-1889 годов
младшая) хотят ехать к брату в понедельник или вторник. Я написал об этом телеграмму от имени средней сестры и отнес, по их просьбе, на телеграф. Советовал средней сестре жить в Москве, сколько позволят ей здешние денежные дела; советовал младшей оставаться в Москве по отъезде средней; говорил, что приятной знакомой для них будет Федосья Мелькумовна. Спрошу у Софьи Мелькумовны ее адрес и отдам им. Они хотят, чтоб я написал Сергею Степановичу; письмо мое хотят взять с собою; разумеется, я сказал, что с удовольствием напишу.
Вчера я получил письмо от Сашеньки. Благодарю его за исполнение моей просьбы о присылке материалов для биографии Добролюбова. Дня через два, три, получу их с почты, напишу ему.
Целую Леночку и Мишу
Целую всех родных.
Будь здоровенькая, моя милая голубочка. Обо мне не беспокойся. Я говорю по чистой правде, что совершенно здоров и что все здесь у меня идет хорошо.
Крепко обнимаю тебя, моя красавица Лялечка, целую твои глазки, целую и целую тебя. Будь здоровенькая. Целую твои ручки и ножки. Твой И. Ч.
P. S. Вчера же получил от Вареньки письмо о ее племяннике Аркаше. Прилагаю его. Поблагодарю ее за заботы обо мне, скажу, что хлопотать о приискании писца для меня в Саратове не нужно, найду здесь, когда понадобится, и что рад поступлению Аркаши в аптеку.
Целую и целую тебя, моя миленькая радость Лялечка
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Каково-то поживаешь ты? Мишей и Леночкой ты, без сомнения, довольна; и Сашенькой, Юлией Петровной, Верочкой тоже, я надеюсь.
Я получил еще письмо от Вареньки. Прилагаю его и присланный при нем образец почерка юноши, желающего ехать ко мне.
Мое решение зависит, разумеется, от того, как решишь ты.
Юноша, о котором) пишет Варенька, -- один из сыновей Ивана Николаевича и Натальи Ниюитишны. Ты, вероятно, знаешь его. Помнится, ты говорила об одном "из сыновей Ив. Н-вича, что он много пьет или сильно дурачится иным способом. Это, вероятно, не тот, о котором пишет Варенька. Этот, вероятно, скромный юноша. Но нравится ль он тебе? В этом главное дело.
Я приведу тебе весь мой ответ Вареньке.
"Ты так заботишься об удовлетворении моих просьб, что не знаю, как и благодарить тебя. -- Я очень рад, что Аркаша Матвеев нашел себе место в аптеке; это порядочная карьера. -- Виноградов имеет хороший почерк и знает грамматику; потому годится для меня. Надобно ли мне будет вызвать его сюда, я теперь еще не умею решить; увижу недели через две, тогда напишу тебе. Никаких других кандидатов в помощники мне не ищи".
Дальше обыкновенные мои приветствия дяденьке, Кате, Вареньке.
Я написал, что решу сам; о том, что спрашиваю твоего решения, я не захотел упомянуть; это потому, что ты, может быть, решишь не вызывать Петра Виноградова; в таком случае отказ будет от меня, а не от тебя. А если ты найдешь, что должно вызвать Петра В[иногра]дова, то я напишу Вареньке, что советовался с тобой и вызываю его по твоему совету.
Скромный ли он и трудолюбивый ли? И вообще удобно ли было бы, по твоему мнению, вызвать его?
Я прибавил в ответе Вареньке, чтоб она не искала других кандидатов; это потому, что юношей, могущих хорошо писать под диктовку, много и здесь. Если не попадались они мне в прежние случаи надобности, то лишь потому, что я не искал, как следовало. Их много, юношей, пишущих хорошо и нуждающихся в работе.
Третьего дня заехал ко мне Ададуров, занимающий важную должность по управлению Грязе-Царицынскою дорогой. Он был здесь для того, чтобы сделать опыт найма персиян для нагрузки и разгрузки товаров на железной дороге. Кончил дело в тот же день и вечером уехал. Ко мне он заехал лишь для того, чтобы познакомиться; разумеется, это мило с его стороны; потому я рассудил, что должен в отплату за его любезность пойти на пароход, чтобы проводить его. Он был с дочкой, семилетней девочкой. Оказалось, что у нас еще остается кофе, я предложил им; они пили. -- Когда я пришел на пароход, Михаилу Евграфовичу (так зовут этого Ададурова) надо было разыскивать по пристани нанятых им персиян, толковать с агентом о их отправлении и т. д. Это было в порте; ему надобно было ходить по всему длинному берегу этой пристани; не таскать же было девочку с собой; мы решили, что она останется на пароходе, и я буду стеречь ее. Раза три она приходила в тревогу за судьбу невозвращаю щегося отца; но общими усилиями наших соображений мы с ней успокаивались, и надежды наши оправдались: отец ее возвратился жив, цел и здоров.
Целую Мишу, Леночку и всех наших. -- Я совершенно здоров. Все у меня здесь идет хорошо. Будь здоровенькая, моя миленькая красавица Лялечка. Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Я получил посланные мне Вами от 16 июля сто рублей (100 р.); жена уведомила меня о получении денег, посланных Вами ей несколькими днями раньше того в Липецк. Душевно благодарю Вас за исполнение моих и ее просьб.
С нынешней почтой я отправил на Ваше имя окончание перевода X тома "Истории" Вебера и начало моего предисловия.
(Предисловия послано только два первые листка; разумеется, лишь для того, чтобы типография видела, что я не замедлю присылкою всего остального.)
Кончить предисловие и отправить его и оглавление тома предполагаю в следующую субботу, 30 июля.
Прошу Вас, Иван Ильич, исполнить Ваше обещание и написать мне о Вас самом, как я выражал Вам, поверьте, искреннее желание этого.
С глубокой признательностью Вам за Ваше доброе расположение
Я получил первое твое письмо из Петербурга. Хорошо, что ты здорова и нашла детей здоровыми. Я очень доволен ими за то, что они обрадовались твоему приезду. Для меня будет очень приятно, если Миша при поездке в Батум и Баку найдет возможность навестить меня. В случае его приезда я предложу ему устроиться в гостях у нас так, как ты пишешь мне, и скажу, чтобы обедом и вообще едой он распоряжался по своему вкусу. Теперь, когда он оказался дельным человеком, я стал доволен им и кроме приятного он не услышит от меня ничего. Поручения, которые дает ему правление железной дороги, доказывают, что он считается полезным и надежным человеком. Я думаю, что будущность его и Леночки теперь обеспечена. -- Вместе с письмом от тебя пришло письмо от него, написанное в тот же день, но несколькими часами раньше. Он говорит, что, может быть, заедет сюда в первых числах августа, что ты чувствуешь себя, как ему и Леночке показалось, довольно хорошо и что твой приезд был очень приятным сюрпризом для них.
Числа десятого, когда у меня стали подходить к концу деньги, я попросил, чтобы мне прислали сто рублей. Больше я не попросил, потому что хозяйке при ее отъезде было сказано мною, что в июле я не дам денег вперед; мне показалось, что она была даже довольна этой отсрочкой платежа, не надеясь на целость денег, попадающих в руки сына или мужа. Когда муж ее приехал, хотел сказать ему, что отдам деньги 18 числа вперед за месяц; но передумал, рассудив, что это могло бы не понравиться хозяйке.
Деньги Саше на июль и август были посланы по моей просьбе из Москвы и получены моим братом Сашенькою в конце июня; впрочем, вероятно, ты уж знаешь это, повидавшись с родными. Хорошо ли показалось тебе здоровье Юлии Петровны? Напиши и о сестрах, и о Сереже, о Виктории Ивановне, если увидишь их.
Я перенес в свою комнату качалку и временным образом обделал ее сам: подвязал сложенное в несколько раз оберточное, очень крепкое полотно -- и вышло сиденье; положил на полотно один из маленьких ковриков, положенных тобою за ненадобностью на сундук с бельем, -- и сиденье стало элегантное, так что качалка могла бы с честью для себя и меня фигурировать на промышленной выставке. Большую часть того времени, которое проводил я в лежанье на кровати, провожу я теперь в сиденье на произведении моего искусства. Конторку, купленную тобою, я тоже перенес, наконец, в мою комнату; она оказалась удобною для письма мне.
Если Леночка и Миша еще не уехали, то целую их; и поздравляю Леночку вперед со- славою хорошей певицы, а Мишу с честью быть супругом -- если не примадонны, то хоть секунда-донны. А в самом деле хорошо, что она имеет недурной голос и любит пение. Это у нее, вероятно, наследственное от меня по душевному родству, -- или ты сохраняешь ошибочное мнение, что мой голос и вокальное искусство не вполне хороши?
Я совершенно здоров. Все у меня идет прекрасно
Целую Мишу и Леночку.
Крепко обнимаю тебя, моя миленькая красавица Лялечка, и целую тысячи, тысячи раз. Будь здоровенькая. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Каково-то поживаешь ты?
Через час после того, как отдал я на почту мое прежнее письмо к тебе, влетела в нашу квартиру Марья Александровна и вошла вслед за нею Ольга Александровна (кажется, так зовут старшую сестру?), -- Приехали гостьи -- то -- как быть -- надобно примириться с фактом. Впрочем что ж, никакой беды, кроме некоторой скуки, нет мне от него, рассудил я, и последующее препровождение времени оправдало эту мою успокоительную мысль. Кухарка рассудила, что можно прикупить копеек на 20 мяса, и приготовила угощение. Гостьи пообедали со мною, отправились к каким-то своим знакомым; возвратившись вечером, объявили, что завтра утром хотят побывать на Больших Исадах, и наша кухарка будет руководить их в этой экскурсии, что поэтому они будут ночевать у нас. Я рассудил, что мне будет от этого убыток в 10 коп. на покупку булок к утреннему чаю гостьям; мужественно примирился с неотвратимым ущербом (он вышел, впрочем, больше предположенного мною: булок понадобилось на 15 коп.). Наши гостьи улеглись в зале на диванах. Когда я проснулся, они уж давно отправились на Исады. Я пил чай без тих. Возвратившись <и напившись чаю, они отправились на дачу к Виддиновым, обедали там, возвратились поздно вечером, так что уж пора было им отправляться на пароход, забрали купленные "а Исадах фрукты и отправились. Через четверть часа пошел я на пароход, показать своим провожанием, что был рад их приезду (и еще более рад их отъезду?-- нет, об этом я умолчал перед ними). Посидел четверть часа с ними на пароходе и пошел домой.
Они привезли в подарок тебе сливочного масла и малинового варенья. Масло надобно будет съесть мне, чтоб оно не пропало, испортившись. Варенье поставлено на погреб, ждать тебя. -- Я рассудил, что должен за подарок отплатить подарком; проходя мимо фруктовых лавок, увидел, что уж появился виноград; я взял его на 90 коп.; это вышло 14 фунтов, когда я попросил взвесить.
Марья Александровна показалась мне менее хилою, чем какой была в прошлый приезд. Ольга Алекс-вна показалась здоровой. -- Их привозил и отвез, разумеется, Рынкевич. Они усердно кланяются тебе, наговорили много, много о своей благодарности тебе. Рынкевич просил передать тебе его глубокое уважение.
Миша прислал мне 8-й том Вебера, -- последний из тех, указатель для которых составляли он и Леночка. Итак, эта работа вчерне кончена у них. Надеюсь, она будет хороша, Благодарю их за нее.
Вместе с Вебером присланы Мишей материалы для биографии Добролюбова. Миша хорошо сделал, что взял на себя отправление их. Благодарю его за это. Пишу и его дяде Александру Николаевичу благодарность за передачу этих писем и бумаг мне.
Я совершенно здоров. Все у меня здесь идет хорошо.
Целую Леночку и Мишу.
Будь здоровенькая, моя миленькая красавица Лялечка. Крепко обнимаю и тысячи и тысячи раз целую тебя. Будь здоровенькая. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Благодарю тебя за присылку писем родных и друзей Добролюбова и бумаг его. Получив их третьего дня, я к нынешнему утру уж просмотрел все их и принялся за обработку находящихся в них сведений.
Я сделал тебе лишнее беспокойство слишком эмфатической просьбой о скорейшей присылке их; разумеется, и без того ты прислал бы скоро; потому торопить тебя было напрасно. Прошу, прости меня за то, что для ускорения присылки двумя, тремя днями я нерассудительно ввел тебя в надобность потратить много времени на поездки с дачи в город собственно для исполнения моей просьбы.
Извини также и то, что я перепутал твои слова о серии биографий с именем Гольцева, который, как по твоему письму увидел я, не участвует в этом предприятии.
Постараюсь теперь распутать мою ошибку, поставившую тебя в неприятное положение. Ты отвечал издателям серии биографий, что я взялся написать для их издания биографию Д-ва. Ты имел полное право отвечать им так; я обязан сдержать обещание, которое ты дал на основании моих слов тебе. Я и не думал изменять обещанию, данному тобою--то есть мною через тебя; я не думал не признавать его своим обещанием и оставался (как остаюсь) намерен исполнить его. -- Разумеется, я не умею припомнить, какими именно выражениями в письме от 16 июля произвел я путаницу, за неприятность которой для тебя прошу у тебя извинения. Потому вновь изложу тогдашние мои соображения, предуведомляя тебя, что если перемены, которые делаю теперь в них, покажутся тебе не удовлетворяющими надобностям дела, то я принимаю к исполнению переделку в моем плане, какую найдешь ты нужной и передашь мне.
Я полагал, что требуется книжка объемом от 10 до 12 печати, листов в малую осьмушку, то есть листов в 7 или 8 журнального формата. Это не могло быть не чем иным, как извлечением из работы гораздо большего размера. Если предполагается издавать такие книжки о других русских писателях, напр. о Белинском или Пушкине, то возможность порядочных, не пустословных биографий их в таком размере основывается на существовании их биографий, написанных в гораздо больших размерах. Притом количество черновой работы для составления биографии в маленьком) размере почти такое же, какое нужно для полного изложения результатов разборки материалов. А я не мог бы употребить много времени для работы, которая была бы почти или совершенно безденежной, какою была бы маленькая книжка. -- Потому я хотел сделать так: печатать полное изложение биографических материалов отдел за отделом в "Русской мысли", а когда все отделы были бы готовы к составлению извлечения из них, то и составить маленькую биографию (половина ее была бы извлечением из отделов большой биографии, уж напечатанных в "Р. мысли", а другая из отделов, которые оставались бы ожидающими более или менее долгое время обработки для печати по своей сравнительной неполноте в цельном своем плане; для извлечения они были бы достаточно полны, но для полной биографии в них недоставало бы некоторых подробностей, и они лежали б у меня в ожидании результатов моих справок о подробностях).
Так я думал сделать. Но свиданье с Вуколом Михайловичем обнаружило для меня ту странность в понятиях Гольцева, которая казалась мне совершенно неуместной в голове русского журналиста. Ты в письме от 21 июня говоришь:
"Твои заключения о невозможности работать в "Русской мысли" кажутся мне преувеличенными. Если ты не касаешься текущих вопросов и желаешь писать только вещи чисто научные, то что же может мешать журналу помещать их? Едва ли какое издание может да и едва ли должно ставить себе долгом" ("такую" -- об этом "такую" после; ставить себе долгом) "крайнюю исключительность" ("какую" и т. д., об этом после; исключительность) "и особливо у нас-то".
Эти твои мысли, по-моему, правильны; сколько я видел неглупых редакторов, начиная хоть бы даже с Краевского, не считавшегося человеком гениального ума, все держались таких понятий, какие излагаешь ты в переписанных мною твоих строках; я полагал, что и Гольцев держится их (как держится, например, Стасюлевич, хотя его и называют, по всей справедливости, человеком очень узких понятий, педантичным, тяжелым). Потому я был несколько удивлен, узкав при свиданье с Вуколом Михеичем, что Гольцев имеет совершенно иные понятия. Если б я узнал это только из слов В. М-ча, я не поверил бы тому, что слышу от него; подумал бы: "правда, он человек образованный и очень неглупый, но все-таки не особенно глубоко проник в сокровищницу учености, потому, вероятно, не понял рассуждений Гольцева и переврал". Но -- какое тут "не понял и переврал"!-- он привез мне письмо Гольцева. Если любопытно тебе, я перешлю это письмо. Простяк этот Гольцев милейший, но чрезмерно наивный простяк! Впрочем, сам же я и виноват в "заблуждениях его ума" (как говорилось о подобных наивностях в старину); это смешная история: я сбил его с толку предыдущим моим любезным письмом. Прочитав его письмо, я посмеялся, сказал В. M -чу, что отвечать письменно Гольцеву не хочу, потому что написал бы резко, огорчил бы его, а лучше пусть В. М-вич на словах передаст ему мой ответ -- и я -изложил В. М-у для изустной передачи Гольцеву те самые мысли, которые нашел потом в твоем письме и переписал здесь. Возвращаюсь к этим мыслям.
"Едва ли какое издание... должно ставить себе долгом такую крайнюю исключительность, какую ты предполагаешь" (в редакции "Р. мысли").
Я и не предполагал; но Гольцев потрудился объяснить мне, что я ошибался, не предполагая ее в нем. Забавный простяк он, милый.
Итак, свиданье с В. Мих-чем заставило меня принять к сведению, что едва ли могут быть отправляемы мною в "Р. мысль" какие-нибудь статьи.
Несколько раньше того я спросил у Солдатенкова, согласится ль он напечатать письма Д-ва в извлечении и с прибавкой пояснительных замечаний. Он отвечал, что согласен. Это было бы не то, что предполагал я писать для "Р. мысли"; в нее хотел я посылать свой рассказ с выписками из писем Д-ва; выписки составляли бы лишь третью или четвертую долю статей, и в них вошла бы лишь одна десятая всего объема писем Добролюбова; а в издании Солд-ва "были бы письма Д-ва в цельном виде или в сокращении, с отметками о содержании выпущенных мест, с перечислением всех тех мелких записочек, в которых нет никакого содержания, кроме родственных или дружеских приветствий и пожеланий.
Теперь, когда я отбросил мысль о печатании биографии отдел за отделом в виде журнальных статей, я соединяю в одну книгу и мой биографический рассказ и издание текста писем. Те письма и части писем, которые не будут вставлены в мой рассказ, будут напечатаны в приложениях; там. же будет полное перечисление тех записочек, которые вовсе не имеют содержания, сколько-нибудь интересного для публики (это будет опись бумаг, предназначенная для пособия трудам будущего биографа и для облегчения справок библиографам, которые стали бы издавать, например, письма Гончарова или переписку князей и княгинь Трубецких и т. п.).
Все это и все другое, что вздумалось бы мне напечатать, согласен издать Солдатенков. Но, разумеется, он вовсе не нуждается издавать это ли, другое ли что-нибудь, придумываемое мною. Он хочет только оказывать денежную помощь мне с убытком для себя. И чем меньше для меня надобности в его помощи, тем лучше для него. Правда, он очень богат; но все-таки тысячи и тысячи и опять тысячи рублей -- не совсем легкий налог на доходы богача, хотя бы и одного из первых в Москве (у него считают более 500 000 дохода; цифра, вероятно, преувеличенная молвой).
Потому, если твои приятели не обременяются взять на себя издание, которое готов взять на себя Солд-в, то для меня тем приятнее.
Объем издания не могу я определить. Думаю, это будет два тома, каждый с книжку "Вестн. Евр.", но, пожалуй, выйдет и больше.
Распорядись же по соглашению с твоими приятелями, как хочешь.
Без постоянного получения денег не могу я обходиться, это понятно; в запасе у меня нет их; приготовить издание биографии -- это потребует три месяца, а вероятно, больше; если делать урывками от работы над переводом Вебера, затянется пропорционально этим урывкам перевод, и результат тот же самый -- недостача денег. Но деньги -- вопрос второстепенный, потому что Солдатенков, вероятно, не откажется дать мне несколько денег вперед. Гораздо важнее то, что Солд-ков не ставит мне никаких условий ни о размере, ни о содержании посылаемого мною для издания ему. И ты поймешь, что, при всем моем уважении к Гольцеву ли, к Момсеиу ли, к издателю ли Times'a, или Daily News, или к Брокгаузу, или к кому бы то ни было, я не намерен ставить кого бы то ни было из этих почтенных людей судьями того, как и в каком объеме писать мне. Пусть твои приятели положатся на мои собственные соображения; иначе им нельзя будет иметь дела со мною.
Я полагаю, они откажутся иметь дело со мною. Если тебе это было бы неприятно, то из уважения к тебе (уважение к тебе -- совсем иное дело, дело личного доверия и личной любви) предоставляю тебе условиться с ними о чем угодно и как угодно тебе. Я исполняю твой договор, как заключенный мною самим.
Хотел ныне же написать Суворину о Брокгаузе; но не успел. Напишу в понедельник или среду. Целую Юленьку и ваших птенцов. Целую тебя. Твой Н. Ч.
P. S. Кажется, последние строки вышли недостаточно ясны; повторю яснее: хотят твои приятели, пусть издают биографию; не хотят, то сделаю для них извлечение из нее, если им угодно.
Благодарю тебя за письмо от 25 июля. Ты получила "два письма" от меня; -- какие? Те, которые были мной адресованы в правление Закавказской железной дороги? Если не те, а писанные с адресом "Английский проспект", то справься в правлении жел. дороги; были письма, адресованные мною туда, по незнанию адреса квартиры Миши.
Сын Ивана Николаевича, вызвавшийся приехать сюда, не нравится тебе, говоришь ты. Значит, это дело кончено. Ныне же посылаю Вареньке ответ, что сын Ив. Ник-ча не нужен мне, потому что у меня есть помощник. Пишу ей так:
"Молодой человек, очень нуждающийся в деньгах, занимается теперь работой у меня. Отказать ему я не могу; потому, к сожалению, должен отклонить предложение сына Ивана Ни-ча".
О твоем мнении я не упоминаю; мне не для чего впутывать твое имя в отказ этому юноше. Но, признаться, я очень рад, что ты решила отказать ему; тащить юношу сюда из родного города значило бы принимать на себя слишком много хлопот. Я не желал бы приглашать и самого хорошего юношу из другого города. Достаточно нуждающихся в работе и здесь; принимая здешнего в помощники работы, не берешь на себя ответственности за его дальнейшую карьеру; это легче. Другое дело было бы взять Аркашу Матвеева, потому что ты желала заботиться о нем; я приглашал его не потому, что нам с тобою была надобность в нем, а только потому, что ты желала заботиться о нем. Впрочем, нечего жалеть, что он нашел себе другое дело: оно со временем обеспечит ему кусок хлеба, очень хороший.
Я нимало не огорчаюсь тем, что Платонова оставила конторку за собой и отдала тебе ее только на сбережение. Моя прежняя конторка менее красива, но более удобна для работы. Я поставлю конторку Платоновой в угол и покрою ее чем-нибудь, чтоб она оставалась неприкосновенной; карандашей, находившихся в ней, я еще не начинал употреблять; останутся целы и они; я положил обратно в нее и их и фигурку рыбьей головки, найденную в ней. Все останется цело до возвращения Платоновой. -- Итак, если увидишься с Платоновой и разговор пойдет с ее стороны так, что тебе нужно будет сказать, необходима ли мне ее конторка, ты скажи, что моя прежняя удобнее для меня.
Сашеньке я написал третьего дня благодарность за присылку рукописей.
Я спрашивал тебя, имеет ли наш Саша намерение приехать сюда, и сообщил на твою оценку проект письма, которое я хотел бы отправить к нему в том случае, если он имеет это намерение. Получила ль ты это мое письмо? Оно было адресовано, вероятно, не в квартиру Миши, а в правление Закавк. дороги. Если еще не получила его, возьми там. Прошу тебя, миленькая моя голубочка, написать мне, одобряешь ли ты мой проект письма, которое я хочу послать Саше, если у него есть мысль приехать сюда.
Я совершенно здоров. Все у меня здесь идет хорошо.
Целую Леночку, Мишу и родных.
Будь здоровенькая, моя миленькая Лялечка.
Третьего дня Барышев спрашивал у меня телеграммой твой петербургский адрес. Я тотчас же телеграфировал ему его. Это было поздно вечером, так что он получил мою телеграмму, вероятно, только 30 июля утром. Получила ль ты от него деньги теперь в Петербурге? (О том, что получила в Липецке, ты писала.)
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя, моя милая Лялечка. Будь здоровенькая. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Я предполагал, что обстоятельства помешают юноше, помогающему мне в работе, продолжать это занятие. Но это опасение оказалось напрасным. Отказать ему в работе я не могу, потому что она необходима ему, а я доволен его усердием и способностью к ней. Потому должен, к сожалению, отклонить предложение сына Ивана Николаевича; место моего помощника занято и не станет свободным. Поблагодари сына Ивана Николаевича и скажи, что я не могу дать ему работы, и потому пусть он отбросит мысль ехать сюда.
Целую милого дяденьку; целую всех наших в Саратове. -- Целую твою руку, мой милый друг.
Оленька пишет из Петербурга, что все наши там здоровы. -- Целую тебя. Твой Н. Ч.
Я задумал издать русскую переделку Брокгаузова Convers.-Lexicon'a.
Но услышал, что Вы имеете такое же намерение. Правда ли? Если да, то охотно отказываюсь от моей мысли об этом предприятии, потому что Вы имеете больше удобства хорошо исполнить его, чем я, и желаю Вам полного успеха. Прошу Вас об ответе.
С истинным уважением и проч.
Вы говорите, что у Вас постоянно были мысли о больших и серьезных рассказах, но оставались не исполнены по недостатку уверенности в своих силах; что теперь у Вас есть идея бытового романа, в котором хотелось бы Вам изобразить два поколения хорошо известного Вам класса общества, но что этот план остается без исполнения все по той же причине. Мне кажется, что сомнение, удерживающее Вас от работ подобного рода, едва ли основательно. Я думаю, что Вы хорошо сделаете, если последуете совету Вашей супруги, "настаивающей" на том, чтобы Вы "отдались серьезной" литературной "работе". Изложу Вам соображения, по которым разделяю надежду Вашей супруги, что эта работа пойдет у Вас удовлетворительно.
Талант у Вас есть; та образованность, которая нужна беллетристу, есть; Вы хотите написать роман из быта, хорошо знакомого Вам; этого достаточно для удовлетворительного испытания задуманной Вами работы. Будет ли Ваш роман очень хорош, нельзя знать наперед ни Вам самим, "и самым близким Вашим знакомым; вопросы такого рода разрешаются только чтением уж написанного произведения; но то, что он будет подручен, я считаю более чем вероятными Чтобы точнее определить вероятное, по моему мнению, достоинство Вашего будущего романа, беру для сравнения рассказы Чехова, помещенные в "Северном вестнике" нынешнего года. Я читал их. Вы находите, что они достаточно хороши. Я полагаю, что ваш роман будет лучше их. У вас больше таланта, чем у Чехова, и знаний, нужных беллетристу, не меньше, чем у него, -- быть может, даже больше.
Но как же Вам равнять себя по образованности с литераторами, имеющими университетские дипломы? Эти дипломы не относятся к делу. Университет не дает образованности; в нем приобретаются только технические знания по специальным ремеслам, отличающимся от собственно так называемых ремесл лишь своею почетностью во мнении общества. Серьезное, дельное значение университет имеет лишь как совокупность технических мастерских. Сапожному ремеслу очень трудно выучиться иначе, как в сапожной мастерской, под непрерывным руководством опытного мастера. Землепашескому делу совершенно невозможно научиться иначе, как в его мастерской, составляющей передвижное собрание орудий труда, работая в поле этими орудиями под руководством опытного мастера, называемого земледельцем. Точно так же как земледелию, медицинскому ремеслу (считающемуся почетным и вследствие того называющемуся не ремеслом, а профессиею) нельзя выучиться иначе, как в передвижной мастерской этого ремесла, переносящейся из анатомического театра в разные отделения клинических больниц и производящей свои работы, по многосложности их, руками разных мастеров (как и в мастерстве изготовления карманных часов обучение человека, желающего стать хорошим мастером по всем отраслям его, производится не одним мастером, а несколькими); а химии -- хоть и возможно, но очень трудно (как и сапожному ремеслу), выучиться иным средством, чем работая в его мастерской (химической лаборатории), по указаниям мастера, опытного химика, заведующего этой мастерской в звании профессора химии.
По специальным предметам, в которых главное дело не теория, а техника, привычка глаза и ловкость рук, школьное преподавание действительно или полезно (как в медицинском деле), [или] даже необходимо. Но знания, надобные беллетристу, совершенно не таковы. Они приобретаются не слушанием школьного преподавания, а чтением книг, приятельскими разговорами о житейских делах и, главное, опытом жизни. Важнейшие из этих знаний вовсе не преподаются и не могут быть преподаваемы в школах. А те, которые преподаются в школах (например, в университетах), преподаются обыкновенно в искаженном виде, по надобностям обскурантизма. Университетское преподавание, насколько оно касается знаний, нужных беллетристу, стремится одурачить людей. Кто имеет верные понятия о жизни, приобрел их помимо школьного учения, и если слушал это учение (например, в университетских аудиториях), то наперекор ему, лживому.
Молодые люди, проходящие университетский курс, действительно имеют в деле своего человеческого (не ремесленного, как медицинское, которое не нужно беллетристу, а общего человеческого) образования важное преимущество над своими сверстниками, лишенными возможности состоять с 10 или 12 лет до 20 или 25-лепнего возраста в звании гимназистов и потом студентов. Гимназисты и студенты -- дети достаточных людей или, по счастливой случайности, нашли себе средство провести много лет без надобности употреблять большую часть своего времени на добывание денег работой: получили стипендии, имеют уроки и т. п. Итак, будучи на содержании родителей или имея сравнительно легкие средства кормить себя, они могут употреблять на свое образование гораздо больше часов дня, чем их сверстники, принужденные почти весь день работать для своего прокормления. Стало быть, в чем сущность разницы? Все сводится к преимуществу сравнительно легкой, беззаботной жизни в годы детства и юности. Но если человек, обремененный в эти годы работою для своего пропитания, более любознателен, чем заурядные гимназисты и студенты, он приобретет больше начитанности, чем они, будет образованнее их. У него меньшее количество свободного времени, чем у них, но он лучше их пользуется им; у него в году лишь 1 000 часов свободных, у них по 2 000; но он из 1 000 употребляет на свое образование 500; а они из своих 2 000 -- лишь по 300, по 200 или много меньше; сумма капитала образованности, собранного им, будет гораздо больше, чем суммы, собранные ими.
Но Вы читали книги без системы, и читали много пустых или ненужных книг, а многие, которые полезно было бы прочесть, остались не читаны Вами. Так бывает со всеми по делу приобретения образованности; систематически читаются книги лишь по тем отделам знания, которыми гимназист или студент занимается как ремеслом, для будущей своей технической практики; эти книги не дают образованности; руководства к изучению греческого языка или римского права отличаются от руководств к изучению пивоваренного искусства только числом страниц; они толще; впрочем, по некоторым отделам технологии хорошие руководства тоже очень толсты.
По делу приобретения не технической подготовки к ремеслу -- юридическому, филологическому -- или башмачному, плотничному; все равно: ремеслу, -- а человеческой образованности, каждый -- литератор ли, не литератор ли -- такой же самоучка, как Вы; стало быть, Вам нечего смущаться этим.
Перейдем к содержанию романа, писать который хотели бы, но все еще не решаетесь Вы, удерживаемые сомнением, совершенно напрасным. Это роман из купеческого быта; в частности, из быта московского купечества. В Москве я не жил, потому очень мало имел знакомых из московских купцов. Но думаю, что моск[овское] купечество не хуже саратовского, петербургского, восточно-сибирского и астраханского; вероятно, и не лучше. Я полагаю, местные разницы в купеческом сословии не более велики, чем в дворянском, чиновничьем или духовном. По крайней мере не только саратовские и астраханские, но и якутские купцы имеют очень большое сословное сходство с петербургскими, и сословные привычки их почти в одинаковой степени заслуживают сочувствия или порицания.
У массы русских купцов много пошлых и дурных привычек. Не больше ли, чем у массы великосветских людей, или чиновников, или священников и дьяконов? Я этого не думаю. Она имеет много нелепых понятий; -- да, но больше ли, чем масса какого угодно другого сословия? В сущности, не больше. Ее манеры смешны; -- да, но как и манеры всякого другого сословия. Ее язык имеет глупую вычурность;-- да, но и всякий другой сословный язык очень вычурен и глуп, в том числе и великосветский, которым восхищается и которому по мере возможности подражает масса образованного общества; и язык поселян, превозносимый многими.
Словом, я считаю несправедливостью думать о купеческом сословии хуже, чем о дворянском, чиновничьем, духовном или мужицком. Много дрянных людей между купцами, которых я близко знал или теперь знаю. Но много между ними людей умных, добрых, благородных, между всякими купцами -- и стариками и невеждами, как между молодыми и образованными много людей безукоризненно благородных. Что толковать о русских купцах, -- моим ближайшим приятелем здесь был армянин, ростовщик; не купец, как масса купцов, а ростовщик, и притом армянин; это был не только честный человек, но положительно благородный; добрый не только в родственных и приятельских делах, но и в ростовщических; он не протестовал векселей, безропотно брал по 20 копеек за рубль от должников, о которых все знали, что их банкротство -- мошенническая проделка; он винил за убыток лишь себя: "Я поступил нерассудительно; я знал, что это плут; но у него большое семейство; я пожалел, понадеялся, что, вышедши при моей помощи из затруднения, он поймет свою собственную пользу, состоящую в том, чтобы восстановить свой кредит честной расплатой со всеми, в том числе и со мною. Я ошибся; как быть, без ошибок не проживешь на свете; я могу перенести этот убыток, я не сержусь". Теперь он страдает душевною болезнью и отправлен сестрами в одну из ваших московских лечебниц. Здешние купцы все знали, что я приятель с ним; незнакомые с его родными спрашивали меня о состоянии его здоровья; надежды на его выздоровление нет; потому ни у кого нет мотива скрывать истинное мнение о нем; и что же? все имевшие денежные дела с ним превозносят его благородство -- благородство армянина-ростовщика в ростовщических делах.
Все это я говорю к тому, что обыкновенная манера наших публицистов, романистов и драматургов нападать на купечество кажется мне довольно дурной: купцы -- не злодеи и не уроды, а такие же люди, как дворяне, чиновники, священники, мужики. Можно и -- если говорящий о них любит их, желает им добра, то -- должно выставлять на вид им и всему обществу дурное в них; но тем же тоном, с теми же справедливыми оговорками, как выставляются на вид пороки "и слабости большинства людей других сословий. У Островского в какой-то из последних пьес -- в той, где дело начинается разъяснением отношений между молодой вдовой и обирающим ее мерзавцем, -- сделана попытка изобразить молодую купчиху и пожилого, очень богатого купца людьми, говорящими по-человечески, а не тем утрированным для смеха публики языком, каким говорят в прежних его пьесах честные люди купеческого сословия; этот выдуманный для смеха язык делал их уродами. Попытка бросить эту манеру уродования честных людей заслуживает одобрения в той пьесе Островского, но она исполнена слабо; у Островского была слишком сильная привычка утрировать сословные особенности купеческого языка, который на самом деле, вероятно, и в Москве не хуже саратовского или астраханского купеческого, -- конечно, своеобразного, но не более дурного, чем язык дворян, чиновников и проч.
Я не имею особенной симпатии ни к купечеству, ни к духовенству; но желаю, чтоб и о купцах начали говорить справедливо, как говорят теперь хорошие писатели (например О. Забытый, т. е., кажется, Неседомский?) о духовенстве.
Жму Вашу руку. Пишите Ваш роман; вероятно, будет недурен; я полагаю, будет лучше повестей Чехова, очень недурных; пишите, не колеблясь пустыми сомнениями в себе. Ваш Н. Ч.
Отвечаю, наконец, на Ваше прекрасное письмо о ходе Вашей жизни и о Ваших литературных работах и планах. Содержание письма -- совет Вам писать роман, идея которого занимает теперь Ваши мысли. Этот ответ написан на особых листах, потому что относится лично к Вам, а не к Вашему посредничеству между Кузьмою Терентьевичем и мною.
Я хвалился, что пришлю предисловие к X тому Вебера в субботу, 30 июля; а вот уж 8 авг., и оно еще не кончено. Я был отвлечен от него другим делом, занявшим у меня недели две времени. Лишь дня три тому назад я возвратился к работе над предисловием.
Отправлю его к Вам дня через четыре.
Благодарю Вас за добрую внимательность к просьбам моей жены. -- Не помню, уведомил ли я Вас, что получил сто рублей, посланные Вами мне в июле; я получил их тогда же.
Ответ на Ваше письмо от 25 июля был замедлен той же работой, которая отвлекала меня от предисловия к Веберу. О ней я напишу Вам после.
С истинным уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.
Я рад, что мое письмо от 29 июля показалось тебе удовлетворительно выводящим тебя из неловкого положения, в которое ты был поставлен путаницей имен и отношений между лицами в моих прежних письмах. Не помню, с достаточной ли ясностью высказал я в этом письме, что не намерен отказываться от обещания, данного тобой за меня Веселовскому и другим; ты правильно передал им мое желание служить им, чем могу. Я и желаю. -- Итак, спроси у них, если считаешь надобным, хотят ли они, чтоб я написал для них в размере других предположенных ими книжек биографию Добролюбова; хотят, то напишу, когда приготовлю к изданию материалы, по которым надобно писать ее; а если они скажут, что когда эти материалы будут напечатаны, то напишет по ним для их серии книжек биографию Добролюбова кто-нибудь из них. или их сотрудников, то уверь их, что это нимало не будет неприятно мне и что я, за себя и за издателя материалов Солдатенкова, даю им право пользоваться материалами, как им угодно, -- то есть делать выписки какой угодно им пропорции. Если это недостаточно ясно будет для них, передай мне, в каком смысле я должен пополнить обещание, даваемое мною теперь, и я напишу тебе ответ для передачи им в таких выражениях, какие ты сообщишь мне как надобные для полного освобождения тебя от неловкости перед ними.
Благодарю Максима Алексеича за материалы, посылаемые им мне через Ольгу Сократовну и Мишу. -- Думаешь ли ты, что для него не будет неудобным получить письмо от меня?-- Я несколько упорен в своих привязанностях, потому досада, например, Некрасова на Максима Алексеича нимало не изменила моего расположения к нему. Я могу любить людей, порицающих М. А-ча, но их отзывы о нем не имели влияния на мою привязанность к нему. Вероятно, он сам знал, что если я не писал ему до сих пор, то лишь по предположению, что лучше отложить переписку до времени, когда она не будет неудобна. Перечень материалов, которые привезут от него Оленька или Миша, я сообщу тебе.
Твое письмо, на которое отвечаю, я получил только вчера, 9 августа, хотя на нем ты поставил "3 августа", а на штемпеле павловского почтамта оттиснуто "4 авг[уста]".
Но сутки просрочки в доставке объясняются простой неисправностью почты.
Я написал, наконец, Суворину; не 1 или 2 августа, как хвалился тебе, а 5-го. На всякий случай переписываю для тебя это письмо с нарочно для того сделанного описка его.
Я задумал издать русскую переделку Брокгаузова Convers.-Lex'a. Но услышал, что Вы имеете такое же намерение. Правда ли? Если да, то охотно отказываюсь от моей мысли об этом предприятии, потому что Вы имеете больше удобства хорошо исполнить его, чем я, и желаю Вам полного успеха. Прошу Вас об ответе. -- С истинным уважением и т. д.
По поводу "с истинным уважением" и т. д. знай, что я не могу писать иначе, как по правилам учтивости, изложенным в "Письмовнике" Курганова. И кстати дам ответ на твой вопрос в прежнем твоем письме. Ты нашел странным мое заявление тебе (на случай личного твоего разговора с Сувориным), что я "не имею неприязни ни к нему, ни к его газете". Ты спрашиваешь: разве ж я не читал и не читаю его газету?-- Не читал и не имею желания пополнить этот пробел моих литературных впечатлений, держась того же правила, которым руководился -- Чацкий, кажется?--
Я глупостей не чтец,
А пуще образцовых.
Если ты скажешь, что в этой цитате слово "глупостей" надобно заменить словом "мерзостей", не противоречу: по отзывам честных газет и журналов я достаточно знаю милые качества газеты Суворина. Но, мой друг, я холоден к русским литературным -- и всяким текущим -- делам; потому ничто дурное в них не возбуждает во мне ровно никакого чувства. Они для меня ассирийские и вавилонские дела, и я, подобно учителю уездного училища в "Ревизоре", рассуждаю об ассириянах и вавилонянах флегматично. Есть люди похуже или повреднее Суворина с Бурениным; но и к их деяниям я равнодушен. Иное дело было бы, если б я жил в литературном кругу; я разделял бы чувства честных литераторов; но я житель того самого острова, на котором благодушествовал (некогда Робинзон Крузо с своим другом Пятницею. Я не лишен нежных приятностей дружбы; но все здешние друзья мои -- Пятницы; благодаря тому мое душевное спокойствие не возмущается никакими литературными пошлостями ли, делами ли хуже пошлостей; мы толкуем о том, хорош ли улов рыбы, выгодны ли для рыбопромышленников цены на нее; сколько привезено хлопка и фруктов из Персии; уплатит ли по своим векселям Сурабеков или Усейнов (т. е. Гусейнов),-- какое ж нам дело до пошлостей Суворина или хотя бы тех трактирщиков, половыми у которых служат Суворин и компания?
Однако, мой милый, не стоило столько писать об этой дряни. Но я полагаю, что если он станет издавать Брокгауза, то издание будет недурное; вероятно, он почтет надобным, найти дельных редакторов.
Будь здоров, мой милый.
Целую Юленьку. Благодарю ее за Оленьку, которая очень приятно провела время в Петербурге; благодарю других родных за любовь к Оленьке.
Целую Юленькиных птенцов. Желаю здоровья всем.
Целую тебя. Жму твою руку. Твой Н. Ч.
Сейчас получил я твое письмо из Москвы от 8 августа. Хорошо, что ты поправилась в здоровье. Буду очень рад увидеть Мишу; буду прооить его провести со мною побольше времени (разумеется, насколько возможно это по его служебным обязанностям). Вероятно, ему будет здесь удобно, потому что я устрою обстановку его жизни, как ты велела: пусть он спит в твоей комнате или в зале, как ему понравится, и пусть сам заказывает кухарке обед и принадлежности к чаю; я только буду давать ей деньги. Спрошу у него, какие закуски больше нравятся ему, и буду покупать, спрашивая самые хорошие. Вообще, я полагаю, что он останется доволен мною, потому что сам я стал доволен им с той поры, как убедился, что он сделался солидным человеком, трудится усердно и что он хороший муж.
Деньги хозяину за время от 18 июля до 18 августа отдам, как получу сам; теперь у меня остается только 60 рублей. Мне достанет этого на месяц; отдавать из них за квартиру я не могу, чтобы не нуждаться в деньгах на свои расходы; но лишь получу из Москвы, в тот же день отдам за квартиру.
Если ты увидишься с Иваном Ильичем по получении этого моего письма, то, вероятно, увидишь его проникнувшимся удвоенною готовностью к услугам тебе. Дело вот в чем. Приятель Солдатенкова, Грачев, разговаривая со мною о Барышеве, упомянул, что он -- писатель. Я попросил Барышева прислать мне его произведения. Он прислал книжку комических рассказов из быта московского купечества. Просмотрев ее, я нашел, что он человек неглупый и имеет талант; но рассказы -- пусты. Я написал ему, что у него есть талант и что я, интересуясь им, прошу его сообщить мне, думал ли он когда-нибудь писать серьезные вещи, большие повести, а чтобы судить о том, что такое может выйти из его таланта, прошу его о сообщении мне биографических сведений о кем. Он отвечал длинным письмом, очень умным: скромным, прямодушным. И вот, третьего дня я послал ему в ответ довольно большое письмо, в котором говорю, что, по соображению сведений, какие имею теперь лично о нем, нахожу очень вероятным, что серьезные большие рассказы (повести или романы) будут выходить у него недурными, потому советую ему писать их. -- Жаль, что это письмо не было получено им раньше твоего приезда в Москву; вероятно, оно доставило большое удовольствие ему и его жене (он женат, любит жену и говорит, что она хорошая советчица ему). Итак, теперь у нас с ним, по всей вероятности, личная дружба. -- Если увидишь его, то скажи, что работа, о которой писал я ему в неопределенных выражениях, -- биография Добролюбова, о которой я писал Солдатенкову месяца два тому назад и которую хочет Солдатенков издать. Кстати по поводу моих денежных отношений к Солдатенкову: Сашенька советует мне вести переговоры о них через Корша; это не нужно; Солд[атен]ков не такой человек, чтобы торговаться с ним; он сам всегда даст больше денег, чем следует; он ведет издательское дело не для своей выгоды, а в убыток себе, из чистого желания пользы русской публике. Притом теперь он имеет более доверия ко мне, чем! к Коршу. Всякое вмешательство -- Корша ли, другого ли кого постороннего -- в мои отношения к Солд[атенко]ву было бы вредным мне.
Будь здоровенькая, моя милая Лялечка. Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя. Я совершенно здоров. Все у меня здесь идет хорошо.
Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
P. S. Не уезжай из Москвы, не дождавшись доктора. Будь здорова. Целую и целую тебя.
Благодарю тебя за (второе из Москвы) письмо от 9 августа, полученное мною вчера.
Ты жалеешь о том, что понадобилось израсходовать на леченье и поездки больше денег, чем ты предполагала. Это сожаление напрасное. У всех и всегда бывает так, что в поездках оказывается необходимым расходовать больше денег, нежели рассчитывалось вперед. Притом, у нас с тобою, не только во всем другом, но и в денежных делах существеннейшую важность имеет вопрос о твоем здоровье. От состояния твоего здоровья зависит то, сколько можем мы получать. Когда оно хорошо, то я могу заниматься работой более выгодной и с тем вместе более легкой, чем машинальный труд перевода книг. Я надеюсь, что в это лето ты хоть немножко запаслась силой перенести без прежних страданий зимнюю стужу. А когда так, то расходы твои на леченье и поездки покроются с излишком увеличением дохода.
Теперь, признаться сказать, меня смущает мысль, что, стосковавшись в Москве, ты не дождешься приезда врача, уедешь, не получив того способа улучшить свое здоровье, которое обещался доставить тебе этот врач. Прошу тебя, не сделай так. Если слишком стоскуешься в Москве ждать врача, дай себе развлечение какой-нибудь маленькой поездкой по окрестностям Москвы или возвратись на несколько дней в Петербург, но непременно доведи до конца дело лечения, для, которого приехала ты в Москву. Пожалуйста, доведи его до конца; оно имеет большую важность для здоровья.
Перехожу к другим вопросам.
Ты пишешь, что Иван Ильич хотел 9-го числа послать мне 100 р. Прекрасно. Это значит, я получу деньги завтра или послезавтра. (Денежные письма доходят до рук получателя днями двумя позднее простых.) Как получу, тотчас же отдам 40 р. хозяину и буду говорить с ним о поправке печи в зале и о кухне; но, разумеется, не буду давать ему никаких обещаний, что мы останемся в его доме на зиму; я не буду вовсе касаться и не дам ему касаться вопроса о том, намерены ли мы остаться на нынешней квартире. Печь в зале он, по всей вероятности, велит поправить. Кухня, по всей вероятности, неисправимо дурна. Но ты по приезде сама рассудишь, как поступить относительно квартиры. Я несколько раз бродил по хорошим улицам, разыскивая, не попадется ли хорошая квартира. Не случилось увидеть ни одной удобной.
Относительно Саши все твои мысли, разумеется, и мои.
Получено письмо тебе из Пятигорска; вероятно, от переселившихся туда наших владикавказских родных. Влагаю его в конверт этого моего письма.
Я совершенно здоров. Дела у меня идут хорошо.
Мелькумовы и Хачатуровы (к которым я тоже заходил) и все другие знакомые, каких мне случилось видеть, разумеется, кланяются тебе. -- Да, разгадаешь ли ты, кто Хачатуровы? Или знаешь, что это -- фамилия семейства Зоси?-- Две из сестер Аветова уехали в Москву. Я не опрашивал, где они остановятся, полагая, что видеться с ними не будет у тебя особенно пылкого желания. Впрочем, вероятно, они познакомились с Федосьей Мелькумовной, адрес которой я дал им.
Будь здоровенькая, моя миленькая красавица, радость моя.
Крепко обнимаю и тысячи, тысячи раз целую тебя. Целую твои ручки и ножки, прося тебя, моя Лялечка, довести до конца дело твоего лечения в Москве. Твой Н. Ч.
Каково-то поживаешь ты в Москве?
Вчера я получил от Миши письмо, в котором он говорит, что около 12-го числа выезжает из Петербурга в Астрахань, где будет, вероятно, около 18 или 20 числа, и, быть может, приедет вместе с тобою, если не задержит тебя в Москве доктор. -- Я буду очень рад приезду Миши и, как писал тебе, надеюсь, что он будет доволен мною. Тебе, разумеется, было бы приятно ехать вместе с ним; но, прошу тебя, моя радость, откажи себе в этом удовольствии, предпочти ему серьезный интерес твоего здоровья, -- если понадобится делать выбор, дождись в Москве врача, помощь которого будет очень полезна восстановлению твоего здоровья.
Ныне перед вечером принесли мне повестку о присылке 100 р., которые просила ты Ивана Ильича послать мне. Чтобы отправить уведомление об этом тебе ныне же, я отнесу свое письмо на пароход (и поставлю в счет, приготовляемый для тебя, что и на пристань и обратно ездил на извозчике, заплатил ему 227г Коп., аккуратность дробной цифры устранит всякое подозрение в действительности этого расхода). -- Завтра утром, получив деньги, немедленно отдам за месяц (18 июля--18 августа) хозяину, скажу ему о надобности поправить печь в зале и о неудобстве кухни; ни в какие объяснения о том, намерены ли мы остаться на этой квартире, не буду входить; т. е. постараюсь сделать, как ты велела.
Завтра же пошлю и уведомление Ивану Ильичу о получении денег; прибавлю в письме к нему, что послезавтра пошлю на его имя рукопись.
Андрей Семенович, получив от своего приятеля рыбопромышленника кусок хорошей осетрины, прислал часть этого подарка в подарок мне. Я зайду поблагодарить его. -- Авдотья Петровна просит тебя купить для нее флакон -- или как называется эта посуда?-- флакон вазелина в аптекарском складе Феррейна, где он хорош (как, вероятно, и все продаваемое этим превосходным складом), между тем как в Астрахани, по ее словам, хорошего вазелина нет. -- Но в какой местности Москвы склад Феррейна? Не слишком ли далеко от Лубянки, где ты живешь? Потому, удобно ли будет тебе исполнить эту просьбу? Об этом я не имею понятия. Если окажется удобным исполнить просьбу Авдотьи Петровны, то купи флакон побольше.
Я совершенно здоров. Все у меня здесь идет хорошо.
Дня два тому назад заходил ко мне и посидел часа два вечером Ковров. Он рассуждает о своих театральных делах очень неглупо, так что я вел разговор с ним без скуки.
Понятно, что он, его жена, Авдотья Петровна и Андрей Семенович кланяются тебе.
Прошу тебя, моя миленькая красавица, дождись в Москве своего врача. Этот способ лечения очень полезен.
Крепко обнимаю и тысячи тысяч раз целую тебя, моя миленькая Лялечка. Целую твои ручки и ножки. Будь здоровенькая. Целую и целую тебя. Твой Н. Ч.
Душевно благодарю Вас за доброе исполнение просьб моей жены и в том! числе за присылку мне ста рублей (100 р.), которые получил я ныне.
Завтра отправлю Вам продолжение предисловия к X тому Вебера (первые два листа предисловия послал я вместе с последним куском перевода). Я хвалился, что пришлю все в конце июля; а вот, 17 августа, пошлю только половину. Не стану хвалиться определением дня, когда пошлю конец. Сам в своих мыслях мечтаю однакоже, что пошлю через неделю.
Итак, по крайней мере на целый месяц замедлилась эта моя работа (нет, больше чем на месяц, потому что я рассчитывал кончить предисловие в половине июля). Я отвлекся от работы над Вебером разбором и разработкой материалов для биографии Добролюбова, которую обещал мне издать Кузьма Терентьевич. Мое промедление в работе над Вебером запутывает меня в долг Кузьме Терентьевичу. Думаете ли Вы, что не следует мне затрудняться этим? Я полагаю, что следует. Прошу, уведомьте (не передавая моего вопроса на решение Кузьме Терентьевичу); Вам, по обязанности соблюдать интересы Вашего доверителя, не щекотливо будет дать мне совет, чтоб я не отвлекался слишком долго от работы, платой за которую живу. Получив от Вас этот совет, я найду его справедливым.и поведу работу над Вебером без промедлений.
С истинным уважением имею честь быть Вашим покорнейшим слугою. Н. Чернышевский.
P. S. Прошу Вас сказать мне, не находите ли Вы возможным заняться трудом, о вероятной успешности которого говорил я в письме, относившемся к Вашей личной деятельности.
Каково-то поживаешь ты в Москве? Вероятно стосковалась по мне? Если судить об этом с светской точки зрения, то следует сказать, что твое желание полюбоваться на твоего почтенного сожителя заслуживает полного одобрения: нельзя же в самом деле не находить приятностью смотреть на человека с такими прекрасными манерами, как он. Но обладатели дарований сами не дорожат ими. Потому я полагаю, что ты должна оставаться в Москве, пока дождешься своего врача и доведешь до конца леченье, очень важное для восстановления твоего здоровья; на меня успеешь налюбоваться. Серьезно говоря, я хвалю тебя, видя, что ты терпеливо остаешься в Москве для окончания твоего лечения. Пожалуйста, моя миленькая радость, не поскучай довести его до конца.
Я совершенно здоров. Все здесь у меня идет хорошо.
Во вторник я получил деньги и прямо с почты зашел в магазин хозяина, отдал ему 40 р. О кухне говорил ему не настойчиво, чтобы не возбуждать в нем предположения о решительном желании нашем оставаться на этой квартире. О печи в зале он по первому моему слову сказал, что пришлет хорошего мастера поправить ее. На-днях приедет хозяйка. Ее здоровье поправилось.
Ныне утром я был у сестер Сергея Степановича; оказалось, что уехала только одна (средняя); две другие остались здесь. Баев (торговец лампами), возвратившийся на-днях из Москвы, виделся и долго разговаривал с Сергеем Степановичем; нашел, что он говорит обо всем правильно, как здоровый человек. Вот чудеса-то! Я никак не надеялся, что он оправится от душевной болезни. Хорошо, должно быть, лечили его.
Катерина Ивановна (мать Зоей) перешла жить снова в ту квартиру в доме Хачикова, где жила, когда мы квартировали у Хачикова. Я говорю только о "ей, потому что Мартин Христофорович с самой весны в разъездах: возвратился на несколько дней и уехал с своим хозяином (Путиловым) на Нижегородскую ярмарку. Брат Катерины Ивановны, Артемий Иванович, с которым случилось мне видеться несколько раз, говорит, что Мартин Христофорович получает теперь жалованье, дающее Катерине Ивановне с детьми возможность жить довольно сносно. -- Она летом сильно страдала лихорадкой; поэтому я и заходил раза два навестить ее, потолковать с ней о необходимости соблюдать диету. Теперь она выздоровела.
Будь здоровенькая, моя миленькая красавица Лялечка.
Жду Мишу. Надеюсь, он останется доволен мною.
Крепко обнимаю, тысячи тысяч раз целую тебя, моя Лялечка. Целую твои ручки и ножки. Твой Н. Ч.
Разумеется, все кланяются тебе.
Будь здоровенькая. Обо мне не беспокойся. У меня здесь все хорошо, и я совершенно здоров; говорю правду. Целую и целую тебя.
Начинаю этими словами, чтобы характеризовать Вам, Виктор Александрович, мои понятия об отношениях между нами и принять на себя принадлежащее более опытному другу право советчика. Но советы после; сначала ответ на Ваше милое письмо от 12 августа.
Вы находите надобным сделать редакционное примечание к моей статье. Делайте.
Скажу о ней несколько слов. Она лишь первая в ряду предположенных мною статей о тожестве условий материального благосостояния с требованиями разума и совести. Я дал ей вид особый, цельной статьи, лишь потому, что для обертки журнала законченность статьи в одной книжке "выгоднее прибавочных к заглавиям обозначений: "статья первая", "статья вторая" и т. д. Большинство читателей журналов берут их у знакомых и принуждены читать лишь отдельные книжки журнала, какие успевают добыть, в таком роде: апрель, август, сентябрь, декабрь -- остальные книжки не дошли до рук. Читатели этого разряда огорчаются, видя на обертке "статья вторая", -- первой не было у них в руках, и нет у них уверенности, что дойдет до их рук книжка с "третьей статьей". А этот-то разряд читателей и формирует репутацию журнала. Это люди, читающие не от нечего делать, а по страстной любви к просвещению. Это Вы знаете. Этим я и руководился, рассудив, что надобно разделить ряд моих статей о законах материального благосостояния на статьи, каждая из которых имела бы форму особой, цельной, законченной статьи.
Когда я отделил начало моего трактата от продолжения и послал Вам как особую статью, у меня осталось вдвое больше листов, чем сколько ушло для составления из них первой статьи.
Я посмотрю, повредит ли журналу моя первая статья. Будьте уверен, что я умею судить об этом. Помните, что я опытнее Вас. Прибавлю, что в вопросах об отношениях русской публики ко мне я индиферентен. В русской публике нет людей, которых я считал бы компетентными судьями моим ученым мнениям. Я пишу для европейской публики, а не для русской. Печатаю по-русски лишь потому, что еще не имею возможности печатать по-французски или по-английски с одновременным изданием немецкого перевода (и перевода на французский, если подлинник английский, или наоборот). Я считаю себя имеющим силу содействовать переработке некоторых отделов науки. Основательно ли это мое мнение о себе? В данном случае не это имеет практическую важность для отношений между Вами и мною, а только то, что я имею это мнение. Из того следует: я не могу допустить, чтобы журнал, в который я посылаю статьи, брал на себя суд о их содержании. Возвращаюсь к вопросу о том, пришлю иль не пришлю я в "Русскую мысль" продолжение моего трактата. Мнение русской публики яе затрагивает моего самолюбия ни похвалами, ни порицаниями. Потому я могу судить беспристрастно о том, находит ли публика, что мои статьи не вредят журналу, или думает, что лучше было бы для него не помещать их. Вредить "Русской мысли" я не хочу, в этом, вероятно, Вы не сомневаетесь. Я вижу, требует ли интерес "Р. мысли", чтобы я избавил русскую публику от помещения моих статей в ней. И будьте спокоен: Вам нет надобности судить о том, вредят или не вредят "Р. мысли" мои статьи во мнении русской публики; я беру этот суд на себя, этого должно быть достаточно для Вас.
Прошу Вас не считать этого недостатком уважения к Вам. Речь идет не о моем мнении относительно Вас -- оно само по себе, -- а необходимость моя не признавать ничьего личного суда о моих научных мнениях авторитетным для меня -- совсем иное дело. Кого Вы считаете наиболее авторитетным судьею по вопросам о законах материального благосостояния? Я сказал бы, величайший авторитет по этим вопросам -- Рикардо. Предположим, и Вы выбрали это имя. И предположим, что Рикардо жив. Могу ли я признавать за Рикардо право решения о моих мнениях по этим вопросам. -- Ясно, что не могу. Судья человека, имеющего притязание перерабатывать эту отрасль науки, один: европейская публика.
Беру теперь на себя право старшего, более опытного друга быть советником.
Вы затруднялись напечатать мою статью потому, что в "Р. мысли" были помещены статьи, превозносившие дарвинизм. Ваше затруднение было неосновательно. Журнал не может связывать свою свободу обязанностью держаться мнений, высказываемых его сотрудниками по всем вопросам, не входящим в его программу. В программу учено-литературного журнала не могут входить никакие решения никаких вопросов, кроме вопросов общественной жизни нации. Для него не обязательно признавать или отрицать не то что дарвинизм, а хотя бы даже систему Коперника. По вопросам, не относящимся к текущим делам национальной жизни, журнал того рода, как "Р. мысль", или "Вестник Европы", или "Revue des deux Mondes", или "Fortnightly Review", не может иметь никаких редакционных мнений. Он печатает статьи по ним, но сам остается индиферентен по всяким спорам, не относящимся к национальным делам.
Программа "Р. мысли" недостаточно определительна. Позаботьтесь дать ей более точную определенность; не на бумаге,
1176
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Суббота. 23 июля 1888
Миленький дружочек мой Оленька,
1177
И. И. БАРЫШЕВУ
[23 июля 1888.]
Милостивейший государь, Иван Ильич,
имею честь быть
Вашим покорнейшим слугой Н. Чернышевский.
1178
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Вторник. 26 июля 1888.
Миленький мой дружочек Оленька,
1179
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Пятница. 29 июля 1888
Миленький мои дружочек Оленька,
1180
А. Н. ПЫПИНУ
29 июля 1888.
Милый Сашенька,
1181
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Воскресенье. 31 июля 1888.
Миленький мой дружочек Оленька,
1182
В. Н. ПЫПИНОЙ
31 июля 1888.
Милая Варенька,
1183
А. С. СУВОРИНУ
5 авг[уста 1888].
Милостивый государь Алексей Сергеевич,
1184
И. И. БАРЫШЕВУ
7 и 8 августа 1888 г.
Добрый друг Иван Ильич,
1185
И. И. БАРЫШЕВУ
8 августа 1888.
Милостивейший государь, Иван Ильич,
1186
A. H. ПЫПИНУ
10 августа 1888.
Милый Сашенька,
Милостивый государь Алексей Сергеевич,
1187
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
11 августа 1888.
Миленький мой дружочек Оленька,
1188
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Суббота. 13 августа 1888.
Миленький мой дружочек Оленька,
1189
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Понедельник. 15 августа 1888.
Миленький мой дружочек Оленька,
1190
И. И. БАРЫШЕВУ
16 августа 1888.
Милостивейший государь, Иван Ильич,
1191
О. С. ЧЕРНЫШЕВСКОЙ
Четверг. 18 августа Î888.
Миленький мой дружочек Оленька,
1192
В. А. ГОЛЬЦЕВУ
19 августа 1888.
Добрый друг!